Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Владислав Бовин

Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Предисловие

Многие из нас в детстве читали эпосы. Пушкин восхищался «Энеидой» Вергилия, многие авторы фэнтези вдохновлялись «Песнью о Нибелунгах», кто-то зачитывался «Песнью о Роланде», а почти каждый знает «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

С произведениями Гомера я познакомился уже в сознательном возрасте — решение было спонтанным, но впоследствии оказалось для меня определяющим. С детства меня привлекали мифы Древней Греции: подвиги Геракла, образы олимпийских богов, судьбы героев. Прочитав сначала «Илиаду», а затем «Одиссею», я был поражён масштабом повествования, силой поэтического языка, трагизмом и величием изображённых судеб.

Однако почти сразу возникли вопросы.

«Илиада» повествует о десятом годе осады Илиона — но что происходило до этого? Да, поэма упоминает причины войны и отдельные предшествующие события, однако целостной картины они не дают.

«Одиссея» начинается уже после падения Трои — и вновь остаётся значительный промежуток, о котором мы узнаём лишь фрагментарно. Между двумя великими произведениями словно существует разрыв, скрывающий важнейшие звенья общей истории.

Стремясь увидеть Троянскую войну как завершённый эпический цикл, я обратился к источникам и узнал о других поэмах, входящих в так называемый Эпический цикл: «Киприях», «Эфиопиде», «Малой Илиаде», «Разрушении Илиона», «Возвращениях» и «Телегонии». От них сохранились лишь пересказы, краткие конспекты, фрагменты и упоминания у позднейших авторов.

Тогда возник вопрос: возможно ли, опираясь на сохранившиеся свидетельства, реконструировать утраченные части цикла и представить события Троянской войны как единое последовательное повествование?

Так появилась эта работа.

Её задача — синтезировать известные античные источники и различные версии древней традиции, соединяя их в цельную композицию. Там, где свидетельства расходятся — например, в описаниях гибели отдельных героев или последовательности событий, — я стремился найти художественное решение, позволяющее учесть существующие трактовки, не разрушая логики повествования. Такой подход потребовал внимательной композиционной работы и бережного отношения к деталям.

Особое место заняла работа над формой. Освоение гомеровского гекзаметра потребовало значительного времени и дисциплины, однако сохранение эпического ритма было принципиально важно. В эпосе содержание и форма неразделимы: ритм создаёт ощущение древности, торжественности и судьбы.

Важно подчеркнуть, что эпос не является строгим историческим документом. Даже «Илиада» и «Одиссея» содержат анахронизмы, смешение эпох, гиперболы и активное участие богов в судьбах людей. Поэтому целью данной работы было не буквальное восстановление истории, а сохранение духа эпического повествования — его масштаба, трагической глубины и ощущения предопределённости.

Имя Гомера в тексте используется как условное обозначение автора традиции — без углубления в дискуссии о его историчности, которые требуют отдельного исследования.

После «Киприй» следует «Илиада», после «Возвращений» — «Одиссея». Настоящая книга соединяет утраченные звенья этого цикла и представляет Троянскую войну как завершённую эпическую историю — от её истоков до финала эпохи героев.

Киприи

Песнь первая

Судьба Геи

Муза, воспой мне о древних истоках поэм многославных,

С часа, как Эрида метнула плод золотой меж богинь.

Хитрая Киприда тогда узел судеб роковой развязала,

В час, когда юный царевич вернулся к отеческим стенам,

И из чертога царя увозил он прекраснейшую между смертных,

Гнев пробуждая в сердцах и готовя великие войны.

Рать собирали вожди, наполняя суда быстроходны,

Долго по водам блуждали они к берегам илионским.

Так десять лет пронеслось в сраженьях под гордою Троей,

Многих героев отважных Аид поглотил ненасытный.

Слёзы и кровь пролились, сокрушая великие царства,

Так начиналась беда, что в веках не забудут народы.

Поведай о Гее, что ношу несла в сокровенных недрах.

Люди, как листья древесные, землю стремились терзать.

«Доколе, владыка? - воскликнула Гея, стеная в отчаяньи, -

Сыны мои, словно черви, нутро моё роют без жалости!

Смертью дыша, они множат раздоры и кровью кропят мои нивы,

Тяжесть их дел нестерпима, молю, облегчи моё бремя!»

