Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Тут Менелай восстал, светлокудрый и гневом пылающий.

Рядом с ним встал Одиссей, Лаэртов сын, умный и стойкий,

«Мы понесём, Агамемнон, веленье твоё без замедля.

Хоть и опасен наш путь, и врагами наполнена Троя,

Воля твоя — наш закон, и отринем мы страх перед риском».

Царь благословил их, и к морю пошли, собравшись на путь свой,

Лёгкая лодка их мчала к стенам троянским надменным.

Море шумело под килем, и чайки над ними кружили,

Солнце сияло над мачтой, но тучи на запад плыли.

Вот и пред ними Дардана твердыня с воротами Скейским,

Башни, как пики, над стенами в небо свинцово вздымались.

В город вошли, не как вражьи послы, но как люди с речами,

И Антенор, старец мудрый, их принял, открыв им жилище.

«Гости, входите свободно, здесь двери открыты достойным.

Пусть отдохнёт ваша плоть, и насытится сердце беседой,

Завтра предстанете вы пред царём Приамом великим».

Пищу и кубки вина принесли им рабы послушанья,

Сели послы у стола и в беседах рассеяли скуку,

И говорил Антенор: «Я вас знаю, как честных и славных.

Ты, Менелай Атрид, был мне ведом ещё при Эвроте,

Ты же, Одиссей, слывёшь хитроумным и дальновидным.

Зло не творили вы сами, но дерзок Парис, мой сородич.

Трудно мне видеть, как мир оказался повержен из-за него».

Ночь опустилась на Трою, зажглись в очагах ярких искры,

Смолкли призывы вождей, и утихли на улицах крики.

Старец радушный гостей проводил к золочёным сиденьям,

Чтобы в покое ночном укрепить их усталые силы.

Долго смотрели они на величие стен Илиона,

Прежде чем слово начать о делах, приносящих тревогу.

Наутро с трепетом в сердце направились к Приаму в чертоги,

Там он сидел, окружённый своими могучими сыновьями.

Встал Менелай и сдержал он гнев свой, бушующий пламенно,

Речь произнёс он спокойно, как подобает послу и герою:

«Ты, Приам, и вы, старцы Трои, народ её славный,

Я — Менелай, супруг той, что похищена сыном без чести.

С братом моим, Агамемноном, мы прибыли мирно и честно —

Пусть возвратится Елена, и будет прощён ваш народ весь».

В зале великом раздался ропот и шум непокойный,

И за покровом пурпурным, что женские скрывал покои,

Бросилась в зал Елена, как с неба Афродита сходит.

К мужу она устремилась, к тому, кого сердце любило,

Словно пленённая лань, что в леса возвращается к стаду,

Слёзы на щеках её плыли, как ручьи по скале каменистой.

«Муж мой, ты жив и пришёл! Уведи меня в дом наш родимый!»

Сердце Менелая билось, меж яростью, болью и счастьем.

Вышел он вперёд, но Парис, безумный от страха и гнева,

Схватил её за запястье, отдёрнул, как вор осквернитель,

Глаз его был мрачен, как ночь, что на город спускается бездна.

«Нет! — закричал он, — она моя, и боги дар сей мне дали!»

Выхватил острый клинок из ножен Парис безрассудный,

Сталь заблистала во тьме, на вождя остриём устремляясь.

Вызов бросая врагу, он стоял, ослеплённый гордыней,

Смертью грозил Менелаю, забыв о законах священных.

Гнев затуманил взор юный, и дрогнули стены покоев,

Мир пошатнулся в тот миг под ударом безумного рока.

Жалобно стонет Елена, но вырваться не было силы,

Пальцы его сжали руку, оставив следы, словно когти.

Менелай же вскочил, как лев, разорвавший цепи,

Руку вознёс над мечом, и лицо его вспыхнуло пламенем.

Но Одиссей удержал его крепко, шепча: «Одержись ты,

Не для сражений мы здесь — мы послы, не воины в битве».

Вышел тогда из собрания Гектор, суровый и доблестный,

Брату сказал он: «Ты срам навлекаешь на род Приамида!

Гость твой в чертогах, а ты поднимаешь на гостя оружье?

Как посмел ты держать свою жену, словно пленницу жалкую?

Если любовь твоя истинна, волю её почитай же —

Пусть сама изберёт, не руками её удержи ты».

