Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Боги, быть может, суд справедливый явят в ответ ему сами».

Виден корабль одинокий, как лебедь, блуждающий в море,

Сын Мигдалиона сошёл пред ахейским собранием славным:

«Вот я от старца-отца и киприотов отважных явился.

Чтит Менелая Кинир, но и с Приамом в дружбе он старой.

Флот задержали лишь волны морские и буря ночная,

Ждите прихода судов, коль утихнет разгневанный Понтий».

Но Одиссей хитроумный, познавший немало коварства,

Взором пронзил корабельщиков, слову чужому не веря.

К братьям Атридам воззвал он: «Владыки, дозвольте проверить,

Что за дары от Кинира сокрыты в судах привезённых».

Сорок и девять горшков извлекли они, полных насмешки,

Глины куски, что суда и мужей повторяли по виду.

Агамемнон вскричал, и пламень во взоре его засиял:

«Так вот каков царь Кипра! Насмешка над честью ахейцев!

Он посылает игрушки, а требует места за столом!

Пусть его медь обратится в прах, а позор его — в песню!

Пусть воспоют его воины, как он глиняным флотом сражался!»

Сын Мигдалиона стоял, молча сгорая от стыда и страха.

Но вот с юга явился флот — как буря из Кносса древнего,

Сотня судов чёрнобоких, и во главе Идоменей,

Сын Девкалиона, славный потомок Миноса судии мёртвых.

Вышел он гордо на берег, и броня его пела под солнцем.

«Вот тебе Крит, Агамемнон! — молвил он твёрдо и ровно. —

Сотня судов, сто героев, и каждый из них не дрогнет!»

«Я не пришёл как вассал, не склоню я главы пред тобою,

Я поведу своих критян и в совете, и в битве открытой.

Если ты — царь, то и я не последнего рода и славы,

Вместе пойдём мы на Трою, но равными быть мы обязаны».

Агамемнон сурово молчал, но шепнул ему мудрый Нестор:

«Лучше иметь союзника, чем гордого врага под боком».

Слово его было мудро, и Атрид протянул свою руку:

«Так тому быть, Идоменей! Пусть Зевс будет нашим свидетелем!»

Так поднималась армия, как облако в летнем полдне,

Сильная, грозная, верная зову и правде Эллады.

Только ветер был встречный, и волны шумели упорно —

Флот ожидал в Авлиде, глядя на даль небосвода.

У алтаря вознесённом стоял величавый платан многолетний,

В листьях густых, словно в царственном ризе зелёной лазури.

В кроне его, недоступной глазам, воробьиное гнёздышко было,

Там, в тишине, птенцы жёлторотые требовали пищи,

Мать их кружила над гнездом, заботясь, храня от напасти,

Словно хранилище верное крыльев бессмертных хранитель.

В тот же момент, как Агамемнон, вознесясь к Аполлону мольбою,

Жертву принёс и возжёг благовонный огонь на каменном ложе,

Выполз из-под алтаря чешуйчатый змей, страшный и гибкий,

Пёстрою спиной он блестел, а глаза полыхали, как угли.

Ветви платана он выбрал, стремясь к гнезду беззащитному,

Вниз обвивался, как лавр Посейдона, в безмерной пучине.

Мать-воробьиха кружилась, взывая пронзительным криком,

Билась в змею, но чешуй его не трепетала от боли,

Он же, жестокий, схватил её первой, и кости хрустнули ясно,

Скоро, один за другим, всех девятерых птенчиков сглотнул,

Скрыл в себе жизни невинные, в пасть поглотив, как безжалостный демон,

А после камнем застыл он, недвижим, бессмертным обличьем.

Ужас сковал тогда каждого: Аякс, Одиссей и Диомед,

Даже Атрид, закалённый в сражениях, сдвинулся с места,

Глядя, как медный извивавшийся ужас в статую серую превратился.

Молвил тогда Агамемнон: «О Калхас, пророк вдохновенный!

Что означает сей знак? Что скажешь ты, голос богов?

Весть нам открой, коль она от Зевеса и Феба ниспослана с неба!»

Калхас провидец, чело озаривши, воздел свою руку:

«Радуйтесь, ахейцы! Не страх сей знак вызывает — надежду.

Мать и птенцы — девять лет, что мы будем вести осажденье,

На десятый лишь год Илион падёт, как пророчит нам небо.

Змей же, что стал каменём, — непреложная воля Кронида,

Так победа свершится, коль стойко пройдём девять лет ожиданий».