О, как стонала земля, многодетная матерь творений!

Словно под тяжким ярмом изнывающий бык на пашне,

Поле взрывал под свистом беспощадной и гневной плети.

Словно дуб исполинский, что буря исторгла с корнями,

Корни свои обнаживший, питавшие влагой истоки.

Словно лев, чьё могучее сердце пронзила стрела роковая.

Священные горы Олимпа под тяжестью градов склонились,

Что воздвигали цари в ослеплённой гордыне безумной.

Реки, мутнея, струились от судов, что неслись быстроходно,

Бороздили их воды, к далёким стремясь направлениям.

Лес вековой рассекали секиры из меди сверкающей,

И падали наземь стволы, что века простояли несгибно.

Звери лесные бежали в пустыни, в ущелья безводные,

Скрыться старались от ловчих, чья жажда пылала кровавой.

Птицы взмывали к зениту, где воздух прозрачен и чистый,

Но и туда долетали стрелы, неся в острие смерть.

Рыбы искали спасенья в пучинах морей непостижных,

Но и туда опускались сети, неся с собой горе.

Гея, земля, всетворящая, матерь богов и героев,

Собралась вся в себе, как ратник пред бурной сечой.

Так воззвала к Крониду, владыке перунов и молний,

Слёзы струя, что реки питали и вспучили воды.

Голос её был как гул подземный, дробящий утёсы,

Что низвергает скалы и рушит твердыни людские.

«О, Громовержец, чья власть распростёрлась над бездной небесной!

Ты, чей глас от края до края вселенной гремит непрестанно!

Ты, чей взор пронзает земные и морские глубины!

Взгляни на муки Земли, что вскормила и вас, олимпийцев!

Видишь, как множатся люди на лоне моём плодородном?

Как заполняют долины, и холмы, и склоны священные?

Видишь, как рубят леса, что были и славой, и кровом?

Как разрывают утробу мою, добывая металлы?

Как возводят грады, где прежде бродили лишь лани?

Как замутняют ручьи, что струились, как слёзы с небес?

Как убивают зверей и птиц, что жили в моей утробе?

Как попирают святыни надменным дыханьем своим?»

«Сжалься, Кронид Многомощный, над матерью, скорбью объятой!

Дай избавленье от бремени, что гнёт меня в прах!

Если ж не внемлешь ты стенаниям моим и мольбам не внемлешь —

Не удержу я поток, что в глубинах созрел безвозвратно,

И обрушусь, как лавы поток, унеся с собой жизни и зёрна.

Пусть же погибнет земля, если гнев твой не смолкнет вовремя!»

Так говорила Земля, и вздымались хребты от рыданий,

Море стонало в ответ, сотрясаясь от боли безмерной.

Реки, слёз её жгучих преисполнясь, бежали к пучинам,

Источники в страхе застыли, где бездна земная зияла.

Люди, в смятении бросив дома, молили о милости неба,

Ибо гнев, поднявшийся из недр, достиг звёздных чертогов.

Зевс же, воссев на престоле из злата и кости слоновой,

Выслушал речь её скорбную, думой объят беспредельной.

Брови, как тучи пред бурей, сомкнулись над зорким оком,

Молнии вспыхнули ярко во взоре, пронзающем бездны.

Громы, как сердце его, застучали в груди величавой —

Рокот их эхом прошёлся по сводам небес хрустальным.

Долго молчал он, как будто судьбы взвешивал на весах,

Где чаши — жизнь и погибель всего, что земля породила.

Боги, трепеща, затаили дыханье, боясь нарушить

Тишину, что повисла меж звёзд, как покров савана чёрный.

Ветры замерли, море стеклом затвердело в тревоге,

Даже эфир не дрожал, ожидая решенья великого.

Вдруг, потрясая кудрями, что львиной гривой вились,

Кивнул он — и эхо ударило в бездны мрачного Тартара.

Речь прогремела, как гул, рождённый в утробе хаоса:

«Слышал я стон твой, Земля, породившая даже бессмертных!

Вижу, как люди, забыв свой удел, преступили все меры:

Рубят священные рощи, и рвут твои недра с алчностью!

Вижу я бремя твоё — нестерпимо, тяжело, горестно,

Что возложили на плечи тебя поколенья бессчётные.

