Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Мы должны вознести погребальные почести павшим.

Всем, кто сражался и пал, защищая суда и надежду,

Всем, кто с Пелидом шагнул в середину троянской сечи.

Пусть же костры вознесутся к Аиду и звёздам небесным,

Чтобы очистился путь их к бессмертной и сумрачной славе!»

Так рек старец, и слово его тронуло души ахейцев.

Но Одиссей, многоумный Лаэртид, к совету вернулся:

«Слушайте все, как исполнить заветы, что боги вещали!

Ров повелю проложить от Сигейона до Рётейона,

Вал возвести исполинский, троянцам грозящий погибелью скорой,

Чтобы они не дерзнули приблизиться к нашим судам многобоким!»

На запад ставить велю я шатёр Ахиллеса героя,

А на востоке - Аякса, великого сына Теламона,

Чтобы врагов издали замечали они зорким взором.

В центре же лагеря станет шатёр Агамемнона славный,

Рядом - просторная площадь для общих собраний ахейцев.

Свой же шатёр я поставлю близ площади, ведая всеми делами!»

И в тот же миг пронёсся над ними дыханье Эреба,

Будто сама Судьба склонилась к совету героев.

Звёзды дрожали на своде, как слёзы на взоре богов,

А с Олимпа Гера и Зевс в молчании глядели на данов,

Вспоминая обеты, пролитые в жертвах у Авлиды,

И предвкушая сраженья, что вскоре разверзнутся в буре.

Встал и сам Агамемнон, народов пастырь могучий,

Что нёс на плечах своих гнёт предводительства долгий.

«Ахейцы! — вскричал он. — Пусть будет так, как решили мы вместе!

Муж Одиссей достоин хвалы — за разум и дальновиденье.

А Нестор напомнил нам то, что забыть было бы кощунством.

Пусть же костры воспылают, и прах обратится в легенду!»

В это же время, у стен Илиона, Гектор, Приама сын,

Тревогу почуял, как зверь, что волну чует издалека.

Словно сквозь мрак ему донеслись ахейские речи:

«С первыми лучами рассвета ударим по стану данайцев,

И пусть их кровь потечёт за дерзость осады святого Илиона!» —

Так возгласил он и в тени чертогов готовился к буре.

А Ахилл, как скала, молчал у кормы корабельной,

Гнев его жил, как змея, клубком под ребром свернувшись.

Ни пищу не вкушал он, ни песни не пел с товарищами —

Только форминга звучала, рыдая о днях миновавших.

В ней — герои, битвы и слава, унесённая в вечность.

Патрокл сидел у него, как пёс у ног повелителя.

Солнце багровое скрылось за дальним кольцом горизонта,

Копья бросали тени, как стрелы в земли опустевшей.

Ночь обняла их шатры, как покрывало забытья,

Костры, как очи циклопов, глядели с прибрежья молчаливого,

А корабли, как киты, затаились в песках побелевших,

Ждут судьбы — под звёздами, тихо звенящими в небе.

Всю ту ночь ахейцы трудились, как муравьи перед бурей,

Копья сменив на лопаты, колья вбивая, как стрелы.

Ров углубляли с мольбою, вал насыпали до неба,

Землю бросая, как прах, с которого выросли гимны.

Руки в крови и пыли, глаза — с огнём утомления,

Но не дрогнули — пока розоперстая Эос не взошла.

Лес содрогался от меди, дубы вековые валились,

Брёвна тащили к пескам, воздвигая костры погребальные павшим.

Пламя должно поглотить тех, кто пал под стенами Трои,

Тяжкие кедры рубили, готовя последнее ложе,

Чтобы достойно почтить уходящие тени героев,

Прежде чем свет озарит их труды и печальные лица.

А когда солнце раскрасило небо над станом ахейским,

Вспомнили имя героя, что первым ступил на тот берег,

Первым дерзнул — и первым упал, пронзённый троянским копьём.

Протесилай, сын Филака, славный вождь, не ведавший страха —

Лишь теперь его тело нашли и принесли, обагрённое кровью.

И во всём стане данайском воцарилась безмолвная скорбь.

Плакал Атрид Агамемнон, и Менелай, брат его, с ним,

Слёзы роняли герои, и дружина Филака стонала.

Так оплакали воина, первым упавшего за славу Эллады —

Он ушёл в Аид, но остался в сердце героев бессмертным.

Ветер солёный шумел, разнося их печальные вздохи,

Море катило валы, сокрушаясь о доблестном муже.

«Други мои, соратники! — молвил Атрид, властитель народа, —

Пал Протесилай, герой, но слава его не угаснет.

Он нам пример показал — как за правду стоять и за честь.

Первым шагнул он в бой и первым пал — но бессмертен подвиг.

Там, на вершине мыса, глядящего в воды Геллеспонта,

Прах его пусть обретёт упокоенье под взглядом бессмертных.»

Так он сказал, и ахейцы согласно кивнули главами.

Тело героя омыл прибой у скалистого брега,

Чистой водой родниковой окропили его с почтеньем.

Плащ пурпуровый надели, как на пиршество — в знак величанья,

И на щитах, полированных, к костру понесли погребальному,

Где уже пламя дымилось, и небо внимало молча.

На полуострове том, что Фракией древнею звался,

Мыс возносился, как страж над ветрами и светом Геллеспонта.

Кедр и сосна корабельная легли для костра погребального,

И ахейцы стояли вокруг, склонённые, в молчаньи тяжёлом,

Смотря, как тело героя кладут на вершину огня,

Словно царя или бога, что к звёздам уходит в пламени.

Жертвы принесли: быков — чёрнорогих и мощных,

Овец с белым руном, и коз с горных утёсов Фессалии.

Маслом, мёдом, вином поливали огонь неустанно,

Факел вознёс Агамемнон, и пламя взметнулось до неба.

Дым закружился, как змей, и ушёл в высь чёрной колонной,

И затихли сердца, покуда костёр не рассыпался пеплом.

Пепел и кости собрали в урну — с чеканкой золотой,

И насыпали холм над ней, что виден был в море далёком.

Чтобы моряк, проплывая, вспомнил героя Эллады.

Игры устроили в честь его: бег, метанье диска и копья,

Песни слагались, и слава росла, как на склоне Олимпа

Гроза, что становится эхом в устах поколений грядущих.

После того, как затихли обряды, и стон весь улёгся,

Подарк, сын Ификла, младший брат Протесилая,

Выступил к воинам, строй собрав, как пастырь отважный.

Слёзы текли ещё с щёк его юных, но в голосе — сталь.

«Слушайте, воины славной Филаки! — он громко воскликнул, —

Брат мой пал — но не пал его дух, он витает над нами!

Он первым шагнул, он путь проложил через копья и смерть.

Разве допустим, чтоб жертва его обратилась в ничто?

Зевса-творца, от которого сущее всё возрастает,

Он помянуть не желает? Где страх, там всегда и почтенье.

Я же беру его меч и щит, и шлем быстроконный,

Я поведу вас вперёд — до чертогов Приама надменного!

«Мы с тобой, Подарк! Веди! За Протесилая — отмщенье!»

Вскрикнули воины — и сердца вспыхнули жаром.

Юный Подарк принял власть, поклявшись мечом боевым,

Что не сложит оружия, пока Троя не будет в пепле.

Грозно щиты зазвенели, и пыль поднялась над равниной,

Воля богов совершалась, ведя их к кровавой развязке.

Начались вылазки, стычки и тайные рейды ахейцев,

Жгли деревни они, угоняли стада Илиона,

Женщин в неволю вели, разоряя дома вековые.

Но не за крепкой стеной укрывался воитель великий -

Гектор могучий на битву выводил троянское войско,

Смело летел на врага, словно сокол на робкую птицу.

Мудро и точно разил он врагов, сберегая дружину,

Каждый удар направлял, чтоб напрасно не лилася кровь их.

Не было страха в сердцах под знамёнами Зевса идущих,

Гектор с братьями всюду являлся, набеги ахейцев срывая.

Стены родные стояли, как прежде, в величии гордом,

Ибо герой не давал их в обиду незваным пришельцам.

Но во дворце у Приама, средь сумрака и огней светильных,

Елена глядела на звёзды и тихо шептала с печалью:

«Лучше бы в море исчезла, чем стать мне началом проклятья,

Горе несущей, как чайка, в дома, где царили надежды».

Слёзы текли по щекам её, словно роса на лилиях ночью,

Тяжкое бремя красы ощущала она, как оковы из злата.

Рядом стояли, печаль разделяя, Климена и Эфра,

Верные девы, что с нею из Афидн прибыли в Трою.

Мать Тесея седая и спутница юности прежней,

Словно родные, её утешали в полуночный час тот.

Тихо шептали они, утирая солёные слёзы:

«Доля богов не вина, а краса - лишь тяжёлое бремя».

А в стане ахейском Ахилл, сын Пелея, точил своё лезвие,

Сидя один у костра, что горел под кормой корабельной.

«Может, здесь оборвётся мой путь, — размышлял он угрюмо, —

Или суждено мне ещё подвиг свершить до конца мирозданья?»

Гнев не покинул его, и покой был далёк от его мыслей,

Но в сердце зрело решенье — и близилась буря великая.

Песнь десятая

Трудности ахейцев

К стенам высоким послов направляют ахейцы с надеждой,

Требуя выдать Елену и все золотые богатства.

«Миром отдайте, — взывали они, — прекратите страданья!»

Но во дворце Приамида лишь гордость и гнев воцарились,

Тщетно молили мужи — им отказом ответили дерзко,

Двери закрылись, и жребий войны был начертан богами.

Греки, услышав ответ, за мечи ухватились в безумье,

К стенам рванулись, как море на скалы в порыве могучем.

Лестницы ставили, криком пугая небесные выси,

Камни летели на шлемы, и кровь орошала равнину.

Первый их штурм захлебнулся в огне и отчаянье горьком,

Троя стояла, как прежде, не зная ни страха, ни плена.

В стане, где голод бродил, словно зверь меж шатров утомлённых,

Слухи неслись, как буря, что с моря врывается в лагерь:

«Хватит нам ждать! Ни еды, ни победы, ни милости Зевса!»

Греки роптали, шептались у входов шатров и в дозорах,

Гнев поднимался, как пламя костра, распаляя их души,

Смерти желая вождям, что привели их к твердыням троянским.

Встал Ахиллес посредине ахейского стана и молвил:

«Слушайте, мужи аргосские, славой в боях закалённые!

Разве для ропота мы подошли к стенам Трои высокой?

Зевс испытанье послал, дабы дух испытать наш и мужество.

Тот, кто бежит от нужды, недостоин венца и триумфа,

Меч мой со мной, и пока я живу - не увидите срама!

Сам я не трону еды, пока голод терзает дружину,

Долю свою разделю меж рядами бойцов истомлённых.

Пусть мой желудок пустует, но воля пребудет железной,

Вождь не в палатах пирует, когда его войско страдает.

Каждый кусок, что назначен мне роком, отдам без роптанья,

Лишь бы в руках ваших копья держались надёжно и крепко!»

Смолкли суда, и ахейцы взоры к герою обратили,

Слово Пелида, как медный удар, их сердца поразило.

Стихли раздоры, и ропот угас, уступая надежде,

Стан успокоился весь, подчинённый могуществу мужа.

Дал он Атриду отсрочку для мудрых и взвешенных действий,

Знали теперь аргивяне: и боги ещё не оставили войско.

В дни те суровые грекам служил Паламед многомудрый,

Раны лечил он травой, что в долинах росла под луною.

Боли стихали, и хвори бежали под ласковой дланью,

Жизни спасал он бойцам, возвращая их в стройные ряды.

Светом надежды сиял маяк, им на бреге воздвигнут,

Чтобы во мраке суда находили дорогу к причалу.

Царь Агамемнон призвал Паламеда с Одиссеем разумным,

Думу суровую думали: где же добыть пропитанье?

Голод терзал ополченье, и силы мужей угасали,

Нужно решенье найти, чтобы войско избавить от бедствий.

Взоры вождей обратились на тех, кто советом был славен,

Ждали они, что герои укажут дорогу ко спасенью.

Вспыхнул внезапно раздор, завязался меж ними спор жаркий,

Гневно Навплия сын говорил, что бесплоден сей край весь:

«Нет здесь зерна, - восклицал Паламед, - лишь песок да каменья,

Тщетно искать пропитанье в земле, что богами забыта».

Мудростью взор его полнился, речи текли величаво,

Словно поток, что весною поит истомлённую почву.

Но Одиссей отвечал, сохраняя спокойствие духа:

«Верю, найдётся земля, где колосья под солнцем созрели.

Знаю я: тайные тропы ведут к плодоносным пределам,

Голод не страшен тому, кто умеет искать и трудиться».

Твёрдость в словах его слышалась, вера была нерушимой,

Смело смотрел он в глаза Паламеду, не зная сомнений.

Царь Агамемнон, послушав обоих советчиков мудрых,

Больше поверил речам Лаэртида, искусного словом:

«В путь отправляйся, герой, и веди за собою дружину,

Верю, что ты привезёшь нам дары плодородной Фракии».

Так Одиссей был отправлен за хлебом для ратного стана,

Паламед же смотрел ему вслед, затаивши тревогу.

В путь Одиссей поспешил, но вернулся с пустыми руками,

Лишь разводя их в досаде: «Не встретил я зёрен на нивах.

Словно земля опустела, и боги отвергли нас в гневе,

Тщетно искал я следы, где колосья под солнцем склонялись».

Мрачно внимали вожди, и надежда в сердцах угасала,

Знал Паламед, что опять переспорил он сына Лаэрта.

Тут Паламед из Эвбеи, светозарный умом, выступает,

Сын Навплия, чья мудрость сияла, как свет маяка над пучиной:

«Видно, не всякая хитрость, о друг, к достиженью приводит.

Дай мне корабль, и клянусь я Зевесом, владыкою грома,

Стан накормлю: мне известны пределы, богатые хлебом,

Там, где земля отдаёт свои дары по первому зову».

Слово сдержал он: вернулся с мешками зерна золотого,

Словно сама Деметра ему свой дар ниспослала.

В стан ахейский вступал он, и радостный ропот раздался,

В это же время в груди Одиссея кипела досада.

Жгучая зависть впилась в его сердце чернее полночи,

Мрачно взирал он на радость толпы, замышляя коварство.

Хитрость раскрыл Паламед, что замыслил Лаэртид лукавый,

Тот, кто безумным прикинулся дома остаться желая.

Стыд пред вождями открыл вероломство и ложь Одиссея,

Месть затаилась змеёй под камнями пустыни бесплодной.

Часа дождался герой, чтобы гордость врага уничтожить,

Ибо обида царей не стирается временем бурным.

В час ночной, когда ветры утихли и стяг был недвижим,

Афина незримо явилась и в сердце шепнула герою:

«Он помешает походу, и горд он, не ведая меры.

Если падёт он от хитрости - слава твоя станет чище.

Дело твоё - не отмщенье, но твёрдый порядок в дружинах».

Слушал Одиссей, и сомненье сменилось решимостью твёрдой.

Встал Одиссей, лишь коснулась земля золотого рассвета,

К ставке Атрида поспешил, укрывая коварство глубоко.

В душный шатёр он вошёл, где царь пробуждался от дрёмы,

Речь повёл, что была пропитана ядом и лестью:

«Слушай, о царь, что узнал я о тайных деяньях Паламеда,

Как он богатство стяжал, презирая законы и правду».

«Он добыл это зерно от дочерей Аниоса бога,

Тех Энотроф, что творили и хлеб, и вино, и елей нам.

Их он обманом склонил и на гибель обрёк без пощады!»

Так говорил он, и вскоре из сени шатра они вышли.

Вслед за владыкой тянулись ахейцы, и там перед всеми

Сонм величайших мужей, а средь них возвышался Паламед.

«Как ты докажешь слова?» - воскликнул Атрид, нахмурясь сурово.

«Вот его меч, - указал Одиссей, - он покрыт тёмною кровью.

Если неправ я, то боги сейчас ниспошлют наказанье!»

Только сказал он - и лозы, шатёр украшавшие прежде,

Вмиг пожелтели, как будто дыханье Тифона коснулось,

Голубь небесный упал бездыханный у ног Паламеда.

На острие же клинка показалась багровая капля.

Шёпот прошёл меж рядов: «Дионис разгневался грозно!»

Но Одиссей замышлял не одно обвиненье в том деле,

Жаждал ещё доказать измену Элладе великой.

Письмо подложное создал, как будто Приам властелину

Щедрую плату сулил за предательство рати ахейской.

Слиток подбросил затем в одеяние мужа коварно:

«Царь, прикажи обыскать поскорее шатёр Паламеда,

Может, шпион он троянский!» - так молвил хитрец Одиссей.

Агамемнон нахмурился грозно и кивнул головою.

Воины в дом тот вошли, сокрушая преграды поспешно,

Рылись в вещах, попирая ногами священные утвари.

Вдруг зазвенело под полом сокрытое тайно богатство -

Слиток тяжёлый, что блеском своим ослепил очевидцев.

Крики раздались кругом, и померкло величие мужа,

Словно бы туча закрыла светило в полуденный час тот.

В страхе ахейцы взирали на золото, пахнущее изменой,

Честь Паламеда погибла, сражённая ложным коварством.

Следом из складок хитона извлёк Одиссей те письмена,

Где начертал он рукою лукавой слова о награде.

«Видите, братья, - вскричал он, - как враг за троянское злато

Предал Элладу и честь, и богов, охраняющих войско!»

Смолкнул тогда Паламед, лишь глазами ища оправданья,

Но не нашёл состраданья в сердцах, ослеплённых наветом.

Золото скрыл он в земле, а письмо передал через пленных.

«Вот! — Одиссей возгласил, письмена и металл предъявляя, —

Здесь доказательства все, что предатель он, враг наш коварный!»

Бледен стоял Паламед, как утёс, что сечётся волнами,

«Клянусь богами небес! — он изрёк. — Я служил беззаветно!

Это подлог и навет, это козни врагов моих злобных!»

«Ни к богатствам чужим, ни к самой я троянской твердыне

Не был причастен вовек!» — так пред войском он громко вещал им.

Многие верили слову царя, что был мудростью славен,

Ибо великую речь он тогда произнёс во защиту.

Вожди и ахейцы внимали ему, сомневаясь в измене,

Правда в словах Паламеда для многих была очевидной.

Агамемнон же хмуро молчал, не решив, как поступить им.

«Я удалюсь в свой шатёр, — он сказал, — чтоб обдумать решенье,

Как поступить нам с виновным, чтоб честь не страдала вовеки».

Тайный совет он собрал, замышляя расправу во мраке,

Понял он: мудрый герой поведёт за собою народы,

Слишком уж слушают все Паламеда в ахейском союзе.

Тайно позвал он к себе Одиссея с Тидидом отважным,

И приказал им убрать Паламеда, пока не рассвело.

Утром, едва лишь заря золотая коснулась востока,

Вышел к брегам Паламед, где шумели солёные волны,

Сети закинуть решил он, не ведая близкой кончины,

Думы его были светлы, как пена, что ветер взметает.

В это же время в засаде таились Лаэртид и с ним Диомед,

Ждали они, чтоб свершить повеленье Атрида жестокое, мрачное.

Только он сеть потянул, ощутив в ней трепещущий улов,

Как из-за скал Диомед подбежал, словно коршун на жертву,

Сзади схватил Паламеда, руки ему заломив за спиною,

Тщетно пытался герой вырываться из хватки железной.

В этот миг Одиссей подскочил и главу Паламеда несчастного

В волны морские с усилием втиснул, пока не угас дух последний.

Долго боролся он с силою вражеской, жизни цепляясь остатком,

Но Одиссей был сильнее, и волны сомкнулись над ним безвозвратно.

С высей Олимпа священного грустно взирала Паллада Афина,

Лик её светлый печалью покрылся в безмолвном величье.

Знала она, что с чёрным сердцем бывал Паламед в своих кознях,

Хоть и на горе явился он первым к Атриду в начале.

Тело безжизненно в сети свои же они замотали искусно,

Будто бы сам он, добычу тянув, запутался в них и утоп неслучайно.

Так совершили они злодеянье, сокрыв его хитростью низкой,

Дабы никто не узнал об убийстве, что воля царя совершила.

Тёмны преданья: одни говорят — по суду он камнями побит был,

Как за измену, что ложно на воина хитрость врагов наложила.

Другие поют, что в колодец глубокий, за кладом маня, заманили,

Там же тяжёлой скалой раздавили его, не оставив надежды.

Правды не знает никто, лишь ветры над морем холодным вздыхают,

Тайну скрывая в веках, что покрыты густою и мрачною тенью.

Прах его море приняло в объятия, волны его колыбелью служили,

А душа отлетела в Аида владенья, где тени блуждают.

Вести приносят преданья, что воин Аякс Теламонид,

Выловил тело из волн, Паламеда в нём сразу узнав по приметам.

С почестью воинской тело предал он земле у прибрежья,

Холм насыпая высокий над морем, шумящим уныло.

Славно украсил могилу Аякс, не поверив в измену героя,

Молча, как воин, скорбел, он не бард и не любит злословья.

Правда сокрыта во тьме, и лишь время рассудит деянья,

Боги увидят вину и воздадут за коварство сторицей.

Так угасает звезда, что светила в тумане раздора,

Память оставив в веках о невинно загубленной жизни.

Слух пролетел по шатрам, что Ахилл и Аякс у Мефимны

Тело предали земле, схоронив на брегах отдалённых.

Гневом пылал Агамемнон, узнав о том слухе дурном,

Только Пелид не ответил, в молчанье своём улыбаясь.

Тайная скорбь великанов сильнее приказов владыки,

Верность превыше всего для того, кто не знает коварства.

Навплий, отец Паламеда, старик благородный душою,

Скорбью отцовской томим, подошёл под высокие стены.

«О, Агамемнон, владыка! — вскричал он, и слёзы пролились, —

Сына сгубили вы мудрого, чести и правды полного!

Жажду я правды святой! За какую вину наказанье?

Кто оклеветал его? Боги за кровь отомстят вам жестоко!»

Был непреклонен Атрид, Одиссеем коварным ведомый,

Тот всё шептал про вину, клеветой отравляя сознанье.

Навплий отчалил в слезах, но в груди его пламя вскипело,

Жаждал он мести святой: коль у смертных не сыщешь закона,

Боги и злой рок придут, чтоб свершить над врагами расправу,

Кару послав на ахейцев за кровь и за гибель героя мудрого.

Он по ахейским поплыл городам, по дворцам опустевшим,

Где королевы томились, мужей ожидая из Трои.

Каждой царице он лгал, что мужья их, победою пьяны,

Женщин троянских везут, молодых и прекрасных наложниц,

Чтобы изгнать их, законных супруг, из домов и из ложа,

Место в сердцах уступив иноземкам в одеждах богатых.

Клитемнестре шептал он, супруге Атрида могучей:

«Муж твой везёт уже дщерь Приамову в дом твой высокий!

Скоро служанкой ты станешь при ней иль изгнана будешь навеки,

Власть потеряешь и честь, и померкнет величие рода».

Многих он жён убеждал, наполняя сердца их отравой

Ревности, страха, обиды, и месть созревала в их душах.

Сдалась Клитемнестра речам, что коварно звучали,

Эгисф, сын Фиеста, давно о престоле мечтал.

В дом многославный Атрида вошёл он с душою преступной,

Навплий лукавый союз их направил во мраке незримо.

Так семя раздора, что бросил хитрец под Троею древней,

Выросло злой и ядовитой травою над всею Элладой.

Войско ахейцев, усталостью долгой и гладом томимо,

Мрачно бродило меж копий, вонзённых в прибрежную землю.

Корабли их чернёные, вытащены на берег песчаный,

Щели явили от зноя и влаги морской разъедающей.

Дух их упал, как подкошенный колос под бурей весенней,

Силы иссякли в борьбе, и надежда на мир угасала.

Доколе, о Зевс громовержец! – так воин один закричал вдруг, –

Будем мы здесь прозябать, забыв о родимой отчизне?

Жёны нас ждут, и поля наши зреют под дланью сорной.

Пуст наш очаг, и не слышно там детского голоса больше.

Лучше уж смерть от меча, чем от голода здесь изнывать нам,

Видя, как слава былого в песках этих гибнет бесславно!

Словно искра, что в сухую траву упадёт, разгораясь,

Слово его разожгло недовольство в сердцах истомлённых.

Стан загудел, как пчелиный встревоженный рой пред бурей:

К дому! К дому! – кричали, потрясая щитами и копьями, –

Славы довольно! Пусть царь Агамемнон с Приамом сражается сам,

Мы же устали служить этой гордости, кровью омытой!

Атрид, повелитель народов, услышав восклицанья безмерные,

Сердцем смутился великим, и страх его душу сдавил вдруг.

Быстро собрал он совет, и пред старцами встал без оружья:

Воины! Стан наш пылает раздорами, гневом и скорбью.

Что предпримем мы ныне, дабы сберечь корабли и надежду,

Прежде чем ярость толпы сокрушит наши древние стены?

Мудрый Нестор молчал, и Одиссей хитроумный нахмурил

Брови свои, размышляя. Тогда Агамемнон, владыка,

Пастырь народов ахейских, воздел свои руки к Олимпу,

Где обитают бессмертные боги, вершители судеб,

Голосом, полным мольбы, он воззвал к небесам лучезарным,

Чтобы спасение дали они истомлённому войску.

О Дионис, владыка веселья, ликующий в пляске и в тирсе,

Ты, что сердцам даруешь забвенье, где скорбь их терзает!

Видишь ли ты, как страдают сыны Эллады под Троей?

Голод терзает их силы, и дух их готов уж сломиться.