Тяжко вздохнул кое-кто, предвкушая походные беды,

Громко вскричал же другой: «Илион пред Элладою рухнет!»

Клики по стану неслись, преисполнены веры и силы:

«Слава тебе, Аполлон! Мы дождёмся победного часа!»

Рухнет Приамов чертог, как Кронидом давно предречённый,

В день предназначенный слава ахейцев вовек не увянет.

Песнь шестая

Прибытие в Мисию

Муза, воспой, как к Трое, где башни вздымались к Олимпу,

Рать ахейская мчалась, горя, словно звёзды во мраке.

Волны резали кили, как серпы золотые над гладью,

Эвра и Нота молил Агамемнон помочь мореходам,

Мчались они, как лебеди, стройно скользящие к цели,

Тысяча с лишним судов и ещё восемьдесят шесть с ними.

Трезубцем путь Посейдон проложил им во мгле необъятной,

Вздыбил он волны, и вздох их мятежный разнёсся по морю.

Мчал журавлиный их строй мимо скал и прибрежных утёсов,

Словно покров огневой, паруса в синеве пламенели,

Чёрное знамя над царской кормой Илиону грозило,

Вёл он дружины на бой, как пастух своё стадо по полю.

Сам он стоял у руля, златокованный, грозный, как Аид,

Взор устремляя вперёд, как ястреб стремится к добыче.

Солнце играло в броне, и щит отражал небосводный,

Тёмные воды клубились под носом, шипя словно змеи.

На корме Менелай, златокудрый, как Феб лучезарный,

Молвил: «Жди, град, где укрылся похититель супруги!»

«Скоро Елена, звезда моя, вновь в объятьях пребудет,

Смоет слезами вину, и обиды растают как воды».

Так Менелай восклицал, созерцая солёную бездну.

Царь Агамемнон в ответ проревел, как глашатай тревоги:

«Мужи ахейцы! Нас клятва и доблесть ведут к Илиону!

Станем как твёрдый утёс, и падёт крепкостенный Приамид!»

Слева держался Ахилл, быстроногий, владыка мирмидонян,

Шлем его пламя бросал, словно свет неугасшего солнца,

Щит же сиял, как полотно, что ковал Гефест — в нём вселенная,

Мир и сраженье, и боги, и смертные, гибель и пиры.

Справа Аякс Теламонид, как скала, что ни буря не сдвинет —

В бронзе тяжёлой стоял, щит его заслонял половину фаланги.

Ростом превыше других, он сосной над холмами возвысился,

Очи сверкали как сталь, под ударом стихий не сгибаясь.

Там же стоял Одиссей, сын Лаэрта, в коварстве искусный,

Строил суда он свои, точно мастер в игре хитроумной.

Бороду гладя рукой, сокрушал он троянские стены,

Видел паденье вождя и погибель великого града.

Диомед, коней укротитель, сын Тидея, на шлеме — грива,

Руки его сжимали копьё, что молнией падало в битве.

Брови насуплены грозно, он стенам воззренье бросал,

Будто бы видел в них добычу, что в пасть льва уже попала.

Афина шла с ним рядом невидимо, молча, благословляя,

Каждый его удар был, как приговор, от богини продиктован.

Но вот, среди ахейцев, восстал раздор роковой:

«Кто поведёт нас в атаку, чье слово весомей всех в битве?»

Скипетр, златой, подняв, Агамемнон воскликнул могуче:

«Братья по крови мы все, пред богами единой клятвой!

Пусть же меж нами не будет раздора, покуда твердыня

Илиона падёт, и Парис пожнёт, что посеял дерзко!»

Чёрные, мрачные борты кораблей в Авлиде стояли,

Мачты их в небо взметнулись, как лес, пробуждённый весною.

Воины тесною толпой заполняли песчаное взморье,

Все жаждали мести за Лену, похищенной дерзким Парисом.

Громко Атрид воскликнул, и к судам устремились отряды,

Паруса поднялись, как крылья могучие чаек над морем.

Ветер, сын Зефира, наполнил их яростью белые ткани,

И понеслась армада по волнам Эгейского моря,

К Азии шли корабли, где Приам правил Троей великой.

Но Гера, супруга Кронида, завесу на очи наслала

Кормчим искусным, а может, Посейдон, владыка глубин,

Сбил их с пути, уводя от вожделенных троянских чертогов.

Всю ночь суда их неслись по волнам, рассекая безмолвье,

Звёзды над ними сияли, как очи бессмертных владык.

Но ожидал их удел, предначертанный волею рока:

Гнев Артемиды-девы, владычицы зверя и леса,

Гнал их к далёким брегам, где таился противник суровый,

Чтобы в сражениях грозных познали судьбу и бессмертных.

В путь из Авлиды, где стены стоят, неподвижны как вечность,

Рать аргивян потекла, уповая достигнуть Приама,

К Трое спешили они, за Елену отмстить вожделея,

Только дороги не знал ни один из кормил на пучине.

Звёзды мерцали обманно, и гнев затаился в лазури,

Боги вели их стезёй к берегам, им доселе безвестным.

Долго блуждали они средь пучины, гонимые ветром,

Взоры вперёд устремляя, где берег желанный таился.

Думали: близок черёд сокрушить илионские стены,

Сердце у каждого билось в предчувствии славы и сечи.

Вдруг показалась земля, облачённая в дымку тумана,

Радостный крик огласил Антилох: «Пред очами — твердыня!»

Мисии берег открылся и град Тевфрании светлый,

«Троя пред нами!» — вскричал часовой с высоты корабельной,

Клич по судам пробежал, словно пламя по сухому полю.

Копья схватили мужи, и щиты зазвенели от мощи,

Вёсла вонзились в песок, и на берег взошли корабли,

Мирный и пышный предел обагрить приготовились кровью.

Страх обуял всех ахейцев, на берег ступить не решались,

Помня заветы богов и беду, что сулило гаданье.

Но Одиссей, чьё в груди хитростью сердце пылало,

Спрыгнул на землю один, не боясь роковой этой доли.

Вслед за вождём, словно волны, рванулись ряды за рядами,

К мисийцам грозным пошли, о покое и жизни забывши.

Вышли навстречу им мисийцы, в броне и с копьём закалённым,

С ними и царь Телеф, сын Геракла, гордый владыка.

«Кто вы такие, — сказал он, — и что принесли вы с собою?

Если с добром — я открою вам сердце, но если с угрозой,

Знайте: не Троя пред вами, а край мой, свободный и сильный.

Здесь не прощают вторжений — здесь стоны сменяются яростью!»

Но Агамемнон, в гордыне уверенный, молвил с упрёком:

«Если ты друг троянцам, то гибель ты сам на себя навлекаешь!»

Мечи не успели извлечь — разгорелось великое пламя,

Будто в сухую солому подбросили жаркий огарок.

Словно Арес, сквозь ряды пролетел быстроногий Пелид,

Воины падали в прах под его беспощадной рукою.

Вдруг на равнину взошла, окружённая девами в бронях,

Гордая ликом Гиера, амазонка, супруга Телефа.

Ростом высокая, статью богиням бессмертным подобна,

Краше Елены самой расцветала она пред полками.

Женщин Мисии вела за собою в кровавую сечу,

Грозно мечом прорубая дорогу в рядах иноземцев.

Стан поредел от ударов отважных и девственных воинов,

Словно косою подрезаны стебли на поле широком.

Тут на Нирея она, на рать симейцев ринулась смело,

Яростный бой закипел, зазвенели щиты и доспехи.

Встретились двое в пылу, завязалась жестокая схватка,

Острая медь глубоко поразила Гиеру под сердце.

С поля её унесли, и сокрылась судьба её втуне,

Кто говорит - умерла, кто - спаслась под защитою тени.

Двух сыновей, говорят, родила она прежде могучих,

Тоже великую славу стяжавших в далёких походах.

Телеф же, видя супругу в крови, распалился душою,

Словно разгневанный лев, он обрушился в гущу данайцев.

И, как вихрь, налетел на мисийцев неукротимый Патрокл

За ним — войско ахейцев, щитами звеня на просторе.

Удивлённые крики мисийцев, толпою стоящих,

Вдруг сменились на ярость, кипящую в гневных сердцах.

Ринулись вместе на них, отражая удары мечей,

И завязалась кровавая битва — кипела вражда.

Яростно бился Телеф, изливая в сражении силу,

Против Патрокла пошёл, словно буря на крепкие скалы.

Медь зазвенела о медь, и земля под ногами дрожала,

Оба героя сошлись, не желая уступить ни на волос.

Острым копьём замахнулся Телеф, и в плечо оно впилось,

Кровь потекла по броне, остужая пыл храброго мужа.

Дрогнул Патрокл от боли, назад отступил он невольно,

Слава манила его, но слабела рука в этой схватке.

Верный товарищ его, Антилох, поспешил на подмогу,

Щитом прикрывая его от смертельных ударов мисийца.

Вывел из гущи огня он героя, что ранен был тяжко,

В стан устремились они, где шумели солёные волны.

Явился сын Полиника, Терсандр, о былом вспоминая походе,

Фивы мечом покорил, отомстив за отцовские муки.

К Трое поплыл он теперь, за бессмертною славой стремясь,

Равный по мощи своей Менелаю и другу Пелида.

Гордо стоял он в строю, предводитель ахейского войска,

Веруя в помощь богов и в победу над вражьим пределом.

Но на пути его встал сын Геракла, могучий воитель,

Гневный Телеф преградил путь к судам и желанному брегу.

Сшиблись они, и земля застонала под весом героев,

Смерть закружилась над ними, почуяв богатую жатву.

Блеск золотого шлема померк под ударом внезапным,

В грудь угодило копьё, разрывая доспехи и кожу.

Тут Одиссей подоспел, заслоняя героя собою,

Мудрый Лаэртов сын вырвал друга из лап лютой смерти.

Под руки взял он его, уводя от разящей десницы,

К чёрным судам потащил, где туман укрывал побережье.

Скрылись они в тишине за простором солёного моря,

Где лишь стенания ветра в ночи раздавались уныло.

Что же случилось потом - не поведают вещие птицы,

Выжил ли гордый Терсандр, исцелённый рукою врачебной,

Или в Аидову мглу опустился он духом печальным,

Скрыла завеса времён, и никто не узнает ответа.

В строе его не видали, и имя умолкло в походах,

Тайна укрыла бойца, словно пепел забытых пожарищ.

С яростью дикой Ахилл на Телефа ринулся смело,

Царь изумлялся, что греки напали по горькой ошибке.

На равнине Каика, где бой разгорелся жестокий,

В битве той равной, казалось, Ахиллу победы не видеть.

Телеф же храбрый, Тевфранта сын, мощь изливая безмерно,

Уразумел, что силён его враг, и отступить он решился.

Лишь только бегом он рванул, по долине немного промчавшись,

Дионис, старую помня обиду, подставил лозу под стопы.

Царя Мисии погубить вознамерившись, гнев свой явил он,

Ибо Телеф не возлил возлияний владыке Дионису,

Навлёк на себя его гнев, жесточайшей достойный расплаты,

Споткнулся о лозу на бегу, покоряясь судьбе неизбежной.

Гневный Ахилл устремился, копьём поражая в бедро;

Кровь по доспехам златым потекла из зияющей раны.

Пал сокрушённый Телеф, проклиная коварство бессмертных,

Лозы, что бог ниспослал, пробуждая неистовый пламень.

В муках великих затих, не издав ни единого стона,

Сын Гераклид на колено поник пред ахейским героем.

Только когда ранен был Телеф, воинам он повелел

В город бежать и держать оборону до часа последнего.

Тела героев ахейцы осматривали молча в печали,

Видя, что это не Трои доспехи, не троянское копьё.

Лишь оружие мисийцев пред ними теперь возлежало,

Стыд и догадки горчайшие души их вмиг одолели.

Только тогда ахейцы поняли - это не Троя,

Их осенило стыдом, словно росами в полдень студёный.

Молча покинули брег, Телефа оставив в мученьи,

Рана гноилась, и зелья врачей не давали покоя.

Он отправлялся к Аполлону, в святилище светлое Дельфы:

«Как исцелиться, о бог? Кто снимет с меня это пламя?»

Глас прозвучал, словно гром или шёпот эфирный:

«Кто поразил - тот и снимет недуг, исцеленье в руке его скрыто».

Флот же ахейский, хоть бурей терзаем, не сгинул в пучине,

Большая часть кораблей уцелела под небом суровым.

Вместе с Пелидом они принеслись к берегам каменистым,

К Скиросу, где Ликомед восседал на престоле высоком.

Там он скрывался в тиши у царя Ликомеда благого,

Сердце открыв Деидамии, деве прекрасной и нежной.

Сын их рождён, наречён был Пирром владыкой Ликомедом,

Феникс же позже его Неоптолемом звать повелел всем.

Брал на колени Ахилл малыша, о судьбе забывая,

Но знал: Одиссей придёт и нарушит затишье былое.

Говорят, град сей Скирос Ахилл быстроногий разрушил

Вместе с верным Патроклом, когда сочетался с Деидамией.

Миром ли взята она, иль в огне запылавшей твердыни -

Скрыто в веках, и неясен рассказ о деяньях великих.

Разное аэды поют, и слепцы повторяют иное,

Правда в тумане плывёт, как и наша неверная доля.

И вот он, смирив своё сердце и слёзы, покинул супругу,

Встал пред собранием мужей, где его ожидали как вестника.

Флот вновь в Авлиде собрался, и клятвы напомнили воинам,

Что только с Троей сотрётся позор, что Елена оставила.

Медленно к солнцу вставали копья, как роща железная,

И всё готово было - осталось дождаться лишь ветра.

А царь Телеф, в Мисии дальней страдая от раны жестокой,

Что нанёс ему Ахилл, не знал покоя ни днём, ни во мраке.

Вспомнил он Феба слова, что прозвучали в святилище Дельфа:

«Кто поразил — тот и снимет недуг, исцеленье в руке его скрыто».

Долго медлил он, но боль крепчала, и слабла надежда,

И, оставив престол, под обличьем скитальца тронулся в путь.

Восемь томительных лет пронеслось над пучиной морскою,

Снова ахейский народ собирался у брегов каменистых.

Флот во второй раз сходился, готовясь к кровавой сече,

Рати и воины вновь под знамёна царей поспешили.

Долго томились сердца, ожидая попутного ветра,

Чтобы к твердыням чужим устремиться в порыве едином.

Плыл он к Авлиде, где рати ахейские вновь собирались,

После потерь и бурь — к твердыням Приама готовясь сраженьем.

На ладье просмолённой, под ветром попутным, сквозь Эгей,

Он прибыл в стан, где копья сверкали, как солнце в зените,

Где костры поднимали дым в небеса, и гремела молва,

Словно прибой многоголосый у стен Авлиды ревущей.

В рубище нищего, с посохом в руке исхудавшей,

Он пробрался к шатру Агамемнона, царя над царями.

Пал к его ногам, сокрыв своё имя, и в слезах взмолился:

«О, повелитель, смилуйся! Рана моя не даёт мне покоя.

Стекает кровь, и гной исходит из тела, и силы уходят.

Дай мне врача — избавь меня, царь, от смерти позорной!»

Но Атрид глянул на странника строго, и, сдвинувши брови,

Молвил: «Что ж ты пришёл ко мне, старец, несчастьем гонимый?

Я веду рать на войну, а не в поисках врачеванья.

И не имею лекарей - и не будет тебе здесь подмоги».

Телеф ушёл, отвергнут, и в сердце - отчаянье, гнев и мольба.

Но увидел он вдруг малыша, играющего у шатра.

То был Орест, сын Агамемнона — дитя беззаботное.

И тогда дерзкая мысль пронзила страдальца, как молния.

«Если мольба не дошла — то страх пронесётся быстрее!»

Схватив младенца, как коршун агнца — стремительно, ловко,

Он к алтарю понёс его, с пламенем жертвенным рядом:

«Атрид, услышь меня! Жизнь твоего сына в моих руках!

Не хочу я зла — но ты вынудил: дай мне исцеленье!

Пусть Ахилл, что поранил меня, залечит рану ту самую!

Клянусь подземной Стикс — если нет, то дитя обратится в пепел!»

С криком вскочил Агамемнон, клинок свой вырвал из ножен:

«Безумец! Кто ты такой, что осмелился тронуть Ореста?!»

«Я — Телеф, царь Мисии, тот, кто был ранен Ахиллом!

Мне вещал оракул: лишь он меня может спасти.

Убеди его — или прощайся с сыном!» — сказал он.

Позвали Пелида, и грозно явился он к стану:

Молнии метали его глаза, как у самого Зевса.

«Что за безумец шантажом требует чуда от воина?

Я — не лекарь, Атрид! Моё ремесло — нести пораженье!»

«Исцели его, - взмолился Агамемнон, - ради Ореста, сына!

Пусть был он врагом - теперь он мольбой удержал моего сына!»

Ахилл не ответил. Но рядом стоял Одиссей молчаливый.

Он произнёс: «Как я понял вещанье: кто ранил - излечит.

Может быть, дело не в муже, а в самом оружии славном?

Может, копьё Гефестово силу врачебную скрыло?»

Все удивились словам его, и надежда мелькнула в глазах.

Принесли то копьё — ясеневое, с медным наконечником.

Соскоблили металл с острия — и к ране приложили.

И чудо свершилось: боль отступила, кровь остановилась,

Сила вернулась в члены, румянец раскрылся на щеках,

Телеф отпустил Ореста — и тот бросился к отцу.

«Слава богам! — воскликнул Атрид, — и тебе, Одиссей, за смекалку,

И тебе, Ахилл, за оружие, что может как ранить, так и лечить!»

Телеф, дрожащий и живой, склонился и молвил спокойно:

«Вы вернули мне жизнь — я отдам вам дорогу к Трое.

Знаю я путь, что ведёт мимо бурь, сквозь земли надёжно.

Я поведу вас, и больше не станете метаться, как листья».

Песнь седьмая

Ифигения

Ныне ж, числом превеликим, как звёзды на своде Эосы,

Более тысячи чёрных судов собрались у прибрежья.

Жаждали битвы герои, стремились под стены троянски,

Но бездыханное море держало их в бухте пустынной.

Солнце палило, и мачты скрипели под тяжестью зноя,

Парус бессильно висел, и волна не шевелилась у кромки.

Воины праздно бродили, ропща на судьбу и молчанье,

Копья точили от скуки, играли в борьбу у шатров.

Море, как зеркало, гладко лежало, не шепча ни дыханьем.

Царь Агамемнон, владыка народов, сидел у шатра,

Тяжкие думы давили, как скалы на грудь его сели,

Взор его метался меж флотом и высью безмолвной.

Долго молчал он, потом обратился ко вождям аргивянским,

С горечью голос его прозвучал, как раскат над равниной:

«Славные други! Сколько ещё мы здесь будем томиться?

Ветер молчит, а Олимп нас, быть может, совсем позабыл.

Троя смеётся над нами, Парис целует Елену,

Честь же Эллады валяется в пыли у вражеских стен!»

Только умолк он — и встал Калхас, прорицатель святого,

Старец Фесторид, кому боги вещают в час нужды.

Лик его был, как из мрамора, очи горели как пламя,

Посох в руке дрожал, и в тишине он промолвил возвышенно:

«Слушай, Агамемнон Атрид, и вы, предводители воинств!

Не без причины безмолвен Эврота широкий и синий.

Гнев Артемиды великой, владычицы лука и леса,

Ветер смирил, и суда приковал он в Авлиде к покою.

Царь, ты обидел богиню, когда в её роще священной

Лань поразил и хвалился, что в битве богини ты лучше.

Гордость твоя велика, и стрела твоя слишком поспешна,

Жертвы златой не принёс ты — и море теперь неподвижно.

Вот за гордыню твою и кровь той зверицы невинной

Гнев свой богиня хранит — и не даст отплыть кораблям.

Только одна угодит ей жертва: дочь твоя, царь, Ифигения.

Ты должен сам привести её, к алтарю её возложить,

Чтоб кровью её окропился курган, и тогда Артемида

Ветер отпустит, и стан ваш вновь оживёт и поднимется.»

Молвил — и замер народ, поражённый, как громом с Олимпа.

Царь Агамемнон вскочил, и лицо его гневом пылало:

«Ты, лжепророк! Ты всегда лишь беду мне вещаешь безбожный!

Как ты посмел пред народом мне дочь мою выдать на гибель?

Лучше пусть рухнет весь флот, и Троя спасётся от казни,

Чем я позволю зарезать мою ненаглядную деву любимую!»

Рёв пронёсся по стану, но встал Одиссей хитроумный,

Вождь Итаки, муж рассудка, что славен умом своим быстрым.

«Царь Агамемнон, укроти свою ярость и выслушай правду.

Воля богов непреклонна — не нам её мерить и гнуть.

Если ты дрогнешь — найдётся другой, кто возглавит поход наш.

Вот Паламед, что уже меж ахейцами смуту затеял».

Нестор поддержал его слово, седой властелин Пилоса,

Вместе с Диомедом, суровым Тидидом, и прочими старшими.

И закричали вожди: «Без жертвы не будет похода!

Выбирай сам, Агамемнон: или Эллада, или обида!»

Атрид стоял, как утёс, что волны швыряют без жалости,

Но в глубине его грудь, как море, бурлила и стонала.

Но Агамемнон, отринув волну, что в груди волновалась,

Позвал к себе Одиссея и долго смотрел ему в очи.

«Ты, сын Лаэрта, мой верный советник, мудрец Итаки,

Отправься в Микены, к жене моей — Клитемнестре.

Весть принеси ей о славе, что боги сулили ахейцам,

Радость неси же супруге моей о триумфе скорейшем.

Дочь привезти поспеши, Ифигению, светлую и юную деву,

Правду сокрой от неё, не тревожь её нежное сердце.