Люди, рождённые славить бессмертных, ныне в гордыне

Превзошли даже титанов, что небо хотели низвергнуть!

Рубят леса вековые — обители нимф быстроногих,

Роют глубины, где кровь твоя — рудою струится живой.

Воды священные мутят судами, златом гружёными,

Рыбу ловят в морях, что синели свободой некогда.

Зверя лесного гонят, как жалкую жертву презрения,

Птицу сбивают стрелой, уподобясь демонам алчным.

Всё истребляют вокруг, как саранча, что жрёт без остатка —

Нет им предела в жадности, нет уваженья к святыням.

Должно умерить их род, чтоб вздохнула Земля свободно,

Чтоб зашумели леса, и звери вернулись в дубравы.

Чтобы ручьи серебристые снова струились, как слёзы,

Рыбы плескались в волнах, а птицы пели в ущельях.

Чтоб святыни забытые ожили под сенью оливы,

И ветра шептали бы песни, славя творца мирозданья.

Войны пошлю я в великие грады, что к небу вздымаются,

Башни их, словно титаны, дерзают достать до Олимпа.

Глад и чуму я воздвигну, и стихии разбужу гневные —

Огонь, и воды, и ветер снесут их гордые храмы.

Пусть сами падут, не ведая меры, забывшие святыни,

И в прахе падёт человек, что поставил себя над богами».

Молвив, призвал он Фемиду, блюстительницу правды суровой,

Вечно у трона его восседающую в сиянье нетленном.

Волю свою запечатлеть в скрижалях судьбы неизменной

Он повелел — и явилась дева в ризах, светлее эфира,

С весами златыми в дланях — мерилом закона и правды,

Что без обмана и кривды вершили судьбы вселенной.

В белом одеянии, чистом, как снег на вершинах Парнаса,

С волосами, что струились, как воды Кастальского ключа,

С очами, глубже озёр, что таят в себе тайны веков,

С устами, что истину рекли, как родник среброструйный —

Так предстала Фемида пред Зевсом, чей гнев потрясал миры,

Низко склонив свою главу, начала речь голосом твёрдым:

«Кронид, многомудрый владыка земли и небес лучезарных!

Что повелишь ты рабе, смиренно стоящей пред троном?

Какую судьбу назначаешь ты смертным, что землю терзают,

И самой Гее-праматери, чьи стоны достигли Олимпа?»

Зевс промолчал на мгновенье, но молвил в ответ, исполненный силы:

«Внемли, о Фемида, услышь, что судьба людей и богов здесь!

Древнее помню пророчество, что Прометей мне поведал,

Тайну великую, страшную, Зевсу сокрытую прежде:

Если Фетида, богиня морская, родит от владыки Олимпа,

Сын её мощью затмит отца и низвергнет с престола Кронида,

Как я низвергнул Кроноса, правившего в годы титанов,

Чтобы престол мой стоял нерушимо и мир не пал в бездну.

Фетиду свяжу я со смертным, героем, прославленным в битвах.

Среди потомков Эака, что царствовал некогда в Эгине,

Пелей, доблестный воин, супругом богини пребудет.

Их же союз породит героя, чей свет озарит поколенья,

Славой бессмертною будет увенчан, но смертью отмечен.

Так предрекли это мойры, прядущие нити людские.

Дочь среброногую старца Нерея, владыки пучины,

В жёны герою даю, и союз их родит исполина.

Смертный родится от них, превзошедший величьем живущих,

Быстрый ногами, чья слава затмит и богов, и потомков.

Рать поведёт он судов к Илиону, высокому граду,

Крепости древней, которую Трос воздвигал с Илом когда-то.

Тысячи падут от разящего жала копья его меткого.

Вспыхнет война по воле моей и пожрёт многолюдные царства.

Бремя Земли облегчая под ношею тяжкой великой,

Миропорядок верну я, разрушенный злобою смертных.

Волю мою не изменит ни бог, ни титан, ни бессмертный!»

Так рек Кронид, чья эгида гремит, словно волны морские.

Фемида склонилась, приняв приговор непреложный,

Вписала его на скрижали, что Древо великое держит.

Скрижали, которые Стикс омывает, река нерушимой клятвы.

