Потеряв всё, не потеряй себя

— Привет, — почти беззвучно сказал я себе под нос и только потом провёл пальцами по надписи, как по знакомым аккордам.

— Привет, Эль, — сказал тихо Джер.

Он замолчал. Я взглянул на него — по его лицу нельзя было сказать, плачет он или нет: глаза просто потемнели, стали глубже, чем обычно, как будто в них открылась старая трещина. Сейчас он оставил все свои шуточки и всё своё веселье там, за территорией кладбища. Для него Элизабет была старшей сестрой.

Я провёл ладонью по камню ещё раз, медленнее, как будто запоминал каждую царапину.

— Знаешь, — продолжил он, и голос его стал глубже, — мы тут, говорят, «новый голос поколения», «иконы». Ты бы умерла со смеху от этой формулировки, Эль.

Он слегка качнул головой, и по челюсти дёрнулась жёсткая, знакомая мне линия — та самая, которая появлялась у него перед самыми тяжёлыми песнями. И по щеке скатилась слеза. Он не смог дальше говорить, продолжил я.

— Все думают, что я пишу про абстрактную боль, про какую-то мифическую «тёмную сторону». А я каждый раз пишу про то, что не смог тебя спасти. Если бы я не злился, а начал искать тебя сразу… — слова давались мне с усилием, будто я выдёргивал их из себя. — Ты бы была сейчас жива.

Никто спорить не стал: все слишком хорошо знали, как я держусь за эту вину, как за последнее, что связывает меня с ней.

— Ты же понимаешь, что это не так, — тихо сказал Джек. — Ты не мог знать…

— Мне не нужно понимать, — резко перебил я. Я выпрямился, но не отступил от могилы. — Мне нужно помнить. Если я перестану это чувствовать — все наши песни превратятся в пустые звуки. Мы станем такими же, как остальные: поём про боль, которую давно забыли. А я не хочу забывать.

На миг всё стихло. Где-то неподалёку каркнула ворона.

— Ты знаешь, что Dark Night до сих пор крутят на всех радиостанциях, — сказал Джер, больше, чтобы заполнить тишину.

— Dark Night — это та ночь, когда тебя не стало, — отозвался я. — Люди ставят её в плейлисты «для сна» и «для релакса». Прикинь? Засыпать под мой крик.

Я усмехнулся — коротко, зло.

— Фанаты пишут: «Эта песня помогла мне пережить расставание», — продолжил я. — А я, блядь, до сих пор не могу пережить своё.

Джек молчал, глядя в сторону, давая мне выговориться. Все знали: чем меньше они меня в такие моменты останавливают, тем меньше я взорвусь потом на сцене или в гримёрке.

— Ты всё ещё её любишь, да? — спросил Джек, хотя ответ был очевиден.

Я кивнул, не отводя взгляда от камня:

— Каждый раз, когда мы выходим на сцену, я смотрю в зал и думаю: если чудо существует, она сейчас где-то там, в толпе, стоит в своей старой кожаной куртке и кричит слова хриплым голосом. И когда я закрываю глаза под софитами, я слышу именно её. Не эти десять тысяч, не их телефоны и крики. Её.

— Знаешь, что самое тупое? — я повернулся к Джеку. — Когда мы берём новый город, новый стадион, новый рекорд, все радуются. Лейбл, команда, фанаты. А у меня в голове каждый раз один и тот же вопрос: «Эль, ты бы гордилась нами или сказала бы, что мы окончательно продались?»

Я снова посмотрел на камень и тихо добавил:

— Я всё ещё пишу для тебя. Какими бы большими мы ни стали, сколько бы наград нам ни повесили, — все мои тексты сначала проходят через один вопрос: «Ты бы это услышала?»

Я сделал паузу.

— Если когда-нибудь я напишу песню, в которой тебя не будет, — значит, меня тоже уже нет.

Джер молча вытащил из чехла гитару и протянул её мне. Дерево на корпусе потемнело от времени, струны глухо звякнули, задев друг друга в тяжёлой тишине кладбища.

— Сыграй, — хрипло попросил он, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, как она любила, когда ты играл ей на гитаре.

Ветер прошелестел в сухой траве у подножия могилы. Холодный мрамор надгробия будто давил на грудь. Я опустил взгляд на её имя, вырезанное на плите, и горло сжало так, что стало трудно дышать.

Я вспомнил вечера, когда играл на гитаре: она сидела рядом, поджав под себя ноги, прижимаясь плечом ко мне и слушая — иногда тихо подпевая, иногда просто закрывая глаза и улыбаясь. Тогда казалось, что время останавливается.

