Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

«Сын Анхиза, питомец богини, внемли же герою!

Нынче решится наш спор, чья рука окажется твёрже.

Мы разузнаем сейчас, кто сильнее на поле сраженья:

Смертной ли сын или тот, кто рождён от бессмертного лона!»

Ринулся в бой он, как шторм, что несёт лишь погибель и холод,

Воины в страхе пред ним расступались, как в поле солома.

Но не дрогнул Эней, словно дуб вековой и могучий,

Что не склоняет главы перед ветром суровым и злым.

Смело шагнул он навстречу, и взор его вспыхнул огнём,

Голос его прозвучал над равниной, как гром в поднебесье.

«Гордость твоя, Диомед, упадёт нынче в пыль пред тобою,

Будет кормиться тобой вороньё на равнине троянской!»

Так он изрёк и копьё своё тяжкое вскинул высоко,

Жаждой горело оно захлебнуться ахейскою кровью.

Крепко стоял он за Трою, за честь благородного рода,

Смерти в лицо он смотрел, не теряя величья и силы.

Сшиблись герои, и искры посыпались градом на землю,

Звон от мечей заглушил и мольбы, и предсмертные стоны.

Медное вскинул копьё сын Анхиза и бросил с размаху,

Свист пролетел у плеча Диомеда, лишь кожу задевши.

Вздрогнуло сердце данайцев, узревших такую опасность,

Ибо Тидид был для них как стена в этой буре великой.

Но Диомед, направляемый дланью премудрой Паллады,

Выпад нанёс роковой, предвещая холодную вечность.

Щит он пробил, что ковал сам Гефест в кузнице под горою,

Острая медь глубоко погрузилась в бедро у героя.

Пал со своей колесницы Эней, окропляя всю почву,

Дрогнул душой, ощутив приближение сумрачной тени.

Сын Анхиза поник, застонал и коленом на землю опёрся,

Но Киприда-богиня с Олимпа на помощь к нему поспешила.

Сына в объятья взяла, как лань оленёнка спасает,

Кровь потекла по рукам, задрожали ладони златые.

Видит Тидеев сын это и рычит, словно зверь на охоте,

Смертный за вечной богиней погнался с копьём в своих руках.

Грозно копьё он метнул и пробил ей нежное запястье,

Пеплос тончайший порвал, что Хариты когда-то соткали.

Ихор, не кровь, из руки потёк, как бальзам из сосуда,

Боги не знают ни хлеба, ни вин благодатных земных,

Но и в бессмертных телах ощущается горькая мука.

В ужасе вскрикнула дочь, и Эней из объятий сорвался.

Сын же, туманом укрыт, по веленью богов испарился,

К небу взвилась Киприда, от боли едва не рыдая.

Слёзы роняя, она на грудь к Громовержцу припала.

А Диомед, торжествуя, коней захватил тросской масти,

В стан их ахейский погнал, как добычу великого боя,

Славой покрыв своё имя пред взором бессмертных и смертных.

«Диомед, сын Тидея, меня поразил острой медью,

В час, когда я от смерти спасала любимого сына».

Так говорила она, прижимая к груди свою руку.

Зевс же, на дочь посмотрев, улыбнулся ей кротко и ясно:

«Милое чадо, не ты рождена для сражений кровавых,

Битвы оставь для Арея и девы Афины суровой.

Ты же заботься о том, чтоб сердца сочетались любовью,

Узы священные брака храни и даруй утешенье».

Так он сказал и кивнул врачевателю мудрому тотчас,

Чтобы Пеон исцелил её рану волшебным бальзамом.

Быстро приблизился врач, унимая тяжёлые боли,

Снадобья в рану втирал, возвращая покой её телу.

Вмиг затянулась рука, как молоко под сычугом густеет,

Так исцелилась она, и Геба ей нектар подала.

В чаше златой заискрилось питьё, прогоняя печали,

Снова улыбка взошла на лице её дивно прекрасном.

Вновь засияла краса, что сердца и богов, и живущих

Вечно пленяет собой, наполняя восторгом вселенную.

Стихли рыданья её, и покой на Олимпе воцарился,

Только внизу, на равнине, сраженья огонь не угаснул.

Смертные бьются за славу, не зная предела гордыне,

Боги взирают на них, разделяя и гнев, и надежду.

Так суждено на веку: красоте - врачевать наши души,

Воинам - в битве пасть, обретая бессмертие в песне.

Бой на земле не угас, продолжался он с силою новой,

Встал на могучие ноги Эней, милой матерью спасённый.

Взор его вспыхнул огнём, точно смерть навсегда отступила,

В гущу сраженья рванулся герой, долг пред Троей почуяв.

Видя такое, Тидид призадумался, в сердце смутившись:

«Силе богов нет конца, но и смертный дерзать не боится!»

Склонами Иды священной бежал от Пелида Эней,

Сзади Ахилл быстроногий летел, не встречая преграды.

Пыль поднималась столбом, застилая палящее солнце,

Сердце стучало в груди, словно молот о твёрдую наковальню.

Чуял он близость копья, что жаждало крови троянской,

Гнев Пелеида пылал, не давая пощады врагу.

Гнал его сын Фетиды, не зная ни капли усталости,

Словно охотник лесной, за вепрем бегущий по чаще.

Мышцы Энея дрожали, ища хоть малейшую щель,

Но сокращался разрыв, и медь за спиною звенела.

Тяжкий доносится вздох, и лязгает щит золотой,

Гибель уже на пороге, и нет возвращенья обратно.

Мчались они по камням, где лишь ветер гуляет свободный,

Словно два зверя лесных, что от смерти бегут по равнине.

Первый - Эней, чья душа трепетала пред роком суровым,

Следом Ахилл, как огонь, пожирающий всё на пути.

Не было мысли о мире, лишь бег и предсмертный трепет,

В этой безумной погоне решалась земная судьба.

Но Аполлон сребролукий, что Трою всегда защищал,

Сжалился, глядя с небес на беду и страдания мужа.

Облаком тёмным и плотным окутал он сына Анхиза,

Скрыл от очей Ахиллеса, как прячут во мраке жемчужину.

Мглою божественной путь застелил он пред взором врага,

Миг — и исчез беглец, словно сон в предрассветные часы.

В ярости дикой вскипел Ахиллес, потеряв свою цель,

Трижды копьём он ударил по воздуху в злобе бессильной.

«Проклят будь бог, что укрыл от меня ненавистного труса!

Знай же, Эней, не уйдёшь ты от гнева в грядущем сраженье!»

Рыком ответили горы на крик, полный горькой досады,

Жаждала крови душа, но добыча исчезла в тумане.

Стихло движенье на склонах, и пыль улеглась на траву,

Только Ахилл одиноко стоял, озираясь вокруг.

Ветер холодный шептал о великих делах и паденье,

Троя вдали возвышалась, хранимая волею бога.

Тщетно искал он следы на камнях, опалённых борьбою,

Рок отложил их свиданье до новых кровавых времён.

Так суждено было свыше: героям не встретиться здесь,

Жизнь сохранил Аполлон для великих и будущих деяний.

Сын же Пелея пошёл, замышляя иную расправу,

Гнев его в сердце горел, не угаснувший даже во сне.

Вечен сей бег под луной, где сплетаются слава и горе,

В песнях веков сохранятся и страх, и величие их.

Феб Аполлон сребролукий, Энея от гибели пряча,

Образ его сотворил, точно призрак, средь гула сраженья.

Чтобы ахейцы напрасно за тенью летучей гонялись,

Тщетно мечами махали, преследуя призрачный образ.

Сам же владыка стрел унёс героя в свою светлую обитель,

В храм свой священный, где свет разливается вечно и ясно.

Там Лето благая и дева Артемида святая

Раны его омывали, нектаром вливая отраду.

Силы вернулись к нему, и душа укрепилась для боя,

В жилах огонь запылал, исцелённый божественной волей.

Так под защитой небес возрождаются павшие духом,

Чтобы исполнить судьбу, начертанную звёздным законом.

Взором орлиным обвёл тогда поле Пелид знаменитый,

Где закипала в пыли роковая сраженья стихия.

Гневом великим душа его, словно огнём, полыхала,

Ибо искал он врага, чтобы силу свою показать им.

«Кто из троянских вождей на меня ополчиться посмеет?

Пусть же узнает он мощь Ахиллеса и тяжесть удара!»

Тут из ворот Илиона, блистая бронёю могучей,

Вышел на битву герой, Посейдоном рождённый на славу.

Кикн его имя, и голос его, точно море, гремел над полями,

Щит его дивный сиял, как чешуя подводного змея.

Шлем золотой на главе, как вершина Олимпа, искрился,

Очи метали в ряды ахеян холодные молнии гнева.

«Кто из вас, смертных, дерзнёт состязаться с потомком владыки?

Чьё безрассудство решит оспаривать море и небо?

Знайте, что тело моё не пронзит ни железо, ни пламя,

Ваши удары — солома пред мощью моей несокрушимой.

Я — как скала, о которую волны дробятся бессильно,

Боги со мною, и сам Посейдон мне дарует победу!»

Сердце данайцев сжалось, как лист под дыханием хлада,

Ужас объял их ряды, увидав исполина пред строем.

Лишь Ахиллес быстроногий, как пламя, вперёд устремился:

«Если ты сын Посейдона — я сын серебристой Фетиды!

Боги не раз предо мною в великом смятенье склонялись,

Стань же добычею птиц, хвастун пустословный и дерзкий!»

Тысячу храбрых мужей Кикн поверг в окровавленный прах свой,

Пали герои ахейцев под мощной его десницею грозной.

Гневный отец он Тенеса, чью жизнь унесла злая участь,

Ныне за сына и царство, что в прах обратили данайцы,

Мщеньем пылает душа, и не знает пощады в сраженье,

Смертный удар он готовит за горе родимого дома.

Молвил — и меч его быстрый, как молния в небе полночном,

Гребень высокий со шлема у Кикна срубил в одночасье.

Тот покачнулся, но гневом взыграл, увидав дерзновенье.

Прянул вперёд Ахиллес, точно лев на оленя лесного,

Щит свой подняв пятислойный, искусно кованный богом,

Звон раздался от лат, когда в битве герои столкнулись.

Искры взлетели к зениту, как звёзды, сорвавшись с эфира.

Кикн свою пику, что мачте корабельной была соразмерна,

С силой метнул в середину щита Ахиллеса героя.

Но не пробил он преграды: сдержала работа Гефеста,

Лишь зазвенела броня, от удара такого содрогшись,

Амброзией пахнули дивные знаки на меди узорной.

Вслед и Пелид свою пику из ясеня, дар от Хирона,

Что не однажды поила песок неприятельской кровью,

Бросил могучей рукой, рассекая пространство со свистом.

Словно комета летела она, угрожая погибелью скорой.

Щит подставляет сын моря, на крепость доспеха надеясь,

Думая, будто и этот удар отразит без ущерба.

Но пронеслась эта медь, не достигнув смертельного места,

Ибо Посейдон не дал завершиться удару роковому.

Кикн отразил остриё, увернувшись от гибели близкой,

Медь зазвенела о медь, разлетаясь в лучах золотистых.

Гнев охватил Ахиллеса, и очи его заблистали,

Словно два солнца, несущих погибель и ужас троянцам.

«Что ты стоишь предо мною, бессмертною плотью хвалясь?» —

Рёк Ахиллес, — «Я Тенеса, сына твоего, в землю отправил!

Меч мой не знает преград, и душа его стонет в Аиде.

Так же и ты упадёшь, бесполезный наследник пучины.

Радуйся, старец, что кровь твоя скоро смешается с прахом,

Ибо велик мой триумф над твоим угасающим родом!»

Сшиблись герои тогда, словно волны о твёрдые скалы,

Земля содрогалась под ними, и пыль застилала светило.

Меч Ахиллеса сломался о панцирь, богами дарённый,

Кикн наступал, прижимая Пелида к солёному морю.

Равные силой почти, не сдавались они в этом споре,

Жизнь положив на весы в этой битве кровавой и грозной.

«Гордость твоя, Ахиллес, тяжелее, чем камни прибрежья», —

Кикн отвечал сквозь доспех, — «Сына жаль мне, но месть неизбежна.

Ты не запугаешь того, кто рождён от владыки морского.

Пусть я умру, но и ты не найдёшь здесь покоя и славы.

Смерть за Тенеса приму, но и в бездну тебя потяну я,

Кровью омою песок, чтобы помнили эту мы сечу!»

Камень огромный схватил Ахиллес, разъярённый сраженьем,

В грудь он метнул его Кикну, ломая доспеха застёжки.

Рухнул на землю герой, оглушённый ударом могучим,

Быстро Пелид подскочил и ремнём от шелома сдавил он

Горло врага. И успел прошептать умирающий: «Тенес!» —

Имя сыновье, и дух отлетел в поднебесную высь.

Чудо свершилось: не труп бездыханный лежал на песке там,

Лебедем белым взлетел Кикн в лазурь, расправляя крыла.

В ярости дикой стоял Ахиллес, поражённый знаменьем,

Кровь на руках запеклась, и душа его мести просила.

Слава ушла в облака, лишь перо опустилось на землю,

Символом вечной печали и воли бессмертных владык.

Увидев кончину Кикна, защитника их непреклонного,

Страх охватил троянцев, и дрогнули их ополченья.

Ахейцы же, напротив, воспряли душой, окрылённые,

С криком «Алала!» вперёд устремились, врагов оттесняя.

Брег был очищен от рати троянской в кровавом сраженье,

Греки добыли себе для стоянки прибрежную землю.

Словно Арес, на врагов устремился Пелид в исступленье,

Пламя из глаз его брызжет, и сила не знает предела.

Следом данайцы текут, сокрушая преграды, как реки,

Трои сыны побежали, и в спины их били ахейцы.

Крики и стоны плывут над равниной, звенящей металлом,

Жатву кровавую Смерть у священных стен Илиона сбирает.

Так начиналась великая битва под небом высоким,

Где суждено было многим героям расстаться с душою.

Солнце взирало на кровь, что текла по троянскому полю,

Слава одних возносилась, другие ж во прахе лежали.

Гнев Ахиллеса пылал, не давая пощады противным,

Троя дрожала, почуяв конец свой в сиянии меди.

Словно трава под косой земледельца, что жнёт урожаи,

Падали троянцы под копьями греков и острыми мечами.

Кровью земля напиталась, стенанья неслись к небесам,

Вплоть до высоких стен отступили троянские рати,

Только за крепким оплотом искали спасенья от гнева,

Только за башнями града, воздвигнутыми олимпийцами.

Вечер на долы спустился, и звёзды вверху засияли.

К стану ахейцы пришли, к кораблям своим быстрым и лёгким.

Жертвы бессмертным богам принесли за успех и победу,

Радуясь в сердце своём, что сразить им Кикна довелось.

Тело ж его бездыханное, следуя древнему праву,

Выдали в Трою на выкуп, чтоб прах был земле предан чинно.

Зевс-громовержец, взирая с Олимпа, вещал небожителям вечным:

«Сколь ни велика мощь смертных, судьба их давно предрешена.

Кикн бездыханным упал, но и сын Пелея не минет удела —

Смерть неизбежно придёт за любым, кто дерзнул в этом мире

Славой бессмертной в веках упиваться, забыв о пределе.

Каждый, кто в битву идёт, покорится велению Мойры».

День завершился кровавый, и солнце за горы склонилось,

Тени ночные легли на поля, где сражались дарданцы.

Боги на Олимпе, в чертогах златых, за пиром сидели,

Нектар лила им Геба в кратеры, смеялась над спорами смертных.

Зевс же, подобно туче, восседал на престоле высоком,

Взором пронзая землю, где люди копошатся, как муравьи.

Первая Гера вскричала, воздев руки, белее морской пены:

«Видели, боги, как лев аргивян терзал ряды тевкров?

Ахилл, словно пламя, сжёг двенадцать героев подряд —

Сколь же велик он меж смертных, о братья бессмертные наши?!

Слава его долетит до пределов далёких и тёмных,

Имя его не забудут народы в грядущих веках!»

Аполлон же восстал, серебряный лук блистал у плеча:

«Хвалишь убийцу, царица? Гектор достойнее в битве:

Он Патрокла щит пронзил, как медведь логово защищая!

Сердце его не знает коварства и подлого страха,

Верность отчизне ведёт его в бой под палящим лучом,

Боги не могут не видеть величья души благородной».

Гера, как вихрь, закружилась, трон ударила ладонью:

«Ты, защитник воров, позабыл, как Парис-змеёныш

Клятву попрал, Елену увёл из дома Менелая?

Пусть же горят они все, как солома в огне Гефеста,

Скоро падут их стены, и дым поднимется в небо,

Пеплом покроется прах тех, кто честью своей пренебрёг!»

Дева Афина восстала, эгиду подняв грозовую,

Копьём сверкающим молвила: «Видела я Диомеда —

Моего избранника, он героев поверг многажды,

Даже Энея ранил, и был бы он пал на равнине,

Если б не ты, Киприда, увёзшая сына любимого!

Трусость не красит бессмертных, скрывающих смертных от рока».

Вспыхнула Киприда гневом, прижавшись к ладони раненной:

«Ты ли велела герою руку поднять на богиню,

Что приносит любовь, утешенье смертным даруя?

Рана ещё не зажила, а ты над ней насмехаешься!

Знай, Эней мой вернётся с рассветом, чтоб славу добыть,

Сила любви превзойдёт даже ярость холодной стали!»

Скипетр Зевс вознёс — и по небу прокатились громы:

«Хватит, боги Олимпа, как дети спорите вы!

Каждый из вас избрал себе смертного любимца,

Но лишь судьба решает, кому пасть под копьём неизбежно!

Запрещаю отныне вмешиваться в битву смертных:

Пусть одни лишь герои решают, кто доблестен боле!»

Так сказал он, и боги замолкли, волю почтя Кронида,

Лишь глазами друг друга тайком испепеляли в молчанье.

На земле, в темноте, под звёздами, в росах ночных,

Аяксы стражу держали, у судов, как стена нерушимая.

Гектор ж в стане троянском замыслил к утру наступленье —

Пламя на корабли обрушить и славу добыть непреложную.

Аглая, чьё имя сияньем пленит красотою своею,

Жена Гефеста, что златом украшена дивной рукою,

Смотрела с Олимпа, скорбя о раздорах великих,

И тихим шёпотом молвила: «Пусть мир принесёт им покой,

Жаль мне смертных, чьи жизни, как птицы, летят меж пучиной

Войны, что несут их к концу, к бесконечной пучине».

Так завершился совет бессмертных, в чертогах эфирных,

Каждый хвалил своего — любимца, героя сердечным.

Молкли слова, и звёзды сияли над миром безмолвным,

Словно глаза богов, взирающих в ночь беспристрастно.

Сон опустился на плечи богов, утомлённых враждою,

Тихо в чертогах златых воцарилось ночное забвенье.

С первыми зарями Олимп вновь к земле обратился,

Ксанф затих, предвкушая поступь бронзовых героев,

Тех, кому суждено исполнить начертанный Роком удел.

Глубоко спали герои, не ведая участи грозной,

Что им готовит Мойра — день следующий станет кровавым,

Смерть соберёт свой улов, не щадя ни юнцов, ни старейшин.

В тени залов Олимпа Артемида к Зевсу склонялась с мольбою:

«О Кронид, могущественный! Можем ли мы изменить

Рок, что Трою ведёт к погибели, иль всё уж решено?»

Зевс же, угрюмый, ответствовал: «Судьба не нарушит чертога —

Течёт она, как река, и нельзя ей вспять повернуть путь.

Смертный рождён, чтоб уйти, лишь в песнях оставив сиянье».

Ночь опустилась, как плащ, завершая сраженье кровавое.

Два стана, как звёзды, зажгли костры, дымящие к небу.

Троянцы у стен, как стадо у скал, теснились в тревоге,

Ахейцы ж, браня волну, корабли на песок волокли.

Станы раскинули в тени, где пламя, как взгляд безымянный,

Щиты на кольях висели — тусклы, как луны увядшие.

В час, когда думы тяжёлые грызли душу Менелая,

Битва угасла, и Трои сыны отступили, готовясь к сече.

В пышном шатре Менелай горевал о потерях и ранах,

Вспомнил Елену, причину раздоров и горьких рыданий,

Вспомнил и злато, что гость вероломный похитил из дома,

Грусть разливалась в душе, словно тень от горы на закате.

Вдруг озарилось пространство сиянием дивным и вечным,

Две небожительницы перед ним в одночасье предстали:

Гера, супруга Кронида, в величии строгом и гордом,

С нею Афина, чьи очи премудростью древней сверкали.

Словно туман разошёлся, и воля богов приоткрылась,

Свет олимпийский изгнал из шатра безнадёжное горе.

Гера рекла, и в словах её гром зазвучал отдалённый:

«Что ж ты, Атрея потомок, поник головою пред роком?

Или забыл ты позор, что принёс тебе Парис коварный?

Знай, что Олимп не оставит тебя в этой битве суровой,

Слово моё нерушимо, как скалы седого Кавказа,

Слава твоя вознесётся над миром, как солнце в зените».

Следом Афина в доспехах своих золотых возгласила,

Шлем её ярче сиял, чем лучи уходящего солнца:

«Правда за нами, герой, и победа уже у порога,

Я направляю копьё и мечи всех ахейцев отважных,

Троя падёт, и безумцы познают расплату за дерзость,

Пеплом покроется град, что мнил себя равным бессмертным».

«Страх позабудь, - продолжала великая Гера с улыбкой, -

Пусть даже Гектор могучий пойдёт на тебя, словно буря.

Мы укрепим твою руку и сердце наполним отвагой,

Враг твой падёт, словно колос под острым и быстрым серпом.

Честь возвратится к тебе, и Елена обнимет супруга,

Гнев наш божественный выжжет дотла Илион горделивый».

Смолкли они и исчезли, как дымка в лучах предрассветных,

Царь же остался один, но с душою, окрепшей для брани.

Вспрянул Менелай, и глаза его вспыхнули яростным светом,

Сила по жилам прошла, словно пламя былое и грозное.

Вера в победу вернулась, и горы сдвигала та вера,

Ибо бессмертных слова - это рок, что не знает преграды.

Агамемнон повелел Талфибию, верному в битвах:

«Друг мой, спеши, созывай на совет воевод благородных,

Тех, кто ведёт за собою дружины к стенам Илиона.

Пусть соберутся они у шатра моего без задержки,

Будем мы думу держать о грядущей и яростной сече,

Чтобы решенье найти и исполнить веление рока».

Диомед, что несёт в себе гнев незримого бога Арея,

Идоменей, властелин критян, с мечом, словно серпом Харона,

Аякс Оилид, проворный, как барс в дубравах тенистых.

Талфибий, славный глашатай, вино возливал олимпийцам,

И дым от жертв поднимался, мешаясь с дыханием тумана,

Землю кропя освящённой водой из тяжёлой лохани.

Встал тогда Одиссей, словно дуб меж кустов терновника дикого,

Голос его прозвучал, как набат пред грядущей бурею:

«О, мужи! Сердце моё терзает тревога великая.

Да, мы стоим, но война тяжела, словно тяжкий свинец.

Пусть же решит громовержец, каков будет жребий в сраженье,

Мы же стоим, словно скалы, пред бурей судьбы неизбежной!»

Молчание пало, как меч на шею раба провинившегося,

Лишь море шумело вдали, и костры догорали безмолвно.

Звёзды мерцали, и боги в чертогах совет держали,

Думы героев неслись к берегам отдалённой отчизны.

Ветер солёный трепал их плащи и седые султаны,

Ждали вожди, кто нарушит покой этой ночи священной.

«Сколько друзей мы уже погребли на прибрежии диком,

Сколько израненных стонет от меди в шатрах опалённых...

Что принесёт нам рассвет? Не пора ли вернуться к отчизне?

Или стоять до конца, пока Троя не пала под натиском?

Слово скажите прямое, что сердце в себе сокрывает,

Пусть же решенье родится меж нами по воле рассудка!»

Так говорил Одиссей, из Итаки, муж хитрого замысла.

Встал Агамемнон могучий, держа свой скипетр державный:

«Царь Итаки! Не рано ль покинуть нам думой надежду?

Как позабыть нам обет, что давали в Авлиде священной,

Не возвращаться домой, пока Троя стоит перед взором?

Стыд нам покроет чело, коль уйдём, не свершивши деянья».

Мужи, внемлите! Боги нам знаменья дали и свет обещали!

Помните, как у священного ясеня змея восемь птенцов

Пожрала - и мать девятую, прежде чем стать камнем навеки?

Так и для нас: девять лет мы воюем, на десятый - победа!

Стиснем сердца и доверим свой путь Громовержцу владыке,

Ибо не тщетны труды, коль небесная воля с ахейцами!

Взор Одиссей устремил на твердыни, в уме замышляя коварство,

Думал, как силой не взяв, обмануть неприступные стены.

Тихо заговорил он, и разум в словах его острых светился:

«Слушайте, братья по крови, рождённые в славе ахейцы!

Меч не всегда сокрушает затворы, что боги хранили,

Хитрость подчас отворяет врата, где бессильно железо».

Для защиты судов предлагаю воздвигнуть надёжные укрепы:

Ров прорыть глубокий и вал над ним высокий насыпать,

Частокол возвести и башни с бойницами крепкими ставить,

Чтобы троянцы, напав, натолкнулись не на парус, но копья,

И не смогли бы суда наши предать беспощадному пламени,

Дабы открыт оставался нам путь к возвращенью в отчизну.

Так говорил Одиссей, и восприняли речь его мудрую

Все предводители греков, копья свои поднимая безмолвно.

Встал тогда Нестор, владыка Пилоса песчаного, старец,

И, как поток, что с высот низвергается бурно весною,

Так он сказал, прибавляя к словам Лаэртида разумным:

«Верно ты молвил, герой, но есть долг, что предшествует валу!

Прежде чем строить укрепы и рвы на песках Илиона,