Парис молчал, отступив, и лицо его пылом горело,

Гектор же вёл Елену, предав её в руки Андромахи:

«Жена моя, успокой её душу, смятённую тяжко,

В женские вежи отведи, пусть слёзы свои утирает,

Здесь не для жён — мужской это спор, где решается слава».

Так промолвил он, и в зале воцарилось тяжёлое молчание.

К ней подошла Андромаха, за плечи обняв её нежно,

Тихо вела за собой, шепча ей слова утешенья.

Слёзы роняла Елена, на мужа назад озираясь,

Взором молила его, но высокая арка чертога

Скрыла её от мужей, что застыли в немом изумленье,

Взоры свои устремив туда, где исчезла царица.

Гектор же, брата отведши в сторону, слова ему молвил суровые:

«Стыдно мне за тебя, Парис! Ты, кичащийся красотой и отвагой,

С женщиной слабой так поступаешь, словно с пленённой добычей военной!

Если любовь твоя к ней нечиста и основана лишь на желании страстном,

Лучше верни её мужу и мир сохрани, чем держать её в клетке златой.

Вспомни о чести своей, о славе отца и всего дома нашего царского!»

Вспыхнули щёки Париса от слов старшего брата могучего,

Стыд и гнев в нём боролись, но голову всё ж опустил он покорно.

«Я люблю её, брат, – прошептал он. – Но страх тревожит мне сердце,

Что увидев Менелая, она ко мне чувства утратит навеки».

Гектор взглянул на него с сожаленьем и молвил: «Что за любовь такая,

Если в основе её страх лежит, а не вера и не уважение взаимное?»

Но Приам, видя смятение в зале, ударил жезлом о мраморный пол,

И велел продолжать совет, отложив до времени лучшего дела сердечные.

Вновь заговорил он, вперив взор в Одиссея с Менелаем суровый:

«Вспомните сами, ахейцы: когда похищали вы Медею из Колхиды дальней,

Медею, что отца предала, клялась в любви герою эллинскому,

Что взяли вы её силой ли, хитростью – но не вернули колхидцам никогда вы!»

Одиссей, успокоив Менелая, чьё сердце ещё буревело от встречи,

Слово взял и ответил Приаму: «Не сравнивай, царь, несравнимое.

Медея сама сбежала с Ясоном, спасаясь от гнева отцовского,

Но Елена была похищена, когда Менелай отсутствовал в доме,

Гостя приняв Париса, который свято нарушил все законы Зевса.

Как же равными считать деяния, столь разные в сути своей глубинной?»

Тут Одиссей выступил вперёд и голосом твёрдым промолвил:

«Старец Приам, и вы, мужи троянские, мудрые в совете вашем!

Слушайте слово моё, не из гнева оно произносится грозного,

Но из закона и воли бессмертных, владык мирозданья всесильных.

Право нарушено гостя, и Зевс-громовержец взыщет за это нещадно —

Лучше вернуть нам Елену и мир сохранить для обоих народов.

Продолжал он, глаза устремив на собрание, голосом ясным и чистым:

«Чем навлечь на троянцев погибель и ярость Эллады всей грозную.

Войско наше велико, и гнев его страшен, как буря морская бушующая!

Десять тысяч кораблей у нас у берегов ваших стоят чёрнобоких,

Ни одному не спастись из троянцев, коль бой разгорится беспощадный.

Вспомните, как Геракл ваши стены разрушил за ложь Лаомедонта».

Но Антимах, чьё сердце Парис золотым подкупил изобильным,

С места вскочил, и слова его ядом сочились коварным и злобным:

«Что мы внимаем речам этих дерзких ахейских пришельцев неистовых?

Смерть Менелаю! Пусть кровью своей он заплатит за наглость безмерную!

Так мы покажем Элладе, что Троя не знает пощады для недруга!

Вспомните, как ахейцы безжалостно убили друзей троянских!»

Гул одобрения встал среди многих троильцев, возжаждавших битвы,

Но Антенор поднялся, и голос его прозвучал, как набат, разумом полный:

«О, не дерзните, безумцы, поднять руку на послов божественных!

Послы неприкосновенны – они под покровом Зевса-громовержца!

Вспомните, как за обиду послов отмстил Аполлон-дальновержец Лаомедонту!

Мудрость велит нам искать примиренья, а не кровопролитья бессмысленного».

Деифоб грозный воскликнул: «Антенор, уж не другом ли стал ты ахейцам?

Послы — послами, но им не пристало с угрозами к нам приходить!»

