Полная версия
Потеряв всё, не потеряй себя
Ники Вейлен
Потеряв всё, не потеряй себя
Я был в тебя влюблён так сильно
Что смог пережить расставание
Еле-еле
Но не твой уход…
Плейлист
1. My Devil Days — Еле-еле
2. My Devil Days — Ночь
3. My Devil Days — Тишина моя
4. My Devil Days — Навсегда
5. Ash and Echo — Come Back to Me
6. My Darkest Days — Perfect
7. My Darkest Days — Save Me
8. My Darkest Days — Still Worth Fighting For
9. My Darkest Days — Without You
10. Ash and Echo — Oh My Love
11. OLLIE — My Friend
12. My Darkest Days — Set It On Fire
13. KamNox — Stand Still
14. Obsidian Swing — Unstoppable
15. Shadow Beloved — Better With Me
16. Nickelback — Never Gonna Be Alone
17. Nickelback — Lullaby
18. Three Days Grace — Love Me Or Leave Me
19. Three Days Grace — Fallen Angel
20. LaFee — Tell Me Why
21. Ash and Echo — Despair
22. Smash Into Pieces — Broken Parts
23. HOKKA — Death by Cupid's Arrow
24. Three Days Grace — Lifetime
25. HOKKA — In the Darkness
26. HOKKA — Heart Said No
27. Shadow Beloved — Burn Me Beautiful
28. Shadow Beloved — Scream For Me
Часть 1. Потеряв всё, не потеряй себя!
Пролог
Мэтт. 2014 годЗа окном была глубокая ночь. Я стоял у окна, пил скотч и смотрел, как капли дождя стучат по стеклу. С каждой минутой дождь усиливался. Вдали гремел гром, небо иногда рассекали молнии. Казалось, ещё немного — и разразится настоящая буря.
Только я ещё не знал, что, буря надвигается и на меня.
На письменном столе лежала чёрная папка с надписью «Элизабет Райз». Я уже больше часа смотрел на неё, не решаясь открыть и узнать всю правду о той, кто украла у меня сердце и покой. Папка казалась тяжёлой даже на расстоянии.
Я снова отвёл взгляд к окну, сделал глоток и невольно усмехнулся: погода за окном почти идеально подходила для чтения отчёта частного детектива.
Я выбрал для этого кабинет — самое нелюбимое место в доме. Здесь не было ни одной гитары, ни одного постера, ни одного намёка на музыку, а музыка была моей жизнью. Только книжный шкаф, стол, кожаное кресло и стены в тёмно-коричневых тонах. Я появлялся здесь редко — обычно чтобы обсуждать дела с продюсером. Свет включать не стал, зажёг только настольную лампу. Тёплое жёлтое пятно падало как раз на чёрную папку.
Я допил скотч, поставил бокал, провёл ладонью по столу и наконец подтянул папку к себе.
* * *Примерно год назад мы с парнями раздавали автографы после концерта. Обычная автограф-сессия: шум, толпа, стопки дисков. Лица фанатов сливались, пока к столу не подошла она.
Она была похожа на ангела, сошедшего на землю. Удивительные зелёные глаза — чистые. Взгляд — кристально ясный и доверчивый. Волосы цвета пшеницы, струившиеся до пояса.
На её просьбу о фото я наклонился, чтобы поцеловать в щёку в честь дня рождения, но она в смущении повернула голову — и наш первый, совсем случайный поцелуй случился прямо при вспышке камеры.
Мне понадобился всего один поцелуй, чтобы влюбиться без памяти.
Мы были вместе почти год. Моя жизнь вдруг наполнилась яркими красками. Я начал писать больше песен — она стала моим вдохновением. Она сидела на подоконнике в худи моего размера, болтала ногой и невпопад подпевала моим демкам, перепевая мелодию так, что иногда мне хотелось переписать песню под неё.
Ребята в группе души в ней не чаяли: быстро приняли её как младшую сестру. Песни одна за другой взлетали в чарты, концертов становилось всё больше. В двадцать два у меня было всё. Сцена, бабки, фанаты. И она. Чёрт, особенно она.
Я жил между сценой, студией и её смехом на кухне по утрам, когда она безбожно жгла тосты и уверяла, что так вкуснее.
А потом в одно мгновение всё закончилось.
После концерта и ночи, которая до сих пор вспыхивала в памяти, она исчезла. Без звонка, без сообщения, без единого слова. Её телефон оказался недоступен, дома — пусто, как будто её никогда и не было. Никакой записки, никаких объяснений. Просто — тишина.
Когда она ушла, я понял, насколько мало знаю о человеке, с которым прожил почти год. Имя — Элизабет Райз. Её смех. То, как она смотрела на мир. Всё, что было «до», — пустота. Откуда она, чем жила… я не знал. Я полистал нашу переписку и вдруг понял, что там — смайлы, шутки, фотки кофе и котов, но ни одного адреса детства, ни одной фамилии родителей, ни одного «а помнишь, в школе…». Как будто она появилась в моей жизни прямо в тот день на концерте.
Вина за это тупое «меня всё устраивает, не лезу, не спрашиваю» потом жгла сильнее всего.
Сначала я злился. Потом понял: без неё моя жизнь стала пустой. Песни стали жёстче, сцена — темнее. Я держался. Но однажды просто не выдержал неизвестности и нанял частного детектива.
Теперь результат его работы лежал передо мной — чёрная папка, от которой по спине почему-то пробегал холодок. Казалось, цвет выбран не случайно. Я почему-то был уверен: ничего хорошего там не найду.
Молния осветила комнату на секунду, за ней тут же последовал тяжёлый раскат грома прямо над домом. Я глубоко вдохнул, налил себе ещё немного скотча «для храбрости» и выпил залпом. Поставил пустой бокал, сел в кожаное кресло и открыл папку.
* * *Первый лист — сухая биография: имя, дата рождения, место рождения, какие-то факты. Затем — фотографии: Элизабет с друзьями, с каким-то парнем, отдельно. Я задержал взгляд на одном снимке, где она смеялась так, как я её запомнил. Больно усмехнулся и отложил фото в сторону. На одном снимке она сидела на мотоцикле и улыбалась так, будто только что выиграла «Грэмми» — эту улыбку я узнавал до боли.
Дальше — газетные вырезки.
Я читал их и невольно улыбался.
«Юная мотогонщица Элизабет Райз одержала победу на городских гонках…» «Элизабет Райз спасла щенка из-под колёс автомобиля…»
— Мой ангел… — пробормотал я. — Потрясающая девушка. Я сделаю всё возможное, чтобы она вернулась ко мне.
Отложив вырезки, перешёл к основному отчёту. Чем дальше читал, тем сильнее холод сжимал грудь.
Я перелистнул несколько страниц — и вдруг наткнулся на строчку, от которой у меня пересохло во рту. В этот момент комнату снова озарила яркая вспышка молнии, за ней последовал гром.
Я замер, а потом заставил себя продолжить.
«…Элизабет Райз и мужчина, по предварительным данным её жених, вечером 9 июня 2014 года, возвращаясь домой, стали жертвами нападения неизвестного. Мужчине нанесено три ножевых ранения; несмотря на попытки спасти его, он скончался на месте…»
Я судорожно сглотнул. Провёл ладонью по волосам и лицу, пытаясь прийти в себя. Сердце билось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди.
Резко встал — кресло с глухим звуком отъехало назад. Налил себе полный стакан скотча и выпил, почти не чувствуя вкуса. Потом снова наклонился над бумагами.
«…Элизабет Райз была похищена… Поиски продолжались… Через шесть дней ФБР удалось установить местонахождение девушки».
Руки затряслись. Внутренний голос уже кричал: «Хватит». Но я продолжил.
«Агенты ФБР освободили Элизабет Райз и ещё одну девушку, чью личность пока не определили, из плена серийного убийцы. На теле жертв обнаружено более сорока различных порезов. Лица изуродованы до неузнаваемости. Элизабет Райз скончалась в больнице от потери крови, не приходя в сознание».
Я перечитал последнюю фразу несколько раз, не веря.
«…скончалась в больнице… не приходя в сознание».
Буквы поплыли. Я опёрся руками о стол и только тогда понял, что лицо мокрое. Не помнил, когда в последний раз плакал, наверное, в детстве. Сердце сжалось в тиски, дышать стало трудно. Меня накрыла волна боли и ярости. Я рванулся, схватил бутылку и изо всей силы швырнул в стену. Стекло разлетелось на осколки, брызги скотча потекли по обоям. Следом я перевернул стол. Бумаги, вырезки, фотографии дождём посыпались на пол. Подошёл к стене и ударил кулаком. Сначала один раз, потом второй. Боль в руке вспыхнула ярко, по коже мгновенно потекла кровь, но это не заглушало того, что происходило внутри.
Я упал на колени. Крик сам вырвался из груди — хриплый, надорванный, наполненный отчаянием, как вой раненого зверя.
— Нет! Господи, нет!.. Почему именно она?!
Ответом была только тишина и шорох дождя за окном.
Гром грохнул где-то вдалеке, будто ставя жирную точку.
Я закрыл лицо руками и застонал, уже не стесняясь слёз. В ту ночь моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после».
2015 год. ЭмилиОткрыв глаза, я сначала вижу только белый потолок. Мысли обрывочные. Голова болит так, будто внутри кто-то бьёт молотком. Я медленно вожу взглядом по комнате: белые стены, тумбочка с цветами, приборы. Любое движение даётся с трудом — тело как после катка. Словно меня несколько раз разобрали и собрали заново, забыв подкрутить пару винтиков.
Я с усилием поднимаю руку. От неё тянутся тонкие трубки к капельнице. Холодок пробегает по коже. Страх и один вопрос в голове: что произошло?
Воспоминания всплывают рваными кадрами. Вечер. Мы с другом идём, смеёмся. Вдруг — кто-то с ножом. Крики. Боль. Лицо — всё в крови и порезах. Потом — туман. Пустота.
Я резко дёргаю руку, выдёргивая иглу капельницы. Острая боль, кровь. Я пытаюсь сесть. Голова кружится, мышцы не слушаются, но мне всё же удаётся опустить ноги на пол. Попытка встать заканчивается падением — пол встречает меня жёстко, по телу рассыпается болезненная дрожь.
Вцепляясь в край кровати, я всё-таки поднимаюсь. Дыхание сбито, как после марафона. Пульс стучит в висках. Я выхожу в коридор, держась за стену. Пусто. Тихо. Только свет ламп и запах больницы. Я иду словно во сне, пока не натыкаюсь на дверь с надписью «Женский туалет». Захожу. Там — зеркала. Подхожу ближе. На лице — бинты. Руки дрожат, но я всё равно начинаю их снимать. Слой за слоем. И когда наконец вижу своё отражение, из груди вырывается крик.
В зеркале отражается чужое лицо, совсем не моё. Нос — другой, слишком прямой. Скулы — выше, чем я помню. Губы двигаются, но я не узнаю ни одной привычной черты. Как будто кто-то надел на меня кожу другого человека. Меня охватывает ужас, и я начинаю разбивать зеркала, одно за другим, руками. При этом не переставая кричать один и тот же вопрос:
— Кто ты?!
Падаю на колени среди осколков и просто сижу, не в силах пошевелиться. Страх парализует тело. Где-то далеко слышны голоса.
Женский — испуганный, сбивчивый.
Голос девушки дрожит от страха, но её страх не идёт ни в какое сравнение с моим. Я чётко осознаю, кто я, но в отражении не узнаю себя. Как это возможно? Я не могу пошевелиться — меня парализовал страх, он всепоглощающий, не дающий мне даже малейшего движения. Слышу мужской голос, знакомый, но я не поднимаю глаз, чтобы узнать, кто это. Сейчас мне это неважно.
— Позвольте мне помочь вам, санитаров нет рядом, я смогу её донести. Главное, скажите куда.
Я не проявляю никакой реакции, лишь ощущаю, как сильные мужские руки поднимают меня и прижимают к себе. Удивительно, но аромат его парфюма мне знаком и в его объятиях я испытываю чувство полной защищённости. Закрыв глаза, я слышу его голос — голос, который так хорошо мне знаком.
— Что случилось с этой девушкой? Она душевнобольная?
Да, ты совершенно прав, я душевно больна, ведь в отражении я не узнаю себя. Но вместо меня отвечает какая-то другая девушка.
— Нет. Эта девушка пережила такое, что представить страшно. Она проснулась, но никого рядом не обнаружила. Зеркала, наверное, её напугали. Ведь никто не может предугадать, как отреагирует человек после пробуждения от столь длительного сна.
Я чувствую, как мужчина глубоко вздыхает, словно разделяя мою боль. Неужели кто-то способен меня понять?..
— Вот, в эту палату, вот сюда. Пожалуйста, уложите её на кровать бережно.
Меня аккуратно укладывают на кровать, как хрупкую фарфоровую куклу. Однако, прежде чем уйти, парень негромко шепчет мне на ухо:
— Ты обязательно справишься. Не сдавайся, сражайся за свою жизнь. Не позволь никому тебя сломить.
Я лишь едва заметно кивнула в ответ, не глядя на него. Он ушёл, и после его ухода меня стали умывать и обрабатывать порезы. Я не сопротивляюсь и молчу. Руки были сильно повреждены, но я не ощущаю боль — слишком сильно меня сковали страх и шок. Затем мне сделали укол. Вокруг ничего не вижу, никого не замечаю — погружаюсь в сон.
Проснувшись, я сначала подумала, что это был просто кошмар, но белый потолок над головой развеял эту иллюзию. Нет, это не был сон. Что же со мной произошло?
Я поворачиваю голову и вижу мою лучшую подругу. Я замечаю тёмные круги под её глазами, словно она не спала вот уже несколько суток. Она поворачивается ко мне, замечает, что я проснулась, и на её губах появляется улыбка, но не в её глазах. В глазах читается тревога и что-то ещё, что мне не удаётся понять.
— Дорогая моя! Как я рада, что ты наконец пришла в себя! — её рука сжимает мою, и я вижу боль в её глазах, а в глубине этой боли — беспокойство. Нет, это страх, и я не понимаю почему. Слеза скатилась по её щеке, но она моментально вытерла её тыльной стороной руки.
— Что происходит? — говорить трудно, мой голос какой-то хриплый. — Что со мной? Почему я здесь, в больнице?
Она наливает воду и помогает мне её выпить, потому что мои руки меня почти не слушаются. По её щеке катится ещё одна слеза, я не могу понять, что могло её вызвать.
— Ах, дорогая… — вижу, как ей трудно подобрать слова. — Уже почти год, как ты находишься в больнице. Ты ничего не помнишь?
Я отрицательно качаю головой.
— Почти год назад тебя похитил какой-то псих. Он держал тебя в заложниках несколько дней, и невероятным образом агентам ФБР удалось освободить тебя.
Слова даются ей с трудом, и она замолкает. Я же продолжаю смотреть на неё и жду, когда она продолжит. Она продолжает с вопроса:
— Ты ничего не помнишь?
Я отрицательно покачала головой. Это уже второй раз, когда она задаёт этот вопрос. Чувствую, что это ничего хорошего не предвещает.
— Этот псих нанёс множество порезов на твоём теле и лице, лицо пострадало сильнее всего.
Я касаюсь своего лица, смотрю на перебинтованные руки. Не понимаю, о чём она говорит.
Но…
Она не даёт мне закончить и продолжает свой рассказ. Из-за её слов меня охватывает страх. И тут я начинаю осознавать, что я практически ничего не помню, только какие-то фрагменты из прошлого: ещё немного — маму и папу. В моей памяти много пробелов, и это меня действительно пугает. Я даже не могу вспомнить, как зовут её, хотя помню, что она моя подруга.
— В первый день, когда тебя нашли, ты пришла в сознание и, глядя на себя в зеркало, от увиденного в отражении потеряла сознание и впала в кому. Ты пробыла в коме почти год. За это время тебе провели несколько пластических операций по инициативе твоей матери. Все шрамы, оставшиеся на руках, ногах, спине и лице, были удалены. Как оказалось, за большие деньги врачи способны совершить настоящие чудеса. Подонка так и не поймали, он скрылся.
— Почему я? — хрипло спрашиваю.
— Ты просто его типаж. Все его жертвы похожи на тебя.
Внезапно, словно удар током, я вспомнила часть моего пребывания в подвале. Я впала в оцепенение. Неожиданно всплыла в памяти девушка, которая была со мной там, — Элизабет. Охрипшим голосом я спросила про неё:
— Там была ещё… одна, — шепчу. — Элизабет.
Подруга на секунду застывает.
— Ей не повезло, как тебе, — тихо говорит она. — Она умерла.
Я закрываю глаза. Слёзы сами текут по щекам.
Умерла она. Умерла прежняя я. У меня новое лицо, из прошлого почти ничего не осталось. Для кого-то жизнь в двадцать только начинается. Моя — закончилась. Она раскололась на две части: «до» и «после».
И между этими частями зияет чёрная дыра на целый год, которую я не в силах заполнить.
Глава 1. Эмили. Новая маска
Наши дниЗвук будильника пробивается в мой сон, я просыпаюсь и на ощупь тянусь к нему на тумбочке. Задеваю — он падает на пол.
Чёрт. Хмурюсь, но всё же встаю и выключаю его. Мне невыносимо тяжело вставать рано утром. Это не для меня. Я всю жизнь сова, сколько себя помню.
Качаю головой и медленно иду в ванну, чтобы принять душ. Зеркало занавешено — пять лет прошло с тех пор, как я окончательно вышла из больницы, но для меня всё будто случилось вчера. Я до сих пор не могу спокойно смотреть на своё отражение. Оно напоминает о кошмаре. Иногда мне кажется, что, если я подниму ткань, в стекле увижу не себя, а тот подвал.
Семь лет назад моя прежняя жизнь закончилась. Кома, яркий свет операционных, шёпот врачей. Почти год после пробуждения я провела между палатой, кабинетами докторов и бесконечными приёмами у психолога. Только благодаря им я вообще смогла выйти в мир. Долго я боялась всего и всех. Каждый шорох отдавался в теле паникой. Каждую ночь снились кошмары: стоило закрыть глаза — и я снова в том подвале.
На каждом шаге рядом была Вира. Моя единственная опора.
Из-за пластических операций я стала другим человеком. Мою внешность полностью изменили, и я не смогла её принять. Оказалось, что деньги могут решить почти любую проблему — например, оплатить пластическую операцию человеку, который находится в коме, — и утихомирить скандал, вспыхнувший вокруг моей семьи. Я усмехаюсь. Моя мама постаралась на славу. Она часто повторяла, что всё сделано для моего же блага, хотя после операции и сама с трудом меня узнавала — привыкала ко мне, как к новому человеку. Когда меня наконец выписали, я словно оказалась в чужой жизни. Родной город Финикс, знакомые улицы, дома, даже запахи — всё напоминало о том, что со мной случилось. Каждый поворот, каждая остановка автобуса, каждая витрина — как якорь, который тянул меня назад, в тот ужас. Этот город стал для меня слишком тесным, душным, пропитанным болью. Оставаться там было невыносимо.
Только благодаря моей близкой подруге Вире я оставалась на плаву. После выписки я почти физически к ней приросла — мне казалось, что без неё я просто развалюсь на части. Я держалась за неё, как за единственного человека, который понимает, не требует от меня «быть сильной» и не смотрит с жалостью. Чем больше я понимала, что мне невозможно дышать в родном городе, тем сильнее цеплялась за мысль: только рядом с ней, подальше от прошлого, у меня есть шанс начать жить заново.
Когда я узнала, что Вира собирается переезжать в Лос-Анджелес, у меня будто землю из-под ног выбили. Паника, страх остаться одной и снова застрять в этом городе-призраке накрыли моментально. Я умоляла её взять меня с собой. Уговаривала, убеждала, приводила десятки аргументов. В конце концов она согласилась, и это решение стало для меня спасением.
Переезд в другой город — это как попасть в другую реальность, где меня никто не знает и никто не будет смотреть на меня с жалостью.
Выхожу из ванны, начинаю одеваться. Мой гардероб разнообразием не отличается: в основном джинсы классического покроя, кардиганы, худи, футболки. Нет ни одной вещи, которая бы обтягивала моё тело. Вира постоянно сетует, что я прячу фигуру под такой одеждой. Я не ношу обтягивающее и не позволяю себе ничего с глубоким вырезом. Одежда для меня — своеобразная защита, мой щит.
Каждый слой ткани между мной и миром — ещё один миллиметр воздуха, в котором можно дышать.
Я выбираю тёмно-синие джинсы, футболку и серый кардиган. Утром я должна встретиться с подругой. Собравшись с духом, достаю из ящика зеркало и смотрю в него. От меня прежней почти ничего не осталось, кроме цвета глаз. Зелёные. Те же самые, из прошлого. Всё остальное — новая сборка. Иногда мне кажется, что, если смотреть достаточно долго, старая я проступит сквозь эту маску, как старое фото сквозь свежую краску. Но этого не происходит.
Пока я была в коме, сильно похудела. И с тех пор я не поправилась ни на грамм. Врачи говорят, это последствия перенесённого стресса.
Чтобы хоть как-то заглушить тревогу, я почти всегда включаю музыку. Сегодня, как и в большинство дней, в наушниках играет моя любимая группа — «Мои дьявольские дни». Их песни со мной уже много лет.
Когда я вышла из больницы, дома нашла свой старый плеер, на нём были записаны песни этой группы. Я не всегда понимала слова, но цеплялась за голос: он будто говорил за меня то, на что у меня не хватало сил.
В одной песне он пел о том, как «мы живём на обломках вчерашних жизней», и тогда я впервые заплакала не от страха, а от того, что кто-то, кажется, понимает.
С тех пор в каждом тяжёлом моменте — от первых дней после выписки до переезда в Лос-Анджелес — где-то рядом играли их песни. И сейчас тоже. Я ставлю проигрывание на повтор, пока собираюсь, и мир становится чуть менее враждебным.
Я убираю зеркало, на ноги надеваю кроссовки и выхожу из дома.
* * *Почти пять лет назад мы с Вирой оказались в Лос-Анджелесе. Новый город встретил нас жарой, шумом и полным безразличием. В моём состоянии это безразличие оказалось спасением: здесь никому до меня нет дела. Никто не знает, что со мной случилось, никто не шепчется за спиной, не смотрит с сочувствием или любопытством.
Почти три года мы жили вместе. Я тогда ещё не умела быть одной. Вира буквально взяла меня за руку и повела через этот новый мир: показывала магазины, улицы, выгуливала меня по утрам, как испуганного щенка, который боится выходить за порог. Она нашла мне работу онлайн: в офис нужно было ездить всего раз в месяц. Это был мой предел — больше людей и чужих прикосновений я не выдержала бы.
Я по-прежнему боялась людей и почти не разговаривала с ними. Прикосновения оставались табу. Поговорить я ещё могла, а вот позволить кому-то дотронуться до себя — это было выше моих сил. Вира была исключением. Её объятия не вызывали паники, её рука на моём плече не казалась угрозой. Когда она говорила «я рядом», я верила ей больше, чем врачам и собственным родителям.
Иногда по ночам она просто садилась ко мне на кровать, включала тихо радио и молчала. И этого было достаточно, чтобы тишина в голове перестала звенеть.
Два года назад Вира осторожно, шаг за шагом, начала подводить меня к мысли, что нам пора жить отдельно. Не потому, что устала от меня, а потому, что я слишком крепко за неё держусь.
— Ты не ребёнок, Эм, — говорила она. — Ты можешь сама. Я всегда буду рядом, но ты должна хотя бы попробовать.
Каждый разговор об этом заканчивался моими слезами или глухой стеной внутри. Мне казалось, что, если она уйдёт из моей ежедневной жизни, мир снова развалится. Но мысль о том, что я всю жизнь проведу спрятавшись за её спиной, пугала не меньше.
В конце концов я согласилась. Мы нашли небольшой дом, куда я переехала. Вира помогла с переездом, покупкой мебели, оформлением документов — всем, что вызывало у меня паническое желание всё отменить.
Дом действительно маленький, с одной спальней, в которой только кровать с прикроватной тумбочкой, письменный стол, за которым я часто работаю, и гардероб. В доме есть маленькая, но уютная гостиная: мебели немного — диван, кресло, столик и софа у окна. Софа — моё любимое место, поэтому там всегда лежат плед и книга. Часто я сижу там в наушниках, слушаю «Мои дьявольские дни» и смотрю в окно, позволяя их песням немного притупить тревогу. Гостиная выдержана в светлых бежевых тонах. Есть ванная и довольно большая кухня. Дом маленький, но очень уютный. На входной двери — три замка. Так я чувствую себя в большей безопасности. Каждый вечер я по очереди проверяю все три — раз, второй, третий. Это мой ритуал: пока замки на месте, мир снаружи остаётся по ту сторону двери.