Сейчас время не просто остановилось — оно раскололось надвое: на «до» и «после». И в этом «после» вместо неё — только холодный камень, вялые цветы и старенькая гитара в моих онемевших руках.

Я сжал гриф так, что побелели костяшки, и провёл пальцами по струнам. Первые аккорды прозвучали глухо и одиноко, растворяясь в сыром воздухе над могилой. Я пытался играть для неё, как раньше, но где-то на середине мелодии что-то внутри надломилось.

Ноты сами вели мои пальцы, и вдруг, совсем не к месту, перед глазами всплыло другое лицо — светлые волосы, чуть смущённая улыбка, внимательный взгляд. Эмили. Та самая девушка, с которой я совсем недавно познакомился.

Я вздрогнул, сбился на аккорде. Здесь, у её могилы, подумать о ком-то ещё показалось почти предательством. Вина и растерянность обожгли сильнее холодного ветра. Я стиснул зубы, заставляя себя продолжить, возвращая в памяти её смех, её голос — но упрямо, назойливо, между образами прошлого снова и снова вставала Эмили, неуместная и живая, как напоминание о том, что где-то там, за оградой кладбища, жизнь всё ещё продолжается.

Струны дрожали под пальцами, вместе с ними дрожал и я, застряв между той, кого уже нет, и той, о ком мне ещё рано, слишком рано думать здесь, перед холодным камнем.

Я оборвал звук на полуслове, чуть ли не сорвав струну. Тишина накатила резким, почти физическим ударом. Пальцы свело, как от холода, но дело не в холоде.

— Чего ты остановился? — тихо спрашивает Джер. В его голосе нет упрёка, только усталость.

— Не могу, — выдыхаю я, и звук собственного голоса кажется чужим. — Прости.

Я ставлю гитару на землю, аккуратно, будто боюсь её уронить — или признаться, что она сейчас тяжелее, чем я могу выдержать. Плита, на которой вырезано её имя, нависает надо мной, как приговор.

Внутри всё рвётся: одна часть меня хватается за прошлое, как за спасательный круг, другая — осторожно, робко, почти стыдливо — тянется в сторону будущего, где есть Эмили, её улыбка, её неуверенные взгляды. И между этими двумя берегами я болтаюсь, как лодка без вёсел.

— Знаешь, что она бы сказала? — вдруг произносит Джек.

Я не отвечаю. Я и так знаю. «Играй дальше», — сказала бы она.

— Играй дальше, — продолжает он, будто слышит мои мысли.

— Я… не могу, — вырывается у меня слишком резко.

Джер и Джек поворачиваются ко мне, впервые за всё время по-настоящему смотрят на меня. Взгляды тяжёлые, внимательные.

— Ты вспомнил Эмили? — спрашивает Джер без обиняков.

Я моргаю, растерянный, почти возмущённый.

— О чём ты вообще…

— Ты же не просто так сорвался, — перебивает он. — Я тебя знаю. Когда ты думаешь только о ней, ты играешь лучше, чем дышишь. А сейчас… ты играл, как будто тебя по рукам связали.

Я отвожу взгляд. Молчание между нами становится вязким, неловким. Подул холодный ветер, где-то вдалеке каркнула ворона.

— Да, я вспомнил об Эмили, — говорю наконец, едва слышно, словно признаюсь в преступлении.

Имя повисает в воздухе, чужое этому месту и этой надгробной тишине. Я жду осуждения, вспышки гнева, хоть чего-то, что бы подтвердило: да, я предатель, так и надо.

Но Джер только глубоко вздыхает и опускается на корточки перед могилой. Проводит рукой по холодному камню, как по щеке живого человека.

— Слышишь, — говорит он уже не мне, а ей. — У него Эмили появилась. Представляешь? Она милая девушка.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты что творишь… — шепчу почти возмущённо.

Но он продолжает:

— Ты же всегда говорила, что он не создан для одиночества. Что ему обязательно кто-то нужен рядом, чтобы было для кого играть. Похоже, твоя теория работает.

Он встаёт, кряхтя, словно старик, хотя до старика ему ещё далеко, отряхивает колени и смотрит на меня снова — теперь мягче.

— Она бы не хотела, чтобы ты застрял здесь, — говорит он. — У этой плиты. В этой песне. В этом «до».

Я стискиваю зубы.

— А если я не готов? — спрашиваю. В горле першит, как от дыма. — Если мне кажется, что я её предаю даже тем, что думаю о ком-то ещё?..