Так совершилась судьба земли, что страдала под бременем скорби,

И всех, кто живёт под солнцем, чей путь отмеряется с детства,

До мглы Аида, где тени блуждают в печали безбрежной.

Зевс восседал на престоле, кивнув величаво главою,

Что колыхалась под кудрями, словно львиная грива во гневе.

Тотчас призвал он Гермеса, вестника быстрого, крылатого,

Что меж бессмертными и смертными, будто бы ветер, скользит.

Громовержец промолвил, и голос его, как лавина,

Эфир потряс: «Гермес, сын мой! Неси эту весть небожителям:

Пусть все явятся на Пелион, где леса шелестят с Хироном,

Чтоб чествовать брак Пелея с Фетидой, владычицей моря.

Дочь Нерея, чьё лико затмевает волну прибоя,

Станет женой герою — и родится от них дитя,

Что копьём потрясёт миры, сокрушая твердыни и грады.

Пусть же явятся в злате, неся драгоценные дары!»

Гера, услышав, сжала кулак — ей не нравилось это решенье,

Аполлон же, играя стрелой, усмехнулся сдержанно:

«Брак?.. Интересно, чем завершится затея Кронида!»

А на Пелионе, в пещере, где мхи и тенистые своды,

Хирон коптил мясо, готовя угощенье для пира,

Ждал он Пелея-героя с Фетидой, грядущей женой.

Зевс же к Гермесу вестнику рёк, быстрокрылому сыну:

«Мчись же скорей к Пелею, что в славной Фтии обитает.

Весть донеси ты ему — он с Фетидой, богиней морскою,

Дочерью дивной Нерея, по воле моей обручится.

Ты же, посол быстроногий, помоги ему в деле великом,

Чтоб совершился союз, и был славен навеки средь смертных.»

Так повелел он — и Гермес, надев на стопы сандалии,

Что по воздуху носят его быстрее, чем дышит Борей,

Шлем на главу он возложил, и жезл, что усыпляет смертных,

Взял он в десницу свою — и ринулся вниз, как стрела,

Что изогнулася, сорвана вдруг с натянутой тетивы,

Иль как мысль, что скользит от края до края вселенной, —

От льдов Гипербореи до зноя песков южнокрайних.

Песнь вторая

Пелей и Фетида. Рождение героя

Долы пройдя и хребты, и моря, что шумят в отдаленье,

Мчался Гермес, вестник Зевса, сквозь бури и тучи густые.

Вот и Фессалия, край, где колосья под солнцем желтеют,

Где мирмидонцы, как львы, под вождём благородным сражались.

Сын Эакида, чей род от Кронида ведёт зарожденье,

Славный Пелей, чьё величье чтут и ахейцы, и фтийцы.

В долине под дубом, что грозам бросал вызов веками,

Пасли коней мальчуганы, чьи гривы, как вихри, вздымались.

Средь них Калидор, расторопный слуга, устремился к посланцу,

Путь указав ко дворцу, где Пелей восседал перед людом,

Мудрость являя и правя законы, прочнее железа,

Там, где в чертогах его вершились судьбы державной Фтии.

Вестник бессмертных богов опустился к высокому дому,

Смертным очам не открывшись, вошёл он в палаты златые,

Где мирмидонский владыка сидел меж старейшин почтенных,

Правду судил он народу, как доблестный царь и воитель.

Принял он образ Менетия, Актора славного сына,

Друга Пелея, с которым делил он и славу, и горе.

«Радуйся, славный Пелей, царь мирмидонцев могучих!»

Так обратился Гермес, облик обманный явив осторожно,

Голос понизив до шёпота, будто хранитель великой тайны:

«Выйди во двор, о владыка, есть дело, тебя ожидает.

Весть я принёс не для всех, не для слуха толпы или стражи:

Муж из далёких краёв пожелал говорить с тобою».

Встал Пелей, извинившись пред старцами, мудрыми в совете,

Вышел из зала широкого, полный тревожного чаянья.

С мнимым Менетием вместе прошёл он под сень виноградов,

Думая в сердце своём о посланнике странном, таинственном.

Там среди лоз виноградных внезапно сменился пришедший -

Встал пред Пелеем Гермес, быстроногий посланник бессмертных.

С жезлом в деснице явился, которым смиряет он смертных,

Светом небесным сияя, подобно звезде предрассветной.

«Здравствуй, Пелей, сын Эака, тебе я вещаю от Зевса,

Славный герой, чья судьба переплетена с волей бессмертных!»

Но усомнился Пелей в словах, чуя хитрость и тайну -

Речь Аргоубийцы узнал, что всегда изворотлив и скор.

Тут улыбнулся Гермес, не скрывая лукавой усмешки,

Вновь воссиял красотой неземною и вестничьим жезлом.

«Вижу, узнал ты меня, о Пелей, проницательный смертный!

Я Гермес, Зевса посланник, и тайну тебе возвещаю:

Что суждено тебе с Фетидой, богиней морскою, сочетаться,

Ибо такова воля Кронида, владыки бессмертных богов».

Пелей же, трепетный сердцем, ответствовал Аргоубийце:

«О Гермес, вестник бессмертных, скажи мне, за что я избран?

Сколь под широким эфиром живёт мужей благородных,

Больше свершивших деяний, чем я, незначительный смертный.

Чем заслужил я столь великую милость бессмертных владык?»

Скорбь и сомненье в груди у героя невольно вскипели.

Тут улыбнулся лукаво Гермес, продолжая беседу:

«Ратной твоей доблестью Зевс восхищён без сомненья,

Славой, что ты среди греков добыл многолетним усердьем.

Мойры уже золотую прядут нить твоей судьбины -

Брак тебе, смертному мужу, с богиней морской предначертан.

Сын твой великий затмит всех героев на поприще ратном.

Фетидой, дочерью древнего старца Нерея святого,

Что серебристой стопой рассекает пучины морские.

Ты должен взять её в жёны - такова Громовержца воля,

Ибо пророчество есть, что исполнится в срок неизбежный.

Зевс уступает её, опасаясь паденья Олимпа,

Власть сохраняя свою над миром и сонмом бессмертных.

«Как же? - воскликнул Пелей. - Я ведь смертный, простой человек,

А она - богиня морская, дочь старца Нерея великого!

Как мне к ней подойти? Как осмелюсь промолвить хоть слово?

Род наш не равен, и доля различна у смертных и вечных».

Страх ледяной пробежал по хребту благородного мужа,

Думы тяжёлые сердце его в тот же миг охватили.

Молвил на это Гермес, Аргоубийца прославленный:

«Слушай меня, Пелей, и внимай наставленью разумно.

Может, Посейдон поведал, а может, забыл я об этом,

Или Хирон, старый друг мой, шепнул мне однажды на ухо.

Может, Протей, принимавший бесчисленно разные формы,

Как укротить научил красоту, что подобна волнам беспокойным.

Ты же укройся в пещере меж скал и морских обломков,

Жди, когда будет одна, утомлённая лёгкой забавой.

Фетида ляжет на берег, расчёсывая длинные власы,

Златом сверкая, прелестью тела сияя в покое.

Бросься к ней быстро и смело, держи её крепко в объятьях.

Пусть не пугает тебя её гнев и холодное море.

Хоть и начнёт она козни, ведь в обманах она искусна,

Форму изменит свою: станет зверем и пламенем грозным,

Вихрем безумным, змеёю, водою текучей и быстрой,

Львом устрашающим станет пред взором твоим многократно.

Ты же не дрогни душою от образов страшных и грозных,

Крепче держи её в хватке, не отпускай и не бойся.

Долго она будет биться, меняя обличья бесчисленно,

Но утомлённая встанет в своём настоящем обличье

И произносит: “Зачем ты терзаешь мне тело, жестокий?

Кто научил тебя, смертный, держать меня столь неотступно?”

Ты же ответь ей тогда: “Ни огонь, ни вода не разрушат

Силы любви, что связала сердца повелением мойры”.

«После женися на ней, как велит священный обычай,

Свадьбу сыграйте свою на вершине высокого Пелиона.

Боги сойдут на ваш пир и почтут благородный союз ваш.

Сын у вас будет - герой величайший средь смертных земных,

Он превзойдёт даже отца и прославится больше предков,

Имя его сохранится в преданьях грядущих столетий.

Будет он, словно лев, и могуч, и отважен, как буря,

Быстрый, подобно орлу, в сражениях славу стяжает.

Даже бессмертных смутит он великою силой и духом,

Мудр и свиреп будет в битве, в походе и в каждом сраженье.