Молвил ему Антенор: «Не враг я Трое, но разум имею в совете.

Вижу в Одиссее мужа, чьё слово с делом не знает разлада,

Мудрость ему даровала Афина — не нам отвергать её дары.

Пусть говорят — будем слушать, учась различать правду и ложь».

Мрачно Приам отвечал, сединой бороды величаво качая,

Речам Антимаха внимая и гневом душою пылая:

«Дерзки, ахейцы, слова ваши в стане мужей илионских отважных!

Царь не дрожит пред врагом, словно дуб вековой пред осеннею бурей.

Нет, не видать вам Елены, она под защитой троянцев надёжной,

Мира не будет меж нами, покуда мечи не рассудят наш спор вековечный».

Выше главу приподнял он, сияя величьем властительной силы:

«Светлая дева сама пожелала за сыном моим последовать в Трою.

Здесь пребывать ей вовек, как бессмертные боги судили когда-то.

Смертным законы даны, и не нам изменять их высокую волю.

Битва решит наш исход — приходите под стены священного града,

Встретим мы вас остриём, защищая свой дом и святыни родные!»

Крики троянцев раздались, мечи зазвенели гневливо и громко:

«Смерть им, послам нечестивым! За дерзость расплаты достойны они гордые!»

Но Антенор восстав удержал их руками и словом разумным,

Голос его прозвучал, как набат, призывающий к миру и здравию:

«Остановитесь, безумцы! Не знаете гнева вы Зевса ли грозного?

Послы неприкосновенны – они под покровом богов всемогущих!»

Гектор поднялся тогда, и глаза его грозные блеском сверкали:

«Правду речёт Антенор, и не тронем послов мы священных, как велят боги.

Но и отказ наш твёрд – Елена останется в Трое высокостенной,

Если хотите войны – мы готовы, мечи наши остры и длинны,

Луки тугие натянуты, копья заострённые жаждут битвы кровавой,

Но не скажите потом, что не предупреждали вас троянцы отважные».

Слову его подчинились, хоть недовольство кипело у многих в груди,

Так Менелай и Одиссей покинули Трою с ответом Приама неласковым,

Их не тронули – честь соблюли по веленью богов олимпийских всевышних.

Вновь направлялись к стану, неся весть о грядущем сражении грозную,

Сердцем предчувствуя горе, что войны несут для народов воюющих,

Трои паденье и многих ахейцев конец в чужеземной земле каменистой.

Песнь девятая

Сошлись данайцы и дарданцы

С башен троянских Приам, седобородый, и старцы угрюмые,

Видели, как на просторе флот ахейский чернеет, как буря.

Ветер трепал их хитоны, и бороды, схваченные бронзой,

Очи, видавшие многое, ныне слезились от страха:

«Горе нам, чада мои! За какие грехи нам наказье?

Жертвы ли наши слабы, иль забыли мы долг перед светом?»

Гектор могучий, как гром, отвечал своему государю:

«Полно, отец! Не в слезах ныне суть — но в оружии слава!

Пусть же возьмёт каждый муж наш копьё и щит медноокованный —

Тех ждёт честь и бессмертье, а труса — погибель и срам!»

Парис же, ликом как Геспер, в заре утренней светло сверкавший,

Молвил: «Виновен я, брат! Пусть Менелай меня сразит в поединке!»

Гектор суровый, как гром, устремил на него свои очи:

«Поздно раскаянье, брат! Уж копья стучат у ворот нам.

Не поединком единым решится судьба Илиона —

Скоро падут его башни под грохот смертельной бронзы!»

Солнце, склонившись к закату, залило багрянцем весь город,

Будто предвестием смерти, что грянет под утро сурово.

В это же время в Трое глашатаи по улицам мчались,

Воинам клич возвестив, чтоб спешили на крепостные вершины.

Звоном доспехов наполнились залы дворцов белокаменных,

Матери к персям детей прижимали, безмолвно рыдая.

Девы невесты с молитвой к Афине склонялись в покоях —

Просили богиню хранить женихов в предстоящей сечи.

Страх объял весь Илион, как буря, что с моря приходит,

Жёны троянские волосы рвали, молясь олимпийцам.

Старцы, дрожа, опираясь на посох, к святилищам брели,

Неся благовонья и жертвы к подножию статуй бессмертных.

Дети, не зная беды, с криком за воинами мчались,

Словно за пляской, не ведая, что близка уже смерть.

