Потеряв всё, не потеряй себя

Сердце дёрнулось и сбилось с ровного ритма.

— Привет, — ответила я. Голос вышел слабее, чем я рассчитывала. Но хотя бы не сорвался.

Джек тут же включился в разговор, как будто боялся, что тишина нас всех раздавит.

— Эмили, привет! — улыбнулся он. — Я, если что, Джек. Тот самый идиот, который вломился к тебе в сон.

Я кивнула.

— До сих пор страдаю от угрызений совести, — продолжил он с театральным вздохом. — Но, если честно, — ни капли не жалею. Без того звонка наш мрачный король до сих пор стоял бы над телефоном, как над алтарём.

Я не раз слышала, что Мэтта называют «мрачным королём» — и в интервью, и от фанатов. Почему именно так — я толком не знала. Может, из-за сценического образа, а может, из-за этой внутренней сосредоточенности, которая чувствовалась и сейчас.

— Джек, — спокойно сказал Мэтт, без злости, но с оттенком «ещё слово — и я тебя задушу».

— Ладно, молчу, — он поднял руки. — Мы заехали сюда буквально на пару минут. Нам нужно вернуться на съёмку клипа, — он повернулся ко мне, — но сначала решили перекусить. Ты не против, если мы угробим по гамбургеру на твоих глазах?

Вопрос прозвучал легко, как шутка. Но под ней слышалось настоящее: «Мы хотим остаться рядом, но, если тебе некомфортно, — уйдём». Сказать «нет» было бы проще всего. Знакомо, привычно, безопасно.

Старый, отточенный механизм уже тянулся к этой кнопке: отказаться, отступить, завершить, не всегда ли так?

Но Вира где-то в магазине. Она может вернуться и не найти меня. А ещё — я знала её: если она это всё устроила… она не отступит.

Я сглотнула.

— Если это недолго, — произнесла я.

— Недолго, — кивнул Мэтт. — Нам правда скоро нужно возвращаться.

* * *

Мы вышли из магазина. Набережная встретила светом и шумом воды. Чайки перекрикивались, солнце отражалось в витринах и лобовых стёклах машин. Ветер с моря был тёплым и солёным, с каким-то металлическим привкусом.

Неподалёку было небольшое кафе с видом на воду. Пара уличных столиков под большими зонтами. Несколько человек за соседними столами, не слишком громкая музыка из динамика над дверью.

Я автоматически выбрала стул чуть в стороне — не прямо напротив Мэтта, но и не на краю стола. Так, чтобы можно было в любой момент чуть отодвинуться, сделать вдох, если станет тяжело.

Мэтт сел напротив, но не придвинулся слишком близко — оставил между нами достаточно воздуха. Джек устроился по диагонали. Пространство было выверено интуитивно: никто не нависал надо мной, никто не пытался сократить дистанцию.

— Что будешь? — спросил Мэтт, взяв в руки меню.

Я тоже взяла меню, пробежала глазами по блюдам и вдруг отчётливо поняла: есть совсем не хочется.

— Кофе, — ответила я. — Я не голодна.

— В смысле — ничего? — возмутился Джек. — Это святотатство. Здесь такие картофельные дольки…

— Джек, — спокойно сказал Мэтт, даже не поворачиваясь. — Она сказала, что не голодна. И хочет только кофе.

Джек театрально вздохнул:

— Ладно. Тогда я буду голоден за нас двоих.

Он поднялся и пошёл заказывать. Мы остались вдвоём.

Я смотрела на скатерть, на свои пальцы, на край стола. Куда угодно, только не ему в глаза. В горле стояли слова, но они толпились, как люди на перроне, и никто не решался выйти первым.

Мэтт не торопил.

Он просто сидел. Его присутствие чувствовалось — тёплое, плотное, но не давящее. В отличие от многих людей, он умел молчать не пугающе.

— Как ты? — спросил он спустя минуту. Без особых интонаций, просто.

— Нормально, — автоматически ответила я. Это было моим любимым словом-щитком.

— Я скучал, — вырвалось у него. — Хотел тебя увидеть.

Слова повисли между нами, как тонкая прозрачная ниточка. Звонкая.

Я всё же подняла взгляд. Он сидел спокойно, не сутулясь, но и не демонстрируя нарочитой уверенности. Локти — не на столе. Плечи расслаблены. В его глазах не было жалости. Не было оценивающего любопытства «что там с тобой не так?». Только мягкая внимательность. И что-то вроде: «Я здесь. Если ты позволишь».

— А ты? — тихо добавил он. — Но можешь не отвечать.

Я сглотнула. Пальцы под столом сжались.

Всё моё естество хотело сделать вид, что я не расслышала или что вопрос относится к прогнозу погоды.

Но губы сами шевельнулись:

— Я тоже, — выдохнула я очень тихо. Так, что это мог услышать только он.

Он улыбнулся. Не по-сценически, не широко. Просто чуть приподнял уголки губ, и в его лице появилось тепло.

Джек вернулся с подносом: три кофе, пара гамбургеров, гора картофеля, какие-то соусы.

— Я взял кофе и тебе, — сказал он, ставя чашку передо мной. — Если не хочешь — можешь смотреть на него осуждающе. Но он слишком хорош, чтобы его игнорировать.

— Спасибо, — тихо сказала я, обхватывая чашку ладонями.

Тёплый фарфор приятно согрел пальцы. Аромат обжаренных зёрен на секунду отвлёк от внутренних бурь.

Разговор в основном вёл Джек. Он пересказывал какую-то историю со съёмок: как один из техников перепутал реквизит и притащил не тот пистолет, как режиссёр чуть не получил инфаркт, а оператор снимал всё это со смехом, надеясь вставить в титры.

— Джордж орал так, что, мне кажется, волны на пляже стали выше, — весело закончил он.

Я слушала краем уха, иногда кивала, иногда едва улыбалась. Чужие истории о чужой работе были достаточно безопасны, чтобы не задевать мои собственные сломанные места.

Мэтт шутил меньше. Иногда добавлял по одной-две фразы. Чаще просто слушал.

Периодически я чувствовала, как его взгляд скользит ко мне — не прожигающий, не требовательный. Скорее проверяющий: «Ты ещё выдерживаешь? Не слишком ли тяжело? Если что — я остановлюсь».

Каждый раз, когда наш взгляд на мгновение встречался, внутри что-то тихо щёлкало. Как если бы кто-то невидимый проверял крепления на мосту, который только начали строить.

* * *

В какой-то момент Джек взглянул на часы и скривился:

— Ладно, мрачный король, — повернулся он к Мэтту, — если мы ещё задержимся, Джордж нас убьёт и выставит счёт за каждый час. И будет прав.

Он поднялся, допил кофе в два глотка.

— Жду тебя на парковке, — бросил он Мэтту.

Потом повернулся ко мне, на секунду посерьёзнев:

— Эмили, было приятно с тобой пообщаться, — усмехнулся. — Ещё увидимся.

Он подмигнул — уже легче, по-своему — и ушёл, растворившись в потоке людей.

Мы остались вдвоём.

Тишина на секунду стала почти осязаемой. Я почувствовала желание отодвинуть стул, сделать шаг назад, хотя физически это было невозможно — ноги были под столом.

Бежать сейчас казалось слишком театрально. Как в плохом сериале, где героиня вскакивает и выбегает со слезами по первой же причине.

Мэтт отставил чашку, провёл ладонью по скатерти, будто выравнивая незаметную складку.

— Через пару дней у нас… — он замялся, подбирая слова. — Юбилей группы. Десять лет.

Он усмехнулся — чуть иронично, над самой формулировкой:

— Это, наверное, звучит как кошмар для тебя.

— Да, — честно сказала я. — Звучит… громко.

Он кивнул, не обижаясь на прямоту:

— Но там никого не будет, кроме группы, — сказал уже серьёзнее. — Я бы хотел… — он поднял взгляд на меня, — чтобы ты пришла. Только ты.

Слова застряли в горле.

Мой внутренний автоматический механизм сразу выдал список причин:

«Много людей, незнакомая обстановка, громкая музыка, неизвестно, что они будут говорить… Ты же знаешь, чем это заканчивается. Паника, руки трясутся, дыхание сбивается. Ты опозоришься. Ты опять оказываешься слабой. Зачем тебе это?»

Я уже искала, как аккуратнее отказать, чтобы не звучать как истеричка и не ломать всё сразу. Формулировка «я не люблю вечеринки» казалась слишком детской. «У меня много работы» — слишком лживой.

Я открыла рот, но прежде, чем успела выдавить хоть одно слово, рядом раздался знакомый голос:

— Она придёт.

Я резко обернулась. Вира стояла рядом, с сумкой в руке, будто была тут всё это время. Я не заметила, когда она подошла.

— Вира… — начала я.

— Ты придёшь, — спокойно повторила она, даже не глядя на меня. Она смотрела прямо на Мэтта. — При двух условиях: нормальное закрытое место и я буду с ней рядом.

— Согласен, — кивнул он мгновенно.

— Второе, — продолжила она. — Никаких журналистов. Никаких ваших безумных фанаток, падающих в обморок от одного вздоха.

Мэтт снова кивнул.

— Я… — попыталась вставить я и тут же запнулась.

— Если тебе станет плохо, — спокойно продолжила Вира, полностью перехватив инициативу, — мы уйдём. В любой момент. Без обид, без оправданий. Это условие номер три. Окей?

Она смотрела на него твёрдо, не как на рок-звезду, а как на человека, с которым можно вести переговоры.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

Внутри шёл странный торг: между «я не хочу» и «я хочу, но боюсь».

— Я не обещаю, что… останусь надолго, — наконец сказала я, глядя в сторону. — Но я могу… попробовать прийти.

Мэтт улыбнулся — тихо, без сценического блеска. От его улыбки у меня внутри стало чуть светлее.

— Этого более чем достаточно, — ответил он.

Я кивнула, не в силах выдавить больше ни слова.

Вира легко положила руку мне на плечо — быстрый, уверенный жест: «я здесь, я прикрою».

И впервые за долгое время мысль «я попробую» показалась не таким уж безумием.

Глава 12. Мэтт. Юбилей без камер

Визажист что-то делала с моим лицом, а я смотрел не в зеркало, а в экран телефона.

На нём было всего одно слово:

Э: хорошо.

Это был её ответ на моё дурацки прямое «Как спалось?». Ничего особенного. И всё равно я улыбался, как идиот, пока мне наносили тон и пытались приручить мои волосы.

— Счастливый какой… Влюбился, что ли? — пробормотала визажист, щёлкая кисточкой по палитре.

Я промолчал.

Шёл третий день съёмок, но каждый из них тянулся, как один длинный, липкий от жары и света съёмочный марафон.

* * *

С утра — павильон, свет, грим, камеры. Долгие раскадровки, споры с режиссёром, дубль за дублем одних и тех же сцен: вход в клуб, бар, танцпол, крупные планы, «сделай взгляд пожёстче», «улыбнись», «чуть меньше секса, чуть больше драйва».

В перерывах — интервью, созвоны с продюсерами, обсуждение графика тура на осень. Всё как обычно. И всё — мимо.

Потому что в голове крутилась одна навязчивая мысль: когда я, чёрт возьми, снова её увижу?

Третий день — и ни одной встречи. Только экран.

Мы с Эмили начали переписываться чаще, чем я вообще считал для себя возможным. Я писал — она отвечала, и я ловил себя на том, что радуюсь каждому её сообщению, как идиот.

Переписка была не ванильной — без «доброе утро, любимая» и прочей слащавой ерунды. Я не хотел на неё давить и не хотел нарваться на блокировку номера.

Но её ответов было достаточно, чтобы я автоматически проверял телефон между дублями.

Сначала я просто написал:

М: Как спалось?

Ответ пришёл не сразу, минут через двадцать:

Э: хорошо. Э: Тебе как спалось? Как съёмки?

Я поймал себя на том, что сижу в гримёрке и улыбаюсь, пока визажист что-то делает с моим лицом. Она пробурчала:

— Счастливый какой… Влюбился, что ли?

Я снова промолчал.

Мы переписывались рывками — когда у меня был перерыв, а у неё — пауза между работой и книгами.

М: Что переводишь сейчас? Э: Французский роман. Сложный. М: Сложный как я? Э: Ты проще, чем думаешь. М: Это обидно или комплимент? Э: Комплимент.

Я уставился на экран.

Большинство людей говорили мне обратное — что я «слишком сложный», «закрытый», «невозможно понять». От этого обычно хотелось ещё сильнее закрыться.

От её «проще» почему-то стало легче дышать.

Иногда она выпадала на несколько часов, и я ловил себя на том, что каждые пять минут проверяю телефон. Абсурд: вокруг меня бегают ассистенты, девчонки на кастинге строят глазки, режиссёр орёт: «Мэтт, в кадр!», а я между дублями смотрю не в камеру, а в чёрный экран смартфона.

Ночами меня уносило в привычную студийную рутину — я дописывал тексты. Но стоило взять в руки гитару, мысли снова возвращались к ней. Слова сами лезли в черновик:

она — тишина в переполненной комнате босые ноги на мёрзлой земле бежит от каждого «ты красивая» как будто это звук заряженного пистолета.

Я перечитал строчки, скривился. Слишком прямолинейно, слишком очевидно, слишком честно про неё, чтобы отдавать это кому-то ещё.

Сохранил файл под нейтральным названием, закрыл ноут. Пусть пока это останется между мной, гитарой и пустой комнатой.

В один из дней, во время обеда, Джек уткнулся в телефон и вдруг хмыкнул:

— О, так вот с кем ты сутками залипаешь. У тебя даже морда другая, когда она пишет.

— Отвали, — буркнул я, но спрятать экран не успел: как раз всплыло сообщение.

Э: Как сегодня проходят съёмки?

Я уставился в текст. Она впервые написала первой.

Улыбнулся. И ответил:

М: Было утомительно. Устал. Но теперь уже не так. Э: Почему? М: Ты мне написала.

Ответа не последовало. Наверное, для неё это уже было слишком. И всё равно я не пожалел.

Эти переписки были странно лёгкими. Легче, чем разговоры вживую.

Я мог шутить, быть прямым, задавать вопросы, которые не рискнул бы бросить ей в лицо. Она отвечала коротко, но всегда по делу. Иногда — исчезала.

Однажды я не выдержал:

М: Ты пропадаешь, когда тебе страшно?

Пара минут тишины.

Э: Когда слишком много. М: Я — тоже «слишком много»?

Долгое молчание.

Э: Иногда да. Э: Но пока — терпимо.

После этого я целый день вёл себя на съёмках тише обычного. Меньше язвил, меньше спорил, даже не сорвался на продюсера, когда тот в третий раз поменял концепцию сцены.

Не быть для неё «слишком» — неожиданная цель для рок-музыканта.

* * *

Конец третьего дня съёмок. Я весь измотанный, но усталости не чувствую.

Павильон постепенно выдыхался: гасли софиты, технари сворачивали кабели, кто-то протирал барную стойку в декорациях «клуба», визажистки паковали свои чемоданы с кисточками. Шум стихал, превращаясь из оглушительного гулкого хаоса в фоновый гул кондиционеров.

Я стоял, облокотившись на косяк двери в гримёрку, и ловил себя на том, что не думаю ни о дублях, ни о споре с режиссёром, ни о завтрашнем графике.

Вместо этого перед глазами снова всплыл сегодняшний обед у набережной.

Я сидел в гримёрке, листал сценарий клипа и мысленно душил режиссёра за очередную «гениальную» идею, когда телефон завибрировал.

Сообщение от Виры:

«Привет. Я сейчас в магазине у набережной, выбираю платье. Со мной Эмили. Она сегодня очень грустная и, кажется, хочет увидеть тебя. Если ты хочешь её увидеть — у тебя есть шанс. Но учти: толпы она не выдержит».

Я уставился на экран. Пара секунд. Сердце сделало странный оборот.

— Что такое? — спросил Джек, заглянув через плечо. — Кто там?

Я заблокировал экран, но он успел прочитать первые слова.

— Это она? — прищурился он. — Подруга твоей… Эмили?

— Вира, — коротко ответил я. — Они сейчас в магазине у набережной. Вдвоём.

Джек расплылся в фирменной ухмылке:

— И? Почему ты всё ещё здесь?

— У нас съёмка, если ты забыл, — напомнил я.

— У нас пауза, — парировал он. — Пока режиссёр спорит с оператором, у тебя есть час с хвостиком окна. Ты или идёшь, или перестаёшь ныть мне в ухо, что хочешь увидеть её живьём, а не в голове.

Я глянул на расписание: действительно, у нас было около полутора часов до следующего блока.

— Я поеду, — сказал я.

— Мы, — поправил Джек. — Думаешь, я пропущу дебют мрачного короля в роли «не убегающего от собственных чувств»?

— Ты тут никого не дебютируешь, — буркнул я, но уже поднимался с кресла.

* * *

Через двадцать минут мы заходили в тот самый магазин у набережной. Белый, слишком яркий, в котором пахло новой тканью и духами.

Я сразу увидел её.

Эмили, вцепившаяся сначала пальцами в вешалку, а потом — в металлическую перекладину стойки, как будто это единственное, за что можно удержаться, чтобы не сбежать. Напряжённые плечи, опущенный подбородок, взгляд, упрямо упрятывающийся в сторону от входа.

Потом — её лицо, когда она всё-таки подняла глаза и увидела нас в дверях. Короткий, почти незаметный вздрагивающий жест — и при этом она осталась на месте. Не шагнула назад.

Когда мы подошли, я сознательно держал дистанцию. Ни шага ближе, чем нужно. Говорил спокойно, без сценической бравады. Я почти физически чувствовал её внутренний бой: остаться или развернуться. И впервые за долгое время не хотел «выиграть» в этом бою — хотел, чтобы она сама выбрала. Меня. Ситуацию. Себя здесь и сейчас.

В книжном она пряталась между стеллажами, но там чувствовала себя в своей стихии.

Здесь, среди белых стен, платьев и чужих взглядов, она выглядела как загнанное животное на витрине. И всё равно стояла.

Я видел перед собой не «фанатку в магазине», не «девушку музыканта», а человека, который каждый раз выбирает: бежать или остаться — и в этот раз остался.

Когда она согласилась пойти с нами перекусить — пусть и с оговоркой «если недолго», — внутри что-то тихо щёлкнуло. Не фанфары, не эйфория, а глубокое, спокойное: она доверилась ещё на один шаг.

Маленькое кафе с видом на воду. Джек с его бесконечными историями. Три чашки кофе на столе. И её тихое «Я тоже», когда я признался, что скучал.

Я ловил каждое её почти незаметное движение: как она сжимает чашку, как задерживает дыхание, как дрожит уголок губ, когда она всё-таки улыбается. Слушал её слова и её молчание. И каждый раз, когда наши взгляды ненадолго пересекались, внутри поднималась странная смесь нежности и осторожного страха: только бы не спугнуть, не перегнуть, не стать ещё одним, от кого потом приходится лечиться.

И её «Я попробую прийти». На наш юбилей.

Для меня это было огромным авансом доверия и прозвучало гораздо важнее любых криков «я тебя люблю» из толпы. В тот момент я впервые за много лет почувствовал не вину и не голое желание, а что-то другое — ощущение, что делаю всё правильно по отношению к чьей-то хрупкости.

* * *

Я выдохнул, оттолкнулся от косяка, достал телефон, чтобы написать сообщение Эмили, и сделал пару шагов, как за спиной раздался голос Джека:

— Ну что, мрачный король, ты с нами или будешь дальше романтические эсэмэски писать в темноте?

Я обернулся:

— Не начинай, Джек.

Он ухмыльнулся, закидывая полотенце на плечо:

— Я уже начал. Третий день съёмок, а ты больше угораешь по вибрации телефона, чем по вибрации баса. Это диагноз.

Я вздохнул и махнул ему в сторону выхода:

— Пошли, покуришь свою дрянь, пока тебя продюсер не увидел.

Мы вышли на задний двор павильона. Ночь, тёплый воздух, какие-то рабочие курят в стороне. Джек закурил, прищурился на меня сквозь дым:

— У тебя на лице прямо написано: «я что-то решил, но боюсь вслух сказать».

— Мы, между прочим, десять лет группе скоро отмечаем, — начал я вроде бы нейтрально.

Он хмыкнул, передразнивая продюсера:

— Я в курсе. Готов к «глобальному празднику с участием СМИ, спонсоров и прочего ада»?

— Нет, — отрезал я слишком быстро.

Джек прищурился:

— Даже без стандартного «посмотрим»? Всё так плохо?

Я облокотился о стену павильона:

— Я не хочу делать из нашего десятилетия шоу для камер. Хочу нормальный вечер. Свой. Без прессы, без «официальной части», без «давайте ещё раз улыбнёмся для обложки».

— Наконец-то, — кивнул он. — И что предлагаешь?

— Закрытый бар, — сразу ответил я. — Никаких журналистов. Только мы. И…

Я замолчал на секунду.

— И? Эмили? — поторопил он.

— Да. И Вира — как её щит и переводчик с её молчаливого на наш.

Он усмехнулся:

— То есть десять лет группе мы будем отмечать не в пафосном клубе под вспышки камер, а в укромной дыре, где из «особых гостей» — одна молчаливая блондинка и её огненная телохранительница?

— Да, — пожал я плечами. — Впервые идея юбилея мне нравится.

— Помнишь Rainbow Bar and Grill? — спросил он. — Там, где хозяин до сих пор нас любит за то, что мы когда-то вытаскивали ему выручку подпольными концертами?

Я сразу его вспомнил. Хозяин — свой человек, умеющий держать язык за зубами.

— Подойдёт, — кивнул я. — Закрыть его на одну ночь только под нас. За наличку. Без афиш, без постов, без «официальных приглашений».

— А что скажем Джорджу? — Джек имел в виду продюсера. — Он же мечтал покормить прессу под наш юбилей.

— Скажем, что у нас творческий ритуал, — хмыкнул я. — Вход только для посвящённых. А официальные фоточки можем отснять через неделю в каком-нибудь стерильном лофте. Пусть играет в свои игры.

— Скрытая вечеринка для своих, — кивнул он. — Мне нравится.

Он посмотрел на меня внимательнее:

— И ты реально хочешь привести туда Эмили?

— Да. Уже позвал, и она согласилась, — честно сказал я. — Хочу, чтобы она увидела наш мир. Не сцену, не интервью. Нас. Живую музыку, нас без масок.

— И чтобы мы увидели, кто свёл с ума нашего мрачного гения, — ухмыльнулся Джек. — Я уж думал, ты ограничишься режимом «виртуальная подружка в телефоне».

— Не неси чушь, — поморщился я. — Она не подружка. Мы даже… — усмехнулся, — мы даже нормально не встречались.

— Для тебя это уже серьёзные отношения, — фыркнул он. — Кстати, пацаны задолбались гадать, кто это такая. Им тоже любопытно.

Я скривился:

— Я очень надеюсь, вы будете вести себя нормально, а не устроите ей допрос с пристрастием.

— Минимальная программа: Джер спросит, почему она вообще тебя терпит; Брэд выяснит её IQ и музыкальный вкус; я сделаю пару тонких шуточек на тему «как ты это выдерживаешь», — перечислил он. — В остальном обещаем быть лапочками.

Я выдохнул, почти смеясь:

— Потрясающий набор. Спасибо, что предупредил.

Джек стал серьёзнее:

— Если без шуток — я рад, что ты пригласил её. Мы не идиоты. Видно, что тебя накрыло по-настоящему. Хоть посмотрим, из-за кого ты всё это время спотыкаешься о собственный телефон.

— Я не спотыкаюсь.

— Конечно, — кивнул он. — Ты грациозно сползаешь в медиазависимость. Ладно, пошли к нашим, а то они там без нас уже кого-нибудь выберут на наш юбилей вместо нас.

* * *

В комнате отдыха уже сидели Брэд и Джер. Брэд листал что-то на планшете, Джер ковырялся в коробке с пиццей.

— О, мрачный король вернулся, — заметил Брэд. — Можно продолжать ему поклоняться.

— У нас серьёзный вопрос, — тут же встрял Джер, указывая на меня куском пиццы. — Это правда, что ты изменил нам с телефоном?

— И теперь официально встречаешься с мессенджером, — добавил Брэд. — Мы переживаем за конкуренцию.

Я закатил глаза, плюхнулся в кресло:

— Вы оба делаете вид, что сами не писали своим «зайкам» весь перерыв.

— Разница в том, — поднял палец Джер, — что наши «зайки» не заставляют нас смотреть в одну точку так, будто мы пишем завещание.