Слава о нём пронесётся сквозь годы в далёкие страны,

Память о нём сохранится во мгле поколений грядущих».

Так говорил Аргоубийца, посланник богов быстрокрылый,

А изумлённый Пелей лишь внимал, поражённый речами.

Снова слова подступали к устам его жадным к вопросу —

Но пред ним не было бога, лишь ветер, что шевелит листья,

Тонкий амброзии запах витал над равниной прохладной —

Знак, что здесь был олимпиец, но снова исчез меж эфиром.

Долго стоял он в смятенье, словно во сне пробуждённый,

Не постигая до конца, что случилось с ним в этот день судьбоносный.

Сердце его колотилось от волнения, мысли метались,

Ум не способен был сразу вместить всю важность услышанного.

Но возгорелось в груди его сердце желанием жарким,

Увидеть нимфу морскую, богиню среброногую светлую.

Вскоре Пелей, вдохновлённый любовью, отправился к брегу,

Где средь пещер и утёсов, омытых пенистым морем,

Ждала его роковая встреча с прекрасной богиней,

Той, что судьбой предназначена стать его верной супругой,

Матерью сына великого, чья будет слава безмерной,

Чья доблесть станет легендой для многих грядущих поколений.

Дочери старца морского, нереиды, резвятся беспечно.

Там он увидел Фетиду, прекрасней которой не знали

Ни среди смертных, ни даже средь вечных богинь Олимпийских.

Сердце его запылало огнём неземной, жаркой страсти.

Возжелал он всем сердцем исполнить наказ Громовержца,

Дабы судьбы исполненье свершилось по воле бессмертных.

Но не желала Фетида союза с мужем смертным —

Брак ей предрёк лишь печальный конец и лишенья:

Ведь предрекли ей, что сын, рождённый от смертного мужа,

Должен погибнуть в бою, хоть и будет славой увенчан.

Зная о том, что Пелей её ищет у кромки прибоя,

Стала она ускользать, избегая встречи с героем.

Стремилась укрыться от мужа, любовью к ней воспламенённого,

В бездну пучин погружаясь иль в скалы средь бурных валов,

Или в расселины камня, где эхо лишь пело в ответ ей,

Или во мрачные гроты, где тьма безраздельно царила.

Но взор Пелея, как молния, всюду её настигал неуклонно,

Вслед за богиней ступал он, ни разу не сбившись с дороги.

Средь скал, где с грохотом бьются валы об утёсы седые,

Где древний камень покрыт от времён густым зелёным мхом,

Замыслил Пелей, обуздавший пылавшую в сердце тревогу,

Загнать её в дом, что из камня стоял, тесноватый и тёмный,

В место, откуда бежать ей уже не дано было боле,

И, словно тигр, он метнулся вперёд, чтоб её удержать там.

В разные облики быстро меняясь искусством волшебным,

Фетида стремилась спастись от объятий настойчивых мужа.

Вот обратилась сперва в языки бушующего пламени,

Жар обжигающий вырвался вихрем из недр огневых.

Но не отпрянул Пелей, не устрашился огненной силы,

Смело шагнул он вперёд, невзирая на жгучие раны.

Знакома богам была стойкость героя, и волны морские

Тотчас умерили пламя, спасая от гибели смертного мужа.

Видя, что пламя уже не спасает её от погони,

В воду текучую нимфа стремительно перевоплотилась,

Между перстами Пелея стекая, как горный поток.

Но не сдавался герой, удержать её силой стремясь он.

Воду удерживал крепко, и вновь появлялась Фетида

В облике девы прекрасной, тщетно стремясь ускользнуть.

Трижды меняла она свой облик, и трижды являлась,

Тут воскликнула нимфа: «Зачем ты терзаешь мне тело?

Кто научил тебя, смертный, столь неотступно и дерзко

Следовать всюду за мною, презрев и богов, и стихии?»

Но неизменно герой сохранял непреклонность в решеньи.

«Ни пламя, ни влага любви не разрушат!» - воскликнул Эакид.

Так говорил он, сжимая богиню всё крепче в объятьях.

Сила его оставалась, как скалы морские, несокрушимой,

И удержала прекрасный и дивный облик богини,

Что порывалась бежать из объятий героя могучих.

Вдруг обернулась богиня свирепым львом разъярённым,