Потеряв всё, не потеряй себя

— Вы можете выбрать любую рыбу, которая вам понравится. Мы приготовим именно её.

Эмили едва заметно дёрнулась, но промолчала. Взгляд скользнул по стайке рыб — и тут же ушёл в сторону. Она сама сейчас напоминала мне эту рыбу — которую вытащили из её стихии и посадили под стекло, где на неё все смотрят.

Через минуту к нам подошла официантка:

— Добрый вечер. Меня зовут Катрина, я буду обслуживать вас, — она говорила вежливо, но на последних словах чуть склонила голову, словно обращаясь в первую очередь ко мне. — Что-нибудь из напитков на начало?

Она стояла немного ближе к моей стороне стола, чем к Эмили, и едва заметно пригладила прядь волос за ухом, открывая шею — отработанный жест, который я уже видел тысячу раз у других.

Я посмотрел на Эмили. Она вцепилась пальцами в край меню, плечи были подняты.

— Позволь, я решу за нас? — мягко спросил я у неё и улыбнулся ей.

Она коротко кивнула. В этом кивке было и облегчение: по крайней мере, что-то ей сейчас не надо выбирать самой.

Я повернулся к Катрине, уже без какой-либо улыбки, и, сам не планируя заранее, сформулировал так, как обычно не говорю:

— Для моей девушки — свежевыжатый апельсиновый сок. Мне — холодную колу.

Слово «моей» прозвучало спокойно, без пафоса, но достаточно чётко.

Катрина на долю секунды дёрнула бровью — явно не такого статуса ожидала, — но быстро вернула улыбку:

— Если вам что-то ещё понадобится, обращайтесь прямо ко мне, — она сделала акцент на последней фразе и ушла, так и не взглянув на Эмили толком.

Я поймал себя на мысли, что её внимание мне неприятно. Как дешёвый фонарик, который светит не туда. Но виду не подал.

Когда мы остались одни, я снова повернулся к Эмили.

Она была, как сложная песня: на первый взгляд простая, но чем больше вслушиваешься, тем больше слоёв находишь.

— Эмили, — сказал я спокойно, — выбери, что тебе по вкусу. Не стесняйся. Любое блюдо.

Она кивнула и буквально укрылась за меню, закрываясь им, как щитом.

— Я тебя пугаю? — спросил я спустя паузу.

— Нет, — еле слышно.

— Тогда почему ты от меня прячешься? — я легко поддел верхнюю кромку меню, опуская её, чтобы увидеть её лицо.

Она чуть поёрзала на стуле, отложила меню на стол:

— Я не прячусь от тебя. — Сделала вдох. — Мне просто… некомфортно в таких местах.

— Почему? — я оглядел зал. Людей было немного, шум не раздражающий, музыка тихая. Вроде бы всё нормально. Вернув взгляд к ней, заметил, как её пальцы нервно теребят бумажную салфетку.

Катрина вернулась с напитками, поставила сок и колу, всё с той же улыбкой. На мне её взгляд задержался на долю секунды дольше, чем на Эмили. Потом она ушла.

— Ну так почему? — повторил я.

Эмили подняла на меня глаза, чуть подумала:

— Потому что твоя еда… — кивнула на ближайший аквариум, — как будто смотрит на тебя и ждёт приговора. Не очень приятное зрелище.

Я не удержался и рассмеялся:

— Чёрт, ты права. — Огляделся по сторонам. — Это рыбный ресторан, хозяин явно хотел всем доказать свою «свежесть». Но выглядит это и правда так, будто ты сидишь за стеклом и выбираешь, кого казнить.

Она улыбнулась — по-настоящему, второй раз за вечер. И в этот момент её лицо стало пугающе знакомым. Как будто я уже видел такую улыбку когда-то. Может быть, в другой жизни.

— Хочешь, можем уйти отсюда в другое место, — предложил я.

Она покачала головой.

— Тогда выбирай, что тебе по вкусу.

Она молча ткнула пальцем в пункт меню. Я наклонился посмотреть: обычный салат с креветками.

Она чуть подалась вперёд и почти неслышно добавила:

— Они же не попросят меня выбрать, каких именно креветок приготовить? — и кивнула на аквариум с копошащимися внутри существами.

Я улыбнулся:

— Нет. Обещаю. Никто тебя не заставит смотреть им в глаза. — Я на секунду замолчал. — Может, ещё что-нибудь?

Она снова покачала головой и чуть-чуть, почти незаметно, улыбнулась.

Я жестом позвал Катрину, она подлетела почти сразу:

— Что будете заказывать? — спросила она, всё с той же приветливой улыбкой.

— Для моей девушки — салат с креветками, — сказал я. — Мне то же самое. Пока всё.

— Отличный выбор, — сказала она и, забирая у меня меню, слегка коснулась кончиками пальцев моей руки. Движение было коротким, «случайным», но я видел такие трюки уже сотни раз.

Обычно я бы просто пропустил это мимо — или даже лениво улыбнулся. Сейчас внутри чуть дёрнулось раздражение. Не на неё лично — на сам факт: она продолжала флирт при Эмили, даже не глядя в её сторону, как будто её здесь нет.

— Если захотите что-то особенное из рыбы — с радостью помогу выбрать, — добавила она тем же мягким, явным тоном, глядя только на меня.

— Спасибо, — ответил я коротко.

Краем глаза я заметил, как Эмили чуть нахмурилась. Брови сошлись, а рука, державшая салфетку, побелела в костяшках.

Катрина повторила заказ и ушла.

— Почему ты нахмурилась? — повернулся я к Эмили.

Она вздохнула:

— Официантка флиртовала с тобой.

— Да? — я искренне удивился.

Она кивнула.

— А я не заметил, — пожал плечами. — Видимо, потому что сижу напротив такой… очаровательной девушки.

На её щеках вспыхнул румянец. Нежный, живой. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как собственное напряжение спадает.

— И… — она немного замялась, — ты назвал меня своей девушкой, но это не так.

Я улыбнулся, про себя отметил: кто знает, как всё сложится дальше, но вслух сказал только:

— Скажем так, я хотел, чтобы она поняла, что… сегодня она явно не по адресу. — Пожал плечами. — Мне неинтересно, когда кто-то лезет между мной и тем, с кем я пришёл.

Румянец снова тронул её щёки. Она опустила взгляд, но пальцы на салфетке разжались.

А я поймал себя на том, что впервые за долгое время сознательно оттолкнул флирт, хотя раньше жил им как частью декораций.

Эмили спрятала руки под стол — уже привычный для неё жест. Я решил сменить тему:

— Можно вопрос?

Она кивнула.

— Как давно ты увлекаешься мотоциклами?

Она опустила взгляд, чуть пожала плечами:

— Не помню, — ответ прозвучал странно.

Это зацепило.

— А ты… — она подняла на меня глаза, — как давно ты начал ездить на мотоцикле?

— Лет с шестнадцати, — прикинул я. — Тогда словил первую зависимость от скорости.

Я пододвинул к ней стакан с соком:

— Выпей. На улице жара, нужно пить больше.

Она снова кивнула и взяла стакан. Я поймал себя на том, что смотрю, как её губы обхватывают трубочку. Полные, алые, слишком соблазнительные для моего спокойствия. Я невольно задумался, какие они на вкус.

Из этих мыслей меня выдернула Катрина — принесла наши салаты.

Мы ели почти молча. В отличие от ночного разговора, где она была относительно разговорчивой, здесь Эмили явно предпочитала тишину. Это меня только сильнее интриговало: как будто при личной встрече она надевает дополнительную броню.

Она доедала салат маленькими аккуратными кусочками. Я поймал себя на мысли, что просто смотрю — и не могу понять, чем именно она так цепляет. Но цепляет сильно.

Когда мы закончили, её взгляд ясно говорил: она хочет уйти.

— Хочешь ещё посидеть? Или прогуляемся? — предложил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, мне нужно домой, — спокойно сказала она, встретившись со мной взглядом.

— Я отвезу тебя, — сразу сказал я. — На такси, если хочешь.

— Не нужно. Я на машине. Она недалеко.

— Тогда хотя бы провожу до неё, — не собирался я так просто отпускать её.

Она чуть поколебалась — и кивнула. Я снова позвал Катрину.

— Что-нибудь ещё? — спросила она.

— Нет, счёт, пожалуйста, — ответил я, на этот раз даже не удостоив её взглядом.

Счёт принесли быстро. Эмили неожиданно потянулась к сумочке:

— Можем разделить…

Я мотнул головой, доставая карту.

— Эмили, запомни, — сказал спокойно, но твёрдо, когда расплачивался. — Когда мы с тобой где-то вместе, ты не платишь. Никогда.

Она ничего не ответила, только чуть опустила глаза.

* * *

На улице жара немного спала, по небу поплыли первые облака. Воздух стал легче — день близился к концу. Мне хотелось взять её за руку, но я и так уже видел её реакцию на прикосновения. Одно неверное движение — и весь сегодняшний маленький прогресс пойдёт к чертям. Поэтому руки я держал в карманах.

Мы шли медленно, разговаривали ни о чём. Про погоду. Про то, что она любит жару, зато дожди терпеть не может.

— Каждый дождливый день — как напоминание о чём-то плохом, — сказала она.

— В следующий дождь я позвоню тебе, — пообещал я. — Сделаю так, чтобы хотя бы один был связан с чем-то нормальным.

Она только улыбнулась — не сказала ни «да», ни «нет». Но и не отвергла. Уже что-то.

Я не заметил, как мы дошли до чёрной Bentley.

— Это моя машина, — сказала она.

Я присвистнул про себя. Вслух честно выдал:

— По-моему, она тебе не подходит.

— Почему? — прищурилась.

— Потому что ты любишь скорость и ветер, — ответил я. — Тебе нужен не солидный танк, а что-то, что рвёт асфальт. Harley — да. Rimac — да. А это — машина взрослой, очень правильной жизни. Не про тебя.

Она тихо хмыкнула, открыла дверь, но, прежде чем сесть, посмотрела на меня:

— Спасибо за ужин.

На губах — лёгкая, настоящая улыбка. Та, ради которой пишут песни.

— Это тебе спасибо, — ответил я. — Надеюсь, это не последний раз, когда мы видимся не в клубе и не через телефон.

Она ответила лёгким кивком, села в машину, закрыла дверь. Я смотрел, как Bentley плавно уезжает и исчезает за поворотом.

Улыбка не сходила с моего лица.

* * *

Она не оттолкнула меня. Она испугалась не меня — чего-то внутри себя. Это я понимал. И слишком хорошо знал, что значит бояться не людей, а собственной реакции на них.

Я поймал себя на том, что возвращаюсь мыслями к сегодняшнему дню снова и снова.

Получив СМС от Виры «Рок-звезда, если есть желание встретиться с Эм, то она наконец-то вышла из дома и сейчас в книжном, центральный магазин», я не раздумывая бросил свои дела и поехал туда.

Внутри книжного было тихо и прохладно. Стеллажи уходили вглубь, мягкий свет, запах бумаги — всё заглушал. Я вошёл и остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Нашёл её почти сразу. Увидев её между стеллажами, я не смог оторвать взгляд: она рассматривала книги с такой сосредоточенностью и тихой радостью, будто мир снаружи перестал существовать. На губах — трогательная улыбка. Сразу видно: литература для неё — не хобби, а убежище. Именно тогда я понял, что мне до чёрта важно услышать, как она скажет обычное «привет» — здесь, в своём убежище, а не в клубе или по телефону.

А потом, у Harley, я увидел её другой.

Она подошла к байку — и словно ожила. На секунду исчезла та зажатая, настороженная Эмили. Появилась девушка, которая любит скорость. Которая на лету узнаёт модель, выдаёт характеристики, объём бака — не по бумажке, а изнутри.

Когда она села за руль и завела мотор, в её глазах вспыхнуло что-то очень знакомое — тот же огонь, что я чувствую в себе перед выходом на сцену. Не страх, не напряжение — чистый адреналин и свобода.

Она уехала без шлема, с распущенными волосами, и я едва не выругался от волнения. Но промолчал, потому что видел её лицо. Там была такая радость, такая свобода, что любое моё настойчивое «надень шлем» прозвучало бы предательством.

Она управляла Harley уверенно, без суеты. Байк слушался её, как будто они давно знакомы. В тот момент она выглядела не хрупкой и ранимой, а сильной, живой, быстрой. Как будто на байке включилась какая-то старая, свободная версия её самой, которую у неё слишком давно отняли.

Вернувшись, она светилась. Не как девчонка, которая только что прокатилась на мотоцикле «крутого музыканта», а как человек, которому на пару минут вернули часть украденной жизни. В движении, в том, как она слезала с байка, как улыбалась, — не было ни страха, ни зажатости. Только чистое послевкусие скорости.

* * *

В книжном она была тихой тенью между стеллажами — рыбой в своей воде, спрятавшейся в глубине. На Harley — свободной и дерзкой, как человек, который ещё помнит, что такое ветер в лицо и дорога под колёсами. В ресторане — напуганной, зажатой под чужими взглядами, словно рыба в аквариуме, которую выставили напоказ и заставили жить под стеклом.

Одна и та же Эмили. Три разных картинки за пару часов.

И с каждым таким лицом мне всё сильнее хотелось не «затащить её в постель», как это было всегда с другими, а остаться рядом достаточно долго, чтобы понять, что именно сломало ей жизнь. И — если повезёт — стать тем, кто хоть что-то в ней соберёт обратно.

Что бы там ни говорила Вира про минное поле, назад я уже не собирался.

Глава 11. Эмили. Приглашение

После последней встречи с Мэттом я жила несколько дней как будто в двух параллельных реальностях.

В одной была привычная я: работа, переводы, кофе, книжный, редкие звонки от мамы, Вира с её хаотичным графиком и вечными «я через пять минут» вместо конкретного времени.

В другой — его сообщения.

Телефон превратился в маленький мост между этими мирами. Я ловила себя на том, что проверяю его чаще, чем раньше. Не каждые пять минут — до такой степени я ещё не дошла, — но достаточно часто, чтобы честно признать: для человека, который «не хочет ни с кем сближаться», это уже тревожный сигнал. Мы не заваливали друг друга текстами. Там не было потоков по сто сообщений в час, бесконечных «ты где?», «что делаешь?», «почему молчишь?».

Он писал не каждый час, но регулярно. Не навязчиво — так, чтобы телефон взрывался каждую минуту, — а ровно. С каким-то уважением к моему пространству.

Иногда он исчезал на полдня из-за репетиций или съёмок, а потом внезапно присылал:

«Сегодня шесть часов слушал один и тот же припев. Пожалуйста, скажи, что у переводчиков бывает так же с одним предложением».

Я отвечала:

«Бывает. С одним абзацем — неделю мучаюсь».

И за этими парой строк — лёгкость. Словно мы знакомы давно и давно уже прошли этап неловких формальностей.

Иногда он отправлял какие-то смешные заметки со съёмок — фотографии странного реквизита, неудачные дубли, чью-то нелепую позу на заднем плане. Мог скинуть обрывок текста песни и спросить:

«Скажи честно, эта строчка — нормально или пафосно до рвоты?»

Я отвечала про книги, про идиомы из оригиналов, которые невозможно нормально перевести с русского, не потеряв половину смысла. Он задавал уточняющие вопросы, иногда спорил, иногда просто писал: «Теперь каждый раз, когда вижу это слово, думаю о тебе».

Это было… непривычно спокойно. Никаких резких качелей — то «обожаю», то «исчезаю». Никаких требований. Просто присутствие. Я всё равно осторожничала. Свою систему безопасности я знала наизусть и соблюдала почти как медицинский протокол: отвечала не сразу, даже если видела сообщение в тот момент, иногда специально обрывала разговор на полуслове, если чувствовала, что внутри поднимается слишком сильная волна — интереса, тепла, страха; почти не задавала вопросов о его личной жизни, хотя любопытства было больше, чем я хотела бы признать.

Но какой-то тонкий канал между нами уже существовал. Невидимая нить. И это пугало не меньше, чем радовало.

Иногда я ловила себя на том, что перечитываю несколько его фраз и думаю: «Это не может быть про меня. Это просто образ, который он придумал. Ангел. Понятно. Удобная метафора».

А потом вспоминала его взгляд в книжном. И понимала: это не похоже на игру.

* * *

На третий день после встречи в книжном я сидела за столом, переводила очередной текст — технический, сухой, с кучей терминов — и лениво размешивала остывший кофе. Слова в документе расплывались, я никак не могла подобрать нормальный эквивалент одному выражению, и у меня начинала болеть голова.

Телефон завибрировал. Я автоматически потянулась за ним, думая, что это, возможно, Мэтт, и тут увидела на экране имя Виры.

— Привет, солнце! — голос бодрый, как будто сейчас утро понедельника, а не середина дня. — Ты где?

— Дома, — ответила я, не отрываясь от экрана ноутбука. — Работаю.

— Срочно прекращай, — отрезала она. В её интонации прозвучало то самое «не обсуждается». — Мне нужно, чтобы ты спасла меня.

Я невольно усмехнулась.

— От чего на этот раз?

— От модного ада, — она драматично вздохнула. Я почти видела, как она закатывает глаза. — У меня через два дня фотосессия, стилист заболел, а я сейчас у набережной, у того магазина, помнишь? Где много белого и слишком дорого. Мне нужен человек со вкусом и мозгом. Приезжай. Пожалуйста.

Я помолчала.

Магазины с платьями — не мой естественный ареал обитания. Я там как в музее современного искусства: всё красиво, но большая часть вызывает недоумение.

— Но я вряд ли смогу тебе помочь, — честно сказала я. — Я максимум могу отличить «нормально» от «на мне это будет выглядеть как чужая жизнь».

— Сможешь, — уверенно перебила она. — В этом стиле ты ас. Стиль «как спрятать себя».

Она рассмеялась, и я тоже.

— Ладно, — сдалась я. — Дай мне двадцать минут.

— Ты лучшая! — она чмокнула меня в трубку и отключилась.

Я посмотрела на открытый документ, на мигающий курсор в середине предложения, на полупустую кружку.

Нажала «сохранить», закрыла ноутбук.

Механически переоделась во что-то поприличнее, чем растянутые домашние штаны, — в джинсы и худи. Перед зеркалом задержалась на секунду, поправила волосы, подумала:

«Странно. Она обычно сама справляется с платьями. Стилист не стилист — она бы и со шторой что-нибудь придумала».

Но отмахнулась. Это же Вира. Вира, у которой «просто помощь с платьем» иногда означает всё, что угодно.

* * *

Магазин у набережной встретил меня холодным воздухом кондиционера и запахом новой ткани. Светлые стены, слишком яркий свет, ровные ряды вещей. Белое, бежевое, пастельное — всё чистое, гладкое, словно специально созданное, чтобы чувствовать себя неловко в своих кроссовках.

Мне куда привычнее между тёмными деревянными стеллажами книжного, чем среди аккуратно развешенных платьев с ценниками, от которых хочется нервно хихикать.

Я неспешно прошла вдоль витрин, избегая отражения в большом зеркале, и нашла Виру у стойки с вечерними платьями. Она стояла, нахмурившись, и изучала бирку, будто там было написано что-то личное и оскорбительное.

— Вот и ты, — обрадовалась она, увидев меня. — Смотри, — она сняла с вешалки платье, — это похоже на меня или на помесь шторы с тортом?

Я посмотрела. Верх ещё ничего, но юбка… слоёв было так много, что хотелось спросить, не идёт ли к нему в комплекте огнетушитель.

— На торт, — честно сказала я. — Слишком много слоёв. И, кажется, оно живёт своей отдельной жизнью.

— Я так и думала, — удовлетворённо кивнула она и повесила платье обратно. — Тогда вот это? — она вытащила другое, попроще, но с какой-то странной асимметрией.

— Это лучше, — пришлось признать. — Но юбка странная. Такое ощущение, что её перекроили ночью, с закрытыми глазами.

Мы ещё пару минут стояли, придираясь к фасонам, споря о том, где проходит граница между «минимализм» и «меня забыли дошить».

— Слушай, — вдруг слишком легко сказала Вира. — Я на секунду к стилисту вон туда, он цветовую гамму согласовать хочет. Подожди меня здесь, ладно? Я мигом.

— Я могу у выхода… — автоматически начала я. У выхода я хотя бы вижу, как люди приходят и уходят. Это даёт ощущение пути для отступления.

— Нет, — быстро отрезала она, взглядом словно проверяя, не сорвусь ли я и не сбегу. — Тут удобнее, — и кивнула вглубь магазина. — Я быстро. Обещаю.

И исчезла между рядами.

Я нахмурилась.

Осталась одна. Взяла первое попавшееся платье, чтобы было занятие для рук, и начала внимательно рассматривать швы. «Внимательно» — громко сказано. Меня больше занимало не платье, а странная торопливость Виры. В ней было что-то не совсем естественное даже для неё.

Какая-то часть меня уже привыкла к тому, что Вира иногда исчезает «на минуту» и возвращается через полчаса. Это её нормальное состояние времени. Но сейчас было ощущение, будто она кого-то обгоняет по внутреннему графику.

Я разворачивала платье, пальцами проводила по гладкой ткани, делая вид, что меня занимают вытачки и подкладка. На самом деле я просто старалась не смотреть в сторону входа. В книжном мне показалось, что этого достаточно — не смотреть. Как будто если не видеть источник тревоги, он перестаёт существовать.

И именно поэтому я почувствовала не глазами, а телом: воздух в зале как будто изменился. Очень тонко, на уровне едва-едва заметного движения. Как будто кто-то вошёл, и пространство слегка сместилось.

Чей-то восторженный шёпот со стороны кассы:

— Боже, это они…

Кто-то ахнул. Послышалось суетливое движение.

И всё равно я сначала не подняла взгляд. Сжала пальцами вешалку сильнее. Сердце сделало лишний удар.

Не смотри. Просто не смотри. Сейчас Вира вернётся, мы выберем платье, ты уедешь, вернёшься к своему документу, к кофе, к нормальному миру…

Но мир, похоже, уже решил иначе.

Я всё-таки подняла голову.

У входа, в проёме, стояли двое.

Я узнала их сразу, хотя второго до этого видела только на фотографиях и по телевизору.

Джек — тот самый голос, который в ту ночь прорвался в мой сон, громкий, полушутливый. В жизни он выглядел почти так же: высокий, расслабленный, с фирменной полуулыбкой «я вообще тут случайно, но мир рад, что я есть».

Рядом — Мэтт.

Джинсы, чёрная футболка, чёрная кожаная куртка в руке. Волосы чуть взъерошены, как будто он только что снял шлем мотоцикла или слишком часто запускал в них пальцы. Движения — спокойные, уверенные, без показной важности.

Мир на секунду сузился до этой точки — дверного проёма, этих двоих, его силуэта.

Внутри всё сжалось в тугой ком. Я опустила голову. Первым импульсом, почти рефлексом, было: развернуться и уйти. Прямо сейчас. Между стойками, вглубь, найти служебный выход, выскочить на улицу и раствориться. Спрятаться за машинами, уехать. Сделать вид, что насмешливая вселенная устроила неудачную шутку, и я не обязана в ней участвовать.

Но в голове прозвучало: «Не убегай».

Голос был почти физическим. Не чей-то конкретный — скорее отголосок разговоров с психотерапевтом, разговоров с самой собой. Если всё время отступать, пространство, в котором можно жить, будет сужаться, пока не превратится в одну комнату. Мне и так порой хотелось спрятаться в шкафу, как ребёнку.

Повесив быстро платье на место, я ухватилась за металлическую перекладину стойки крепче, чтобы руки не дрожали. Холод металла был странно успокаивающим.

Я вновь подняла голову и в следующее мгновение поймала его взгляд.

Он уже смотрел на меня.

Не с удивлением и не с шоком — как будто это было не случайное столкновение, а то, чего он очень хотел, но не смел запланировать. Взгляд человека, который надеялся, но не строил иллюзий.

Я вдохнула. Раз. Выдохнула. Два.

Они двинулись в мою сторону.

Люди вокруг рассасывались, кто-то делал вид, что рассматривает вещи, кто-то явно подслушивал. Я слышала обрывки шёпота: «Это же они…», «Боже, это Мэтт…», «посмотри, вон он…».

— Привет, Ангел, — тихо сказал Мэтт, остановившись на расстоянии, которое не давило, но и не позволяло притвориться, что мы просто прохожие.

Его голос звучал глубже, чем в телефоне, с каким-то тёплым низким оттенком. Как тогда в книжном. Как будто он говорит не просто слово, а мягко вкладывает в него прикосновение.