— Ты её предашь, только если перестанешь жить, — спокойно отвечает за Джерри Джек. — Всё остальное — просто жизнь. Которую она, кстати, для тебя очень хотела.

Я снова смотрю на плиту. На даты. На чёткую линию тире между ними — странно, как вся жизнь может уместиться в одну крошечную чёрточку.

«А где тогда моя?» — думаю я. Моя чёрточка ещё тянется, продолжается куда-то дальше, и я понятия не имею, куда именно.

Перед глазами снова всплывает Эмили: как она, смущаясь, смотрит на меня. В её взгляде нет жалости — только интерес. Живой интерес к человеку, которым я, казалось, уже давно быть перестал.

Я внезапно чувствую, как к глазам подступают слёзы — не те, тяжёлые, выматывающие, к которым я уже почти привык, а другие: смешанные. И стыд, и облегчение, и страх.

— Я не знаю, что делать, — честно признаюсь.

— Никто не знает, — пожимает плечами Джек. — Просто… начни с того, что доиграешь песню.

Джер поднимает гитару и снова протягивает её мне. Теперь этот жест — не приказ, не просьба, скорее приглашение. Попытка.

Я колеблюсь. Секунду. Другую. Потом всё-таки беру инструмент. Вес гитары уже не кажется невыносимым, хотя и вовсе не стал легче.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. На этот раз не пытаюсь играть «для неё» или «для себя» — просто позволяю пальцам двигаться, как они хотят. Мелодия выходит мягче, тише, без надрыва, но в каждом звуке есть что-то новое — не только боль, но и тихая надежда, ещё робкая, ещё почти неоформленная.

Где-то между тактами я снова вижу её — ту, что лежит под этой плитой, — и одновременно Эмили. Две жизни, две реальности, два голоса в моей голове. И вдруг я понимаю: они не обязаны отменять друг друга. Прошлое никуда не исчезает, даже если в будущем кто-то ещё коснётся моей руки.

Я доигрываю. Последняя нота повисает в воздухе, медленно тает. На этот раз я не обрываю её — даю ей умереть самой.

— Ну вот, — тихо говорит Джер. — Уже лучше.

Я не спрашиваю, что именно он имеет в виду.

Дальше мы стояли молча. Ветер шевелил сухую траву у подножия памятника, где кто-то оставил засохшие цветы — прошлогодние, может, ещё наши.

— Нам пора, — сказал Джек.

Я положил ладонь на камень — последний, почти незаметный жест прощания:

— Я вернусь, Эль.

Впервые за долгое время мне не хотелось сбежать с кладбища как можно скорее. По пути обратно к машине в голове уже вертелась другая мысль: после неё — после Элизабет — мне всё равно придётся вернуться туда, где меня ждёт живая девушка с зелёными глазами, которая вчера перевязывала мои сбитые костяшки так бережно, словно они были чем-то важнее, чем просто руки, привыкшие держать гитару. Впервые я позволяю себе подумать не только о том, что потерял, но и о том, что, возможно, ещё могу приобрести — не вместо неё, а после.

Когда мы шли обратно к машине, моя походка всё ещё была тяжёлой, но в плечах появилась та самая знакомая жёсткость — не броня, ещё нет, но то внутреннее напряжение, которое потом превращается в мощный рифф, в сорванный голос, в имена песен в мировых чартах.

Боль никуда не делась. Просто я снова напомнил себе, во имя кого выхожу под прожектора и ору в микрофон так, словно это последний концерт в жизни.

Глава 17. Эмили. Под дождём

Прошло почти два дня с тех пор, как он уехал.

Два длинных, растянутых дня, в которых не было ни одной его шутки, ни одного сообщения от него. Ни одного. Ни вопроса «как ты», ни банального смайлика, который можно было бы сотню раз перечитать и придумать в нём то, чего там на самом деле нет.

Я ловила себя на том, что каждый раз, проходя мимо тумбочки, невольно косилась на телефон, будто от взгляда на чёрный экран что-то могло измениться. Не менялось.

Первый день я пыталась быть «нормальной».

* * *

С утра заставила себя заняться домом: разобрать одежду, которую давно собиралась разложить по местам, вымыть пол, протереть все поверхности — даже те, до которых обычно не доходили руки. Я перетаскивала стулья, шуршала тряпками, включила музыку — не слишком громко, но достаточно, чтобы заглушать тишину.