В пышных чертогах Приама, где кедр благовонный струился,

Гектор стоял шлемоблещущий, рядом — супруга Андромаха,

Нежная сердцем, как горлица, что о птенцах беспокоится чутко.

Вместе они созерцали простор, где Эгей разливался безбрежный,

С миром лазурным сливались волны, в обманчивом блеске покоя,

Будто не грянет беда, не раздастся победный крик смерти.

Вдруг, словно тени ворон, предвещающих бедствия с неба,

Тёмные точки взметнулись вдали над зеркальной водою.

Быстро они превращались в суда быстролетные, чёрные —

Корабли меднолатных ахейцев, плывущих к Трояне с разореньем,

Парус надутый свистел, и корма взрезала волну Посейдона,

И у берега песчаного становились суда без пощады.

Трепет прошёл по плечам Андромахи, прильнувшей к супругу,

Гектор стоял, как скала, лишь чело его сдвинулось хмуро.

«Время настало, – промолвил он, – доспехи мне взять боевые,

Иду на равнине сражаться с врагом, что пришёл погубить нашу Трою.

В битве решится судьба, не в речах и не в мирных советах,

Мужество ныне важней, чем обеты, что дали пред храмом святынь».

Слёзы текли по щекам Андромахи, прекрасной, как лилия:

«О, не иди, мой супруг, не стремись ты к погибели в гневе!

Вспомни о сыне, о мне, кто тебя будет ждать у порога?

Мало ли храбрых мужей у нас в Трое, что станут за стены?

Руку твою я держу, как лань ускользающая в дебрях,

Если охотник с копьём настигает её в перелеске».

Гектор ответил спокойно, как муж, чья душа непреклонна:

«Милая, верь, не ищу я кончины, но чести обязан я Трое.

Если укроюсь в чертогах, как может герой жить с позором?

Это не смерть, а разлука, я вернусь к тебе с лаврой победной.

Ты же молись пред богами, чтоб силы ниспосланы были

Тем, кто с оружьем стоит на защиту троянского рода».

В это мгновенье служанка внесла им младенца на руки,

Астианакт — их ребёнок, подобный рассветному цвету.

Гектор шлем снял, чтобы сын не испугался султана блестящего,

И прижал к себе крепко младенца, как сеятель зреющее семя.

«Спи, мой орёл, — прошептал он, — пока твой отец у пределов,

С копьями бьётся за стены, где ты подрастёшь без печали».

Словно герой из легенды, он шлем вновь возложил на темечко,

Меч к бедру пристегнул, и копьё боевое поднял с наплечья.

Смотрит — а в очах Андромахи слеза, но и вера живая.

Он отвернулся и вышел из зала, где эхо шагов разлилось.

Долго стояла она, не шелохнувшись, в проёме высокого входа,

Сердце её трепетало, как птица, пойманная в сеть между ветвей.

Шепчет она Артемиде, защитнице дев и покоя,

Чтоб уберегла её мужа от гибели в буре кровавой.

«О, ниспошли ему силы в жестоком и яростном бое,

Пусть он вернётся с победой под своды родимого дома!»

Так призывала богиню, взирая на небо ночное,

Тихо роняя слезу на холодный гранит Илиона.

Меж тем к троянским брегам, где волны рычали, как псы без привязи,

Флот аргивян приближался, вёслами пену взметая могуче.

Тысячи рук, как крылья, резали хляби Эгейского моря,

Громом звучали команды, как рёв циклопических глоток.

Щиты и шлемы, и копья сверкали, как пламя Арея,

Ратники сжались, как волки, почуявшие близкую битву.

Застыло всё воинство греков, у бортов кораблей многорядных,

Словно утёсы стояли они, не ступив на прибрежную сушу.

Слово пророка звучало в ушах: «Первый, ступивший на землю,

Жизни лишится тотчас, не снискав ни хвалы, ни победы».

Медлили даже герои, привыкшие смерть принимать на копья,

Тихо дрожали сердца у вождей под бронёй закалённой.

Вышел тогда Одиссей, сын Лаэрта, коварный и дерзкий,

Бросил на берег щит и ступил на металл, не коснувшись песка.

Так обманул он судьбу и пророчество древнее мрачное,

Подвигом этим зажёг он сердца, устыдив всех ахейцев.

Протесилай за ним, несдержавший в себе воинской доблести,

Смело шагнул на песок, и исполнилось рока веленье.

Флот Протесилая нёсся, как туча, набитая молнией Зевса,

В чёрных доспехах царил он, как тень, что над битвой витает.

Гривой шлема сверкал он, латами — точно рассвет на рассвете,

Копьё его дрожало, как змея, почуявшая жертву.

«Я Протесилай!» — воскликнул он, бросившись в бой беспощадный,

Грянул в троянцев, как буря, летящая с хребтов Олимпа.

Протесилай первым ступил на враждебный прибрежный песок,

Рок свой ахейский ведая, в бой устремился он первым.

Итионея пронзил он копьём меж щита и шелома,

Ареста поверг на землю, пробив ему грудь под наплечьем,

Полидора сразил мечом, полоснув, словно молнией, справа,

И Демокуна четвёртым свалил, окропив песок кровью.

Но рок был близок: из мрака взметнулся Гектор могучий,

Встал над убитыми грозно, и ярость его захлестнула.

«Мщенье!» — воскликнул он грозно и дротик метнул в ахейца.

В шею вонзился он — и дыханье замерло в теле героя.

Так Протесилай пал, но вошёл в златословные песни —

Первый, кто жизнь положил ради славы Эллады бессмертной.

Старцы вещают: когда пронеслась эта скорбная весть,

Первым коснувшийся брега исполнил предсказанный жребий.

В горьких слезах Лаодамия молит бессмертных в чертогах:

«Дайте увидеть супруга на миг!» — и услышана богом.

Сжалился Зевс, и Гермес из Аида, из тьмы бесконечной,

Тень выводит к жене для свиданья, что будет не вечно.

Три лишь часа им дано, чтобы нежность и боль разделить,

Снова коснуться руки и о вечной любви говорить.

«Милый, зачем ты спешил?» — вопрошает она, замирая.

Он же глядит на неё, тихим светом в очах догорая.

Время песком утекло, и Гермес забирает героя,

Снова во тьму уходя, за собою врата затворяя.

Пусто в покоях её, лишь холодная тень на стене,

Образ из воска она создаёт, как в несбыточном сне.

Шепчет ему о былом, словно статуя может ответить,

Лик изваяв из воска, чтоб в нём дорогие черты заприметить.

Но не заменит кумир теплоты дорогого дыханья,

Сердце болит от тоски и немого в ночи ожиданья.

Гневный отец увидал, как она пред кумиром склонилась,

Бросил в огонь изваянье её, и пламя взвилось над домом.

«Вместе навеки!» — вскричала она, устремляясь в костёр,

Смерть приняла, завершая печальный и долгий свой жребий.

Души слились в небесах, где не властны ни боги, ни люди,

Вечный покой обрели в бесконечном и светлом союзе.

Видя паденье героя, как львы, завыли ахейцы,

Ринулись бурей на берег, щиты сомкнув, словно утёсы.

Дротики, словно леса, взметнулись навстречу закату,

Мечи сверкали, как молнии, жаждая крови враждебной.

Строй их, как скала, продвигался, гремя и сметая всё,

Громом копий звучал он, как голос Кронида могучий.

Со стен троянских камни катились, как град от Кронида,

Стрелы, как туча, затмили весь свет благосклонного Гелиоса.

Копья впивались в щиты, словно осы в древесную кору,

Алая кровь струилась рекой по земле благородной,

Что поутру была чистой, как снег на вершинах Олимпа.

Стоны и рёв воинов плыли в напевах Ареса жестоких.

Сошлись рати, как волны, что бьются в утёсы при буре,

Гнева Посейдона вихрь вздымал над пылью златистой.

Топот ног, как подземный гул, возносил до небес прах,

Где бессмертные, пируя, глядели на битву с волненьем.

Знамена рвались и трепетали, как парус в грозе,

Шлемы горели, как звёзды, упавшие в жар мирового пекла.

Берег бурлил от сраженья: троянцы с оружьем на взмахе

Вышли стеной, защищая границы родимой твердыни.

Впереди всех шёл Гектор, в шлеме, как пламя развеянном,

Щит его был, как скала, и копьё подобно удару титана.

Он вёл бойцов, как вожак, что ведёт за собою волков,

Тех, кто не ведал ни страха, ни милости к сыновьям Аргоса.

Копья летели, как снег из ладоней Хионы-богини,

Стрелы жужжали, как пчёлы, покинув гнездо под ударами.

Кровь Протесилая ещё не остыла в пыли под ногами,

Ахилл, подобный огню, уничтожал тевкров ряды беспощадно,

Гектор, как буря, летел, сокрушая железные стены:

«За Трою!» — звал он, и эхо звучало до мрака Стикса.

Щит о щит ударялся с грохотом, будто Кронид разразился

Молнией резкой, пронзив небеса и поля Илиона.

Мечи сверкали, как молнии, разя сквозь броню медножёлтую,

Сотворённую Гефестом, богом ковки и ярости пламя.

Крики сражённых звучали, как вой умирающих волков,

И кровь текла багровая, рекою в песок поглощаясь.

Гектор, Приама сын, сверкал, подобный воителю-богу,

Шлем его гривой метался, броня была ярче созвездий.

В вихре носился герой, направо и влево разя беспощадно,

Копьём длинным, могучим, сражая мужей ахейских.

Всякий, кто встал на пути, упадал, словно колос под серпом,

Кровь их в землю текла, напояя пески и былины.

Среди данайцев не было равного Гектору в силе,

Лишь Аякс Теламонид мог бы стоять пред героем.

Высок он был, как скала, и щит его был как скала же,

Щит семикожный держал он, от стрел защищая народ свой.

Сшиблись они, как медведи, в лесах дремучих враждуя,

Словно за мёд сражались, рыча и терзая друг друга.

«Аякс, потомок Теламона, — молвил герой троянский, —

Ныне решим мы судьбу, кому победу даруют бессмертные.

Ляжешь ты здесь, и кости твои псы мои растерзают,

Или паду я, пронзённый тобой, и вступлю во дворец Аида!»

Так говорил он, копьё потрясая, сверкающее ярко,

Аякс же, молча взглянув, отвечал голосом твёрдым:

«Гектор, владыка троянцев, не внемлю словам я пустым.

С детства учился я в бою не страшиться ни смерти, ни боли.

Многих сразил я врагов в поединке и в битве кровавой,

Многих и ты погубил из числа аргивян благородных.

Ныне мечами решим мы, кто будет лежать под землёю,

Чтобы потомки узнали, кто в силе и доблести выше!»

Молвил и метнул копьё, налегая всей тяжестью тела, —

Гектор уклонился проворно, дротик просвистел над плечами,

В землю вонзился глубоко по древко, вздымая клубы пыли.

Враг не медлил: метнул он копьё в Теламонида мощного,

Щит семикожный удар принял — дрогнул, но выдержал с грохотом,

Медь зазвенела о кожу, и искры ярко взметнулись.

Долго боролись герои, никто не мог одолеть другого.

Пот, как ручьи по утёсам весенним, струился по мышцам.

Жилы вздувались на шеях, напрягшись, как крепкие снасти.

Сила сдерживала ярость, не ведали страха и смерти,

Жаждали оба лишь славы, бессмертной, как сами бессмертные,

В песнях, что Музы поют у подножий высокого Олимпа.

Тут небеса зазвенели, и Зевс пророкам воззвал вдруг:

«Вот они — лучшие мужи, дерзнувшие бросить вызов судьбине.

Жаль их, ведь рок непреклонен, падут они, как и прочие:

Гектор — от рук величайшего, Аякс — от мрака безумья.

Всё же среди смертных нет тех, кто выдержит тяжесть победы,

Ибо лишь боги одни над судьбою и временем властны».

Артемида взирала, и тихо слеза покатилась по лику,

Жаль было ей обречённых, и гибель их сердце пронзала.

Скорбно, как месяц ночной, созерцала доспехов сиянье,

Ветер затих над равниной, внимая дыханью бойцов.

Смерть уже тенью легла на чело благородных героев,

Словно туман, что скрывает вершины в предутренний час.

Вот сошлись на равнине они, два титана в кровавом сраженье,

Словно две горные кручи, что в бездну обвалы бросают.

Диомед, сын Тидея, чей дух не страшился погибели грозной,

И Эней на конях, что ведом был Кипридой прекрасной.

Там, где смерть, словно жница, косила ряды без разбора,

Где Арес ликовал, упиваясь стенанием смертных.

Пыль до небес поднялась, заслоняя сияние солнца,

Дрогнула почва под шагом героев, как в гневе Кронида.

Боги с Олимпа сошли, чтобы видеть великую сечу,

Спор двух мужей, чьи деянья достойны божественных песен.

Лишь увидал Диомед пред собою героя Энея

На знаменитых конях, что от племени Троса велись.

Словно на лань из засады взирает лев, жаждущий крови,

Так и Тидид закричал, обнажая свой меч искромётный: