Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Скажешь, что Пелид Ахилл, герой, возжелал её в жёны —

Так она прибудет, не зная, что ждёт её жертва.

Пусть мать её соберёт, как невесту, к герою могучему.

Твёрдо и мудро исполни, на разум твой я уповаю, Лаэртид».

Смолкнул герой Одиссей, порученье приняв роковое,

С сыном Тидея помчался к Микенам на быстрой колеснице.

Солнце в зените палило, и пыль поднималась до неба,

Кони храпели в пути, устремляясь на запад по зною.

Вот и Микены пред ними — твердыня могучих Атридов,

Ждёт у ворот Клитемнестра, в тревоге и боли безгласной.

Рядом с героем Итаки отправил царь верного слугу,

То был Талфибий, глашатай, чьё слово как медь раздавалось.

Средних лет был муж ахейский, он крепок и статен,

Взором суров, волосами чернее, чем крылья у ворона.

Гнал он стада за собой, что богам предназначены в жертву,

Следом спешил, исполняя покорно любое веленье.

Радуйся, Талфибий и царь Одиссей, вождь Итаки скалистой!

Что ты поведаешь мне, привезли вы весть какую?

Давно былой не слыхать об Атриде, и душа изнывает в тревоге,

Сердце зажато тоской, и в ночи не находит покоя.

Хитрый ответил герой: «О царица, прими же ты радость!

Дочь твоя ныне — невеста великого мужа и воина».

Ахилл сам, предводитель мирмидонян, славный и быстрый,

Выбрал её, и Агамемнон даёт благословенье на брак сей.

Свадьба пройдёт в Авлиде, в стане ахейцев могучих,

Скоро она возвеличит ваш дом и род свой прославит».

Светом лицо засияло царицы, как солнце над нивой:

«Ахиллес — доблесть Эллады! Какой же подарок судьбы!»

Шить приказала одежды и деве готовить богатства,

Мать говорит: «Собирайся, о дочь, под венец золочёный»,

В Авлиду путь предстоит, где жених дожидается славный.

Быстро достигли брегов, где суда на волнах замирают,

Видят герои, как дева с царицей к шатрам подступают.

Царь отвернулся в тиши, ледяною тоскою объятый.

Рядом стоял Одиссей, чья душа — лабиринт хитроумный,

Он приволок её в стан, обманув обещанием брака.

«Смерть — это сон или жизнь?» — дева тихо спросила героя.

Тот отвечал: «Жизнь есть долг, ну а смерть — лишь покой для усталых.

Слава важнее, чем вздох, что в груди угасает бесследно».

Так он шептал, укрывая за мудростью холод расчёта.

Слёзы рукою стирая, идёт Ифигения к старцу,

Мнит, что за счастьем идёт, как в ночи угасает светило,

В стане ахейцев тревога, и взоры отцовские влажны.

Скрыл свой Ахилл лик суровый, не ведая горькой расплаты,

Мрачен душой Агамемнон, и сердце его точно камень.

Словно рассвет расцветала дочь славных Микен многозлатных.

Лик Агамемнона мрачен, и сердце тоской изъедено,

Дочь же любимая входит, светла, как заря над Элладой.

«Что омрачило чело твое, батюшка? – нежно вещает

Ифигения, – скажи, чем помочь я могу, облегчая

Бремя забот и тревог? Иль болезнь поразила внезапно?»

Царь же молчит, отводя полный скорби свой взор от неё.

В пышной повозке царица в Авлиду прибывает с дочерью,

Малый Орест на руках у неё, словно плод неокрепший.

Радость сияет в очах, предвкушая венчальные гимны,

Славу Атридов и мощь, что союз сей скрепит нерушимо.

Но Агамемнон встречает их хмуро, как туча ночная,

Тайную горечь скрывая в груди под доспехом тяжёлым.

«Милая мужня супруга, – вещает он, – в Аргос вернися,

Дом охраняй наш и младших детей, пока мы в походе.

Свадьбу справлю я сам, не тревожься о деве прекрасной».

Но Клитемнестра в ответ: «Не покину я милую дочерь!

Матери долг – быть при ней, когда факел Гимена зажжётся,

Здесь я останусь, чтоб видеть триумф и величие брака».

Встретив Ахилла, царица к нему обратилась с улыбкой:

«Счастлив ли ты, о герой, что берёшь Ифигению в жёны?»

Дивом объят был Пелид, не слыхавший о свадебном пире:

«Что ты вещаешь, о матерь? Не знал я о тайном союзе!»

Правда открылась внезапно, как бездна под шагом неверным,

Ужас сковал их сердца, и померкло сияние солнца.

Гневом вскипел быстроногий Ахилл, за мечом потянулся:

«Царь Агамемнон посмел моим именем скрыть злодеянье!

Сделал меня соучастником гнусным в убийстве невинной!

Клянусь я богами, что дева не ступит на плаху седую,

Грудью своей заслоню я её от ножа и позора,

Пусть содрогнётся земля от ударов могучей десницы!»

Слёзно молили отца Ифигения с матерью вместе:

«Сжалься над нами, о царь, не губи свою кровь ради ветра!»

Вскоре Ахилл воротился, принёс им печальные вести:

«Войско, узнав предсказанье, безумно требует жертвы!

Если откажешь — восстанут ахейцы, ведомы Паламедом,

Дом твой сожгут и погубят весь род твой кровавым разбоем».

К алтарю Артемиды ведут деву, словно невесту на брак сей,

Ифигения, зная, что идёт, как агнец на жертву без страха.

Лишь перед плахой, узрев она нож, осознала кончину:

«О, мой отец! — закричала, — за что боги мне эту гибель?

Разве не кровь твоя во мне течёт, не плоть ли я дома Атридов?»

Но молчал Агамемнон, не в силах взглянуть в её очи.

Взор Ифигении пал на толпу, что в безмолвье застыла,

Горький обман поняла, волю вечных богов осознавши.

Словно воитель, приняв свою участь во имя отчизны:

«Старцы, внемлите: я здесь, пред священным огнём предстаю я.

Тело своё отдаю за Элладу, да будет вам благо.

К жертве ведите меня, небесам я себя доверяю».

«Пусть жертва моя принесёт вам победу и славное возвращенье.

Руку никто не дерзнёт поднять, я с миром и жертвенной душой

Шею свою под клинок склоняю». Застыли в изумлении греки,

Слыша слова её, полные силы и веры божественной безмерной.

Талфибий, глашатай, велел сохранять тишину перед жертвой,

Ахиллес взирал с горечью, с гордостью, с тайным восторгом.

Жрец возносил уже руки, клинок был занесён над главою...

Но потемнело всё небо, и буря разверзлась над священной долиной.

С неба ниспала Артемида, в гневе, но с жалостью в сердце,

Взяла деву во мрак, сокрыла от взгляда людского мгновенно,

А на её место лань положила, прекрасную, словно Аврора.

Стих ветер, и в парусах зашумел предвещающий путь благодатный.

Все ахейцы ликовали, не зная, что стало с дочерью Атрида,

А богиня унесла её вдаль, в земли диких тавров безвестных.

Жрицею стала она в храме девы охотной и грозной,

Службу несла, вспоминая Микены, родителей, младших сестёр.

Боги даровали ей вечность, и память осталась в народах:

Ифигения — стала Гекатой, царицей теней и волшебства ночи.

Песнь восьмая

Прибытие в Тенедос

Горько рыдала в пути Клитемнестра, к груди прижимая младенца,

Сына Ореста, и дочери-красавицы плакали, очи склоняя.

Гнев в её сердце кипел, заглушая тоску о потерянной дочери,

Кони неслись, унося королеву от лагеря греков суровых.

Пыль поднималась столбом, застилая просторы равнины бескрайней,

Дом покидала она, затаив в своей памяти горечь обиды.

Царь Агамемнон в палатке своей предавался глубокой печали,

Дочь вспоминая, что в небо взвилась, Артемидой незримо похищена.

Пусто в душе у вождя, хоть и боги сулили победу над Троей,

Жертва была тяжела, и слеза застилала взор грозный владыки.

Ветер шумел за стеной, принося лишь холодное эхо разлуки,

Судьба Ифигении мнимой терзала его, словно острым железом.

Сын же Пелея, Ахилл, сокрушался о чести своей запятнанной,

Ибо приманкой служил он коварной для замысла хитрых ахейцев.

Гневный герой не желал, чтоб обманом девица на смерть призывалась,

Меч свой в руках он сжимал, проклиная нужду этой долгой войны.

Слава манила его, но позорная ложь отравляла всё сердце,

Тяжко дышал он, взирая на море, где пенились бурные волны.

Мудрый в советах Одиссей и супруг Елены, царь Менелай,

Войско к отплытию вели, проверяя ряды на равнинах Авлиды.

Громко команды неслись, и щиты о щиты ударялись со звоном,

Каждый корабль снаряжён, и готовы к походу великие мужи.

Скоро поднимут они паруса, чтоб настигнуть обидчиков Трои,

Воля богов и нужда направляли их путь в чужедальние страны.

Ветр попутный Зефир на судах паруса белопенные вздул мощно,

Курс направляя ахейцев к брегам Тенедоса, обители мирной, священной.

Быстро неслись корабли чернобокие, ладно сколочены, морем Эгейским,

Волны седые, как гривы коней Посейдона, взрезая носами,

Медью обитыми, острыми, будто трезубцы владыки морского.

Песни гребцов раздавались и скрип уключин тяжелых, просмоленных.

Воины ждали на палубах, копья свои проверяя и щиты поправляя.

Остров предстал, как сад Гесперид, виноградом обильный и миром цветущий,

Склоны его изумрудные нежно спускались к лазурному морю,

Рощи олив серебрились, садами благоуханными славный,

Птицы небесные пели в ветвях кипарисов высоких и миртов,

Запах цветов и травы медоносной далеко разносился над водами.

Но не за миром туда устремлялися воины храбрые Даная,

Жажда добычи богатой и славы бессмертной сердца их жгла неустанно.

С шумом и криком неистовым, с лязгом оружья к брегу песчаному ринулись рати,

Блеском слепящим сверкнули на солнце доспехи и копья с медью,

Словно прибой разъяренный, что скалы прибрежные в гневе крушит вековые,

Войско ахейское хлынуло, гибель неся и разруху селеньям безвинным.

Прыгали воины в волны, вздымая фонтаны соленых сверкающих брызгов,

Крики сраженных и стоны отчаянья слились с победным ахейским кличем,

Землю святую топтали безжалостно мощные ноги в сандалиях крепких.

Первым Пелид Ахиллес, быстроногий, подобный Арею в сияющих доспехах,

Богу войны кровожадному, в яростном буйстве, как вихрь, на берег ворвался,

Словно орёл чернокрылый, что с неба стремится на агнцев безжалостно,

В гущу врагов он метнулся, за ним словно Кера, погибель, несётся,

Щит его дивный, Гефестом сработанный, ярко сиял, как светило,

Тяжкий ясеневый шест его сеял кончину без страха и меры,

Гнев застилал его взор, и в груди его ярость сраженья вскипала.

Там, пред рядами бойцов, Тенес встал, богоравный и гордый воитель,

Сын Аполлона, рождённый от бога, владыки священных пророчеств.

Юный, прекрасный, как боги, и светлый, как зарево утренней зори,

В медных доспехах блистал он, шелом с конской гривой качался.

Мужеством край свой хранил он, пределы отчизны своей защищая,

Честь почитал он превыше, чем жизнь, мимолётную смертную долю.

Воинов храбро бодрил он, и копья летели во тьму наступавших,

Смерть отвергая, как пепел, что ветер уносит в закатные дали.

Кикна великого сын и Проклии, рождённой от рода троянцев,

Злобной мачехой был Филономой он подло оклеветан.

Трагаса дочь, наполнив коварством и ядом всё сердце,

Тенеса в блуде винила, и флейты Эвмолпа вторили лживо.

Кикн, обманутый ими, детей своих бросил в пучину,

В ящик запрятал сестру и брата под рокот прибоя.

Долго носило их море в ковчеге по волнам солёным,

К брегу прибило земли Левкофрии, Тенесом позже прозванной.

Царствовал мудро герой на Тенедосе, правду хранящий,

Мир и порядок принёс он народу своей волей твёрдой.

Верным Приаму остался он в грозные годы сражений,

Славный союзник троянцев, защитник в годину лихую.

Тенес был статью высок и плечист, волосами подобен он солнцу,

Очи сияли лазурью, в которой таилась небесная сила.

Песнь же иную поют нам аэды: созвал он отважных,

Остров пустынный нашёл и по жребию земли размерил.

Град Тенедос основал он во славу великого имени,

Богу подобно почтён, возвели ему храм и жилище.

Правда открылась отцу, и возмездие было суровым:

Флейтист Эвмолп был убит, а жена погребена заживо.

Гнев ослепил старика, и потекли солёные слёзы,

Поздно раскаянье жгло, осознал он коварство обмана.

Кикн поспешил к Тенедосу, моля о прощенье сыновнем,

Вёслами волны сечёт, чтоб вернуть дорогую потерю.

К берегу судно пригнал, умоляя забыть все обиды,

Руки тянул он к сыну, но тщетны мольбы и стенанья.

Тенес же, гневом пылая, топор свой занёс над причалом,

Острой медью сверкнул, не желая внимать оправданьям.

Связи порвал навсегда, перерубив канаты морские,

Так и осталась поговорка в веках: «тенедосский топор».

В храме его отныне, где ладан курится под сводом высоким,

Имя Ахилла вовек запретили устам произносить в огорченье.

Вход флейтистам закрыт, тишина воцарилась в обители мирной,

Помнят потомки о том, как изгнанник обрёл своё вечное царство.

Смертный по плоти своей, он бессмертье стяжал в благородном деянье,

Светлым кумиром восстал над волнами седого и бурного моря.

Слышен и ныне в народе рассказ о «тенедосском человеке»,

Грозным обличьем своим он пугает сердца и поныне.

Ибо Тенес повелел, чтоб судья восседал величаво,

Сзади ж стоял человек, чья секира — закон и расправа.

Если виновный в суде изрекал лишь напрасное слово,

Тотчас топор опускался на плечи по воле суровой.

Мать Ахиллеса, Фетида, богиня морская, в сиянии блеска,

Слёзно молила: «О сын мой, рождённый от вечной богини!

Если к брегам Тенедоса тебя приведёт провидение рока,

Сына Феба не тронь, не коснись его тела разящим металлом!

Мщение бога падёт на тебя, и погибнешь ты жертвою скорой».

Так говорила она, но судьба оказалась сильнее молений.

Верный слуга поспешал, чтоб богини заветы напомнить герою,

Только лишь Тенес предстал - раб возвысил свой голос в тревоге.

Видя вождя пред собой, замахнулся копьём Пелейон быстроногий,

Тенес отпрянул назад, уходя от разящей и гибельной меди.

Вмиг пролетело копьё, и гортань бедолаги раба пронзило,

Кровью захлебнулся бедняк, онемев у ног перед грозным Ахиллом.

Ярость вскипела в груди, и на Тенеса бросился Пелейон гневный,

Громко вскричал он: «Убийца!», не ведая в пылком и грозном сраженье,

Где его острое жало найдёт роковую и смертную долю.

Мойра меж тем соткала свою чёрную, горькую, длинную нить.

Смерть неизбежна теперь, и судьба предрекла сокрушенье герою,

Тщетно взывает душа, уходя в бесконечные тени Аида.

В пыле сраженья забыл он заветы своей матери, светлой Фетиды,

Или же Мойра слепая направила руку его в поединке.

Сшиблись они, как стихии, что в море срывают покровы седые,

Медь задрожала о медь, зазвенели щиты и доспехи могучих.

Пал от копья Ахиллеса Тенес, поражённый в самое сердце,

Словно цветок, что на поле срубают косою на утренних росах.

Кровь заструилась алая, землю родную орошая,

Жизнь улетела, как птица, в поднебесье безмолвное, чистое.

Солнце померкло на миг, и в тишине Олимпа снежного дали

Феб тяжело воздыхал, сотрясая эфир над землей и водою.

Гнев его вспыхнул огнем, как в кузне пылает горнило у бога,

Тьма опустилась на остров, и птицы умолкли в предчувствии кары.

Греки, захватив Тенедос, разделили добычу с весельем,

Громко хвалили богов за победу, восклицая победно.

Женщин вели к кораблям, опустевшим от скорого шторма,

Храмы разграбив, сокровища брали из бедных жилищ.

Жертвы сожгли на кострах олимпийцам, едва построенных,

Пламя вздымалось к небесам, с дымом и жиром сливаясь.

Вдруг увидал он красу, Гемифею, сестру властелина,

Гневный Ахилл устремился к девице с желаньем безумным.

Страх охватил её сердце, бежала она по утёсам,

Сын Пелея вослед ей летел, точно сокол за голубем.

Близок был миг роковой, и рука уж коснулась одежды,

Но преградила дорогу ему непостижная сила.

Словно из воздуха соткан, предстал перед ним дух Тенеса,

Грозно мечом замахнулся, храня чистоту своей крови.

Быстрым ударом Ахилл рассекает прозрачный сей призрак,

Воздух лишь меч поразил, и растаял мираж пред очами.

Дева ж успела сокрыться в лесах, ускользнув от погони,

Боги хранили её от бесчестья и ярости мужа.

Тут подоспел и Патрокл, удержал он героя за плечи:

«Друг мой, остынь, не пятнай свою славу деяньем постыдным!

Грех совершить не давай своей воле, ведомой гордыней,

Месть за убитых царей не должна превращаться в безумство».

Стихла вражда в его взоре, и меч опустился на землю,

Мрачно пошёл он к шатрам, оставляя лесную прохладу.

Взор Ахиллеса пылал, устремлённый в лесную пучину,

Гнев клокотал в его сердце, как море в часы непогоды.

Но обернулся он вдруг — и увидел Патрокла в кровище,

Рана зияла в плече, багрянцем кропя изумрудную траву.

Стихла в мгновение ярость, сменившись глубокой печалью,

Бросил он меч свой на землю, к соратнику быстро склонившись.

«Друг мой, терпи, — он шепнул, — не оставлю тебя в этой муке»,

Плащ свой тончайший рванул он на длинные белые ленты.

Кровь унимая рукой, промывал он глубокую язву,

«Больно ли, милый Патрокл?» — вопрошал он с великой заботой.

Травы целебные клал, бинтовал осторожно и нежно,

Мир воцарился в душе, где недавно лишь буря стонала.

Скрылась в лесах Гемифея, и след её в чаще затерян,

Смерть ли настигла её, как и брата, в сраженье суровом,

Рядом с Тенесом легла она, дух испустив на равнине,

Или разверзлась земля, поглотив её в недра глухие,

Чтобы сберечь от позора и рук беспощадных ахейцев,

Вечно сокрыта она под покровом лесного молчанья.

Пир на Тенедосе был и богат, и шумен, как свадьба,

Мясо быков на столах, и вино разливалось струями.

В центре сидел Агамемнон, владыка державы ахейской,

Кубок подняв, он молчал, прислушиваясь к спорам мужей.

Тень пролегла меж героями, гордость всплыла на пиру,

Словно меж скифов и ливийцев буря в степях пробудилась.

Праздник великий справляли в тот день бурно и славно ахейцы,

Мясо быков разносили, вино лилось щедро из чаш.

Лишь про Ахилла забыли — и гнев охватил быстроногого,

К площади вышел он хмурый, глаза его пламенем брызжут:

«Царь Агамемнон! Неужто меня ты совсем не заметил,

Что я один из героев, а зван был не раньше псов-слуг!»

«Ты оскорбил меня, Атрид! Не жди больше крови моей,

Я не пойду на войну за великую славу и злато.

Чести меня ты лишил — не желаю я мстить за позор!»

Царь побледнел и пред ним преклонил свою голову молча:

«Сын Пелея, Ахилл, не со зла тебя не позвали,

Пир мы готовили спешно — и вышло неловко и глупо.

Прими же мои извиненья и дары, что достойны героя,

Мир между нами важнее, чем споры и звонкое злато.

Слава твоя нас ведёт, без тебя нам не выстоять в Трое».

Смягчился немного Ахилл, но обида осталась в груди.

Первым заговорил он тогда, быстроногий и грозный:

«Долго ль мы будем сидеть, словно девы, прядущие шерсть?

Вместо того чтоб копьё на врага устремить под стенами,

Вы рассуждаете мудро, когда нужно меч извлекать.

Сила, не слово, решает, и храбрость ведёт нас к победе,

Кто же из вас на сраженье решится без страха и спора?»

Молвил Одиссей в ответ, Лаэрта сын, мудрый и хитрый:

«Сила — великая вещь, но её направляет рассудок.

Кто без раздумий идёт — тот погибнет, не зная причины,

Сколько сынов положили бы мы под стенами Трои?

Лучше мудрость, чем храбрость бездумная, в бурном сраженье,

Лучше хитрость, чем гнев, если хочешь ты славы и правды».

Снова ответил Пелид, и глаза его пламенем вспыхнули:

«Ты, Одиссей, говоришь как купец, а не храбрый воитель!

Скрытностью путь ты желаешь, и шёпотом строишь уловки —

Я же иду напрямик, чтоб проломить и врата, и защиту!

Ты оставайся в шатре, с мудрецами веди разговоры,

Я же в бой поведу, и копьём разорву их твердыню!»

Не смутился герой Итаки, но твёрдо ответил:

«Гнев ослепляет, Ахилл, и сжигает всё то, что нам свято.

Я не бегу от меча, но ищу для народа спасенья.

Сколько львов в западню угодило, хоть были сильней охотников?

Сила слепа, а сам Зевс не всегда на её стороне,

Мудрость пути открывает, где враг забывает доспехи».

Старец Нестор восстал, мудрец из Пилоса, гася раздоры:

«Дети мои, не губите союз, не ведите к развалу.

Вы оба — герои славы, но в разном сила и доблесть.

Ахилл пусть мечом решает, Одиссей — умом и советом.

Если расколется стан, то Троя лишь крепче станет.

Лучше нам вместе держаться, чем пасть поодиночке».

Вняли словам они нехотя, всё же сердца их пылали.

А Агамемнон Атрид в тени пира сидел и безмолвствовал.

Вспомнил пророчество храма, где Пифия молвила раньше:

«Троя падёт, когда лучшие греки начнут пререкаться».

Он улыбнулся себе и на кубок взглянул с наслажденьем:

«Вот оно, сбыться должно! — промолвил он тихо. — Настало!»

Так на пиру Тенедосском раздор положил основанье

Будущей гибели Трои и славы ахейцам бессмертной.

Тень пробежала по сердцу, но пламя на алтарях пылало,

Судьбы вершились, пока вино разливалось по чашам.

Зевс на Олимпе молчал, но взирал на землю с волненьем —

Время приблизилось к Трое, как волны к скале на рассвете.

Спор этот вечен, как мир: что важнее — рука или разум?

Но лишь в единстве рождается слава, достойная песен.

Плыли ахейцы к Хрисе, остров священный искали,

Где алтарь древний стоял, покровительницы края морского.

Там совершить им обряд, жертву богам принести надлежало,

Ибо пророчество есть: лишь так покорится им Троя.

Ясон, герой былых лет, этот алтарь воздвигал,

Плывя в Колхиду далёко за руном златым и чудесным.

Делал здесь жертвы Геракл, Трою когда покорял он,

За оскорбленье царя Лаомедонта свершая возмездье.

Филоктет, друг его верный, знал тайну священного места,

Он и повёл корабли сквозь волны к заветному брегу.

К Хрисе причалили греки, вожди, и Филоктет с ними,

Остров был тих и пустынен, лишь кустарник густой окружал.

Виден алтарь наконец, полуразрушенный долгими годами,

К нему герои пошли, преисполнены веры и страха.

Вдруг из кустов поднялась змея, огромная, злобная,

Жертвенник будто храня, выползла, ядом сверкая.

Филоктета ужалила в ногу, и рана открылась ужасно,

Боль пронеслась над Хрисой, словно тяжкое божье проклятье.

Войско ахейское вмиг окружило героя страдальца,

Звали врачей боевых, исцелить его рану змеиную.

Мазями рану лечили, вином омывали припарки,

Только всё тщетно — не стихла ужасная боль от укуса.

Дни и ночи текли, Филоктет же кричал безутешно,

Вопли его разносились по стану, пугая морские волны.

Гнев и отвращенье росли у войска, не в силах терпеть,

Смрад обуял корабли, и воины ропщут и стонут.

Царь Агамемнон, мрачный, собрал совет у шатра:

«Что нам решить, о мужи? Его боль нестерпима и тяжка.

Он воин великий, но рана его лишь множит страданья.

Даже бессмертные гневаются — это почувствовал стан наш».

Тут Одиссей, сын Лаэрта, в уме своём ясном промолвил:

«О Агамемнон, послушай! Он друг нам, но рать — превыше.

Мы не должны погибать от зловония, сам он бы понял.

Оставим его на Лемносе, с луком и пищей вдоволь.

Боги быть может, смилуются — рану исцелят чудом.

Но мы должны продолжать — ведь Троя всё ближе и ближе!»

Все промолчали. Решенье с печалью, но приняли воины.

Спящего друга на Лемнос свезли без слов и прощаний,

Остров был пуст и безлюден, лишь чайки кричали над скалами.

Там оставили его, и слёзы на камень роняли.

Медон, сын Оилея, принял команду над лучниками,

А Филоктет в одиночестве к небу взывал, горько рыдая.

Быстро помчались суда, рассекая лазурные воды,

К острову Тенедос путь их лежал через бурные волны.

Там ожидали их тысячи воинов, жаждущих битвы,

Шумный лагерь раскинулся, медью на солнце сверкая.

Скрылись во мгле паруса, и сошлись воедино дружины,

Думы о Трое грядущей сердца наполняли тревогой.

Встал Агамемнон и молвил: «О храбрые, стражи отчизны,

Вестников нужно послать нам в твердыню троянскую прежде —

Может быть, выдадут деву, вернут нам позор Менелая,

Кто же из вас, ахейцы, отважится в город вступить сей,

Где за высокими стенами копья и козни таятся?»