Минут через сорок поняла, что уже третий раз подряд расставляю одну и ту же стопку книг на полке, потому что в голове снова и снова возвращалась мысль:

Где он сейчас? Уже доехали? Уже были у неё? Как он там?..

Я упрямо выдёргивала себя из этих мыслей, как занозу.

Поставила стирку. Перебрала аптечку. Нашла просроченные таблетки — выбросила. Разложила аккуратные ряды пластырей и пузырьков так, будто от порядка в коробке мог навестись порядок в голове.

Не навёлся.

После обеда я сдалась и села за ноутбук. Работы было достаточно: в почте висели письма от заказчиков, напоминания о дедлайнах, документы, требующие срочного перевода. Казалось бы — идеальный способ отвлечься.

Я открыла файл, вчиталась в первый абзац. Русские фразы плавно перетекали в английские, курсор послушно двигался по строкам. Технический текст, ничего сложного. Знакомая рутина.

Минут через двадцать я машинально допечатала очередную фразу, перечитала абзац целиком — и осознала, что не помню ни одного предложения.

Мозг честно переводил, пальцы печатали, а сознание в это время было совсем в другом месте. Там, где дорога, ветер, шорох шин по трассе и чьё-то тяжёлое дыхание в тишине салона.

Я откинулась на спинку стула, потерла глаза.

— Соберись, — тихо сказала сама себе. — Это просто работа. Просто текст. Просто день.

Но стоило закрыть глаза, как всплывало не «просто», а его лицо. То виноватое, уставшее выражение, с которым он смотрел на меня утром на веранде. Его голос: «Мы завтра уезжаем». И имя, которое всё ещё отзывается где-то под рёбрами: Элизабет.

Я резко выпрямилась, заставила себя вернуться к документу. Снова печатать. Снова подменять одно слово другим, одно предложение другим, притворяясь, что языки — это всё, что сейчас занимает мою голову.

К концу дня пришлось признаться себе в том, что я по нему скучаю. Не «волнуюсь, как за знакомого», не «думаю иногда». Скучаю. И мне хочется его увидеть.

* * *

На второй день стало хуже.

Дом уже был вымыт, вещи разложены, посуда на своих местах. Мне не за что было уцепиться руками, чтобы заглушить мысли. Я сделала себе кофе, села за стол с ноутбуком, открыла новый текст — медицинскую статью о последствиях тяжёлых травм.

«Посттравматическое стрессовое расстройство…» — прочитала я первую строку и усмехнулась безрадостно. Слишком метко.

Я попыталась вчитаться, но каждое слово будто цеплялось за мою собственную историю. «Тревога», «панические атаки», «триггеры», «диссоциация» — всё это выглядело как чужие термины, но ощущалось слишком знакомым. И где-то на заднем плане к ним всё время примешивалось другое: «аварии», «утраты», «похороны», «годовщины».

Я закрыла документ. Плюнула на работу. Написала заказчику вежливое, что нужен ещё день-два, «форс-мажор». Он ответил смайликом и «окей, не проблема». Для него — не проблема. Для меня — сплошная.

Я бродила по дому, как по кругу: кухня — гостиная — спальня — обратно. Открывала холодильник, закрывала, даже не посмотрев внутрь. Садилась на диван, брала книгу, перечитывала одну и ту же страницу, не понимая смысла. Подходила к окну и ловила себя на том, что всматриваюсь в дорогу так, будто оттуда вот-вот вывернет знакомая машина.

Но её не было.

К обеду я заставила себя хотя бы ответить на те письма, что не требовали немедленного перевода. Вежливые фразы, стандартные обороты, «с уважением, Эмили». Автопилот включился, и на короткое время стало чуть легче — не потому, что я отвлеклась, а потому что могла спрятаться за формальности.

Каждый раз, когда экран телефона вспыхивал от рассылки, рекламы или системного уведомления, сердце сначала подскакивало, а потом немедленно падало куда-то вниз.

За полдня — ни одной весточки от него.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Мысль, которую я пыталась гнать, всё равно настигла: плохие новости всегда приходят первыми. Если бы с ним что-то случилось, если бы была авария — новости уже бы это растиражировали. Тишина означала не катастрофу. Тишина означала… тишину.

Но легче от этого не становилось.

* * *

Из раздумий меня выдернул настойчивый звонок. Сердце дёрнулось: он? Но на дисплее высветилось: «Вира».

Я пару секунд просто смотрела на экран, потом всё-таки провела пальцем по кнопке ответа.

— Алло, — голос прозвучал хрипло, как будто я плакала, хотя слёз не было.

— Живая? — вместо приветствия спросила она. — Я уже начала думать, что ты впала в кому из-за отсутствия кое-кого.

— Нет, — буркнула я и прижала телефон к уху крепче. — Я работала.

— Ага, — протянула она скептически. — Ты так «работала», что два дня почти не отвечаешь на сообщения. Я уже хотела вызывать спасателей.

Я моргнула. Действительно — ей я тоже отвечала через раз, от силы.

— Извини. Просто… навалилось, — выдавила я.

— «Навалилось» у тебя обычно означает «я обосновалась под одеялом и смотрю в одну точку», — спокойно констатировала Вира. — Ты дома?

— Да.

— Открывай. Я у двери.

— Что?.. — я подскочила на кровати. — Ты могла бы хотя бы предупредить!

— Предупреждаю, — усмехнулась она. — Я у двери. Давай, солнце, встань и иди. Это будет твоим сегодняшним героическим поступком.

Я вздохнула и поплелась к входной двери. Замок щёлкнул, и на пороге, как ни в чём не бывало, стояла Вира — с пакетом в руках и привычной, слегка наглой улыбкой.

— Привезла тебе гуманитарную помощь, — сообщила она и, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь. — Смотрю, апокалипсис у нас только внутренний. Внешне всё прилично.

— Вира… — я устало прикрыла дверь. — Я правда не в состоянии…

— Именно поэтому я здесь, — она обернулась, внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула забота, прикрытая иронией. — Ты бледная, как простыня. И глазки… — она прищурилась, — нервно бегают к тумбочке. Он не пишет?

Я опустила глаза.

— Он на кладбище, — напомнила я, будто она могла забыть. — У неё.

— Эм, я помню, — тихо ответила Вира. — Но это не отменяет того факта, что ты сейчас ходишь кругами, как кошка на новом месте, и выглядишь так, будто у тебя внутри поселился ёж и катается там клубком.

— Ничего подобного, — автоматически возразила я и прошла на кухню. — Хочешь кофе?

— Хочу всё, что ты готова мне дать, — фыркнула она, ставя пакет на стол. — Но начнём с кофе. И с того, что ты расскажешь, сколько раз за два дня проверила телефон.

— Я не считала, — пробормотала я, доставая кружки.

— Перевожу: слишком много, чтобы озвучивать, — подытожила она.

Я включила кофемашину, зажужжал насос, кухня наполнилась звуком воды. Я ясно чувствовала на себе её взгляд.

— Он живой, Эм, — мягко сказала Вира. — Если что-то случится — мы узнаем.

Я резко обернулась:

— Не стоит себя накручивать, — попыталась я отмахнуться, но даже меня саму это не убедило.

— Ты серьёзно думаешь, что я не вижу, как ты себя уже накрутила? — она по-кошачьи потянулась на стуле. — Ты сейчас строишь сто двадцать сценариев в голове. Я тебя знаю.

Я шумно выдохнула.

— Он мог написать хоть что-то, — призналась я, опираясь ладонями о край столешницы. — «Всё нормально». «Доехали». Не знаю. Что угодно.

— Ты забыла, как люди иногда уходят в себя, когда им больно? — спокойно спросила она. — Он сейчас не на курорте. И не на вечеринке. Он уехал к могиле человека, которого любил.

От этих слов у меня снова сжалось где-то под сердцем.

— Знаю, — прошептала я. — Именно поэтому… я не пишу.

— Почему? — искренне удивилась она. — Ты что, боишься вторгнуться в святое мужское время скорби? С таким же успехом можно считать преступлением фразу «надень шарф, простынешь».

— Я не его… — я запнулась, — …никто. Не имею права лезть в это.

— Ты его друг, — спокойно напомнила Вира. — И как минимум, человек, рядом с которым он, прости, впервые за долгое время начал нормально дышать. Это даёт тебе право спросить «ты как». Не запрещает. Даёт.

Я покачала головой.

— Мне всё равно кажется, что я лишняя, — честно сказала я. — Там, где она.

— Там, где она, — Вира сделала паузу, — тебя действительно нет. Это их история. Его боль. Но у тебя тоже есть твоё «до» и «после». И, как выяснилось, у него — тоже. Вы два раненых человека, только раны разные.

Кофемашина отщёлкнула, я разлила кофе по кружкам, поставила одну перед Вирой.

— А вдруг ему не нужен такой… израненный друг, как я? — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык. — Вдруг ему проще жить без моих… проблем?

Вира пару секунд молча смотрела на меня, потом усмехнулась: