Потеряв всё, не потеряй себя

Короткие светлые волосы, карие глаза, пухлые губы. Небольшой рост, длинные, чуть неуверенные ноги. Не идеальная. Настоящая.

Я смотрю в анкету: имя — Дженнифер.

И знаю, что сделаю. Да, вопрос мерзкий. Да, я ненавижу его лишь за то, что он вообще может существовать. Но это идеальный фильтр: он показывает, кто видит нас как людей, а кто — как трамплин.

— Дженнифер, — поднимаю взгляд. — Честно. Если бы я предложил тебе провести со мной ночь в обмен на участие в клипе… ты бы согласилась?

В павильоне — тишина. Плотная, звонкая. Все замерли. Я краем глаза заметил, как Джек перестал ухмыляться, а Джордж приподнял бровь.

Она замирает. На секунду. Потом на лице проступает чистая, неподдельная злость:

— Нет! — отчётливо. — Козёл!

И разворачивается к двери.

Я усмехаюсь краем губ.

— Вы приняты, — спокойно говорю я.

Она остановилась, медленно обернулась, не веря своим ушам.

— Серьёзно? Я… принята?

— Да, — кивнул я. — Нам нужна девушка, которая пришла работать. А не спать с кем попало ради двух минут в кадре.

Она пару секунд смотрит на меня, потом выдыхает, как будто ей выдали не роль, а приговор:

— Спасибо, — и торопливо уходит.

Ребята переглядываются. Кто-то хмыкает. Джордж фыркает:

— Оригинально. Но… работает.

Я встаю.

— Могу я идти? — спрашиваю. — Остальных доберём завтра. Вместе.

— Конечно, — машет рукой Джордж. — На сегодня хватит. Завтра — без самодеятельности, ладно?

— Как пойдёт, — отвечаю и выхожу в коридор.

Я бросил ребятам короткое «пока» и вышел в коридор. Джек догнал меня почти сразу.

— Поехали к тебе, — заявляет.

— Ты же в клуб собирался, — хмурюсь.

— Передумал, — тянет он. — Что-то мне подсказывает, что у меня сегодня уникальный шанс посмотреть на «мучающегося гения» в естественной среде.

— С чего ты взял, что я буду…

— …ходить кругами и пялиться в телефон? — спокойно заканчивает он. — Брат, я тебя знаю дольше, чем свои гитары.

Я закатываю глаза. Спорить бесполезно.

— Поехали.

* * *

Мы едем ко мне. Дорога до дома — минут сорок. За окном — вечерний город, потом всё меньше машин, больше темноты, шире небо. В конце — запах океана, даже сквозь закрытые окна.

Дом на берегу кажется ещё тише, чем обычно. Я всегда любил эту тишину: нет соседей, нет лишнего шума, только ветер и гул волн. Сегодня тишина давит.

Джек швыряет ключи на стол в прихожей, разувается.

— Я на кухню, — объявляет он. — Ты — иди делай вид, что не проверяешь телефон каждые две минуты.

— Отвали, — говорю я, но в голосе нет остроты.

— С пивом — отвалю, — кивает он и исчезает за углом.

Я прохожу в гостиную, бросаю куртку на спинку кресла, подхожу к окну. Океан — чёрное пятно за стеклом, вдалеке редкие огни.

Телефон тяжёлый в кармане, как кирпич.

Я достаю его, включаю экран, смотрю на список контактов. Пальцы сами доходят до строчки «Номер».

Набираю. Смотрю на кнопку «вызов».

Сбрасываю.

Набираю ещё раз.

Снова сбрасываю.

Чувствую себя четырнадцатилетним идиотом, который боится подойти к девчонке у стадиона. Я, рок-музыкант, даю концерты на многотысячную толпу — и боюсь одного звонка.

На самом деле я боюсь не отказа. С отказами я жил всю жизнь, кроме разве что последнего ряда в школе. Я боюсь другого: влезть туда, где и так больно, и стать ещё одним, кто сделал хуже.

Раньше мне никто не отказывал. Всё, что я хотел, я получал. До того момента, пока не захотел вернуть Элизабет — и столкнулся с невозможным. После её смерти мир для меня будто выключился. Я перестал испытывать что-либо, кроме боли, злости и пустоты. Женщины приходили и уходили, и я даже не пытался запоминать их лица. Мне было всё равно, что они чувствуют.

С Эмили всё было иначе.

Она вообще живёт, как будто по другую сторону стекла. В параллельной реальности. И я впервые за долгое время не хочу даже в мыслях засунуть её туда же, куда всех остальных.

Поэтому я стою у окна, сжимаю в ладони телефон и боюсь одного: превратиться для неё в ещё одного, кто вторгается туда, где она едва научилась дышать.

Впервые за долгое время я ощущаю, как сердце бьётся не от сцены, не от ярости, а от ожидания её голоса. И это пугает больше всего.

Я провёл рукой по волосам, потёр шею.

— Ну? — заходит Джек, протягивая мне пиво. Я отрицательно качаю головой.

— На кого смотришь так, будто это бомба? — уточняет он.

Я блокирую экран, убираю телефон в карман.

— Не твоё дело.

— Значит, точно бомба, — деловито заключает он и плюхается на диван. — Слушай, ты хотя бы напиши. Это не укусит.

Я подхожу ближе, опираюсь плечом о стену.

— Ты боишься, что она не ответит? — спрашивает Джек чуть мягче.

Я какое-то время молчу, потом признаюсь:

— Я боюсь, что сделаю хуже. Что полезу туда, где она ещё даже сама с собой не разобралась.

Джек хмыкает:

— С каких это пор ты стал таким деликатным?

— С тех пор, как увидел, как человек начинает трястись просто от того, что я к нему подхожу, — рявкаю раздражённее, чем собирался.

Он поднимает ладони:

— Спокойно. Я не против. Мне даже нравится этот твой новый режим «осторожно обращайтесь с хрупкими существами». Я просто хочу понять, чего именно ты ждёшь. Что должно произойти, чтобы можно было позвонить?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Может… когда она хоть немного придёт в себя. Когда не будет в голове этого её взгляда.

— А как ты узнаешь, что она пришла в себя, если не говоришь с ней? — лениво интересуется он.

Я сжимаю челюсть. Он прав, и это бесит.

Я начинаю мерить шагами комнату. Пять шагов к окну, пять — к дивану. За это время Джек успевает допить полбутылки, выкурить сигарету и обозвать меня вслух «трудным случаем».

Подумал было: «Может, выпить для храбрости», — и тут же отбросил эту мысль. После реабилитации я пообещал себе, что больше не буду пользоваться алкоголем как костылём. Я слишком хорошо знал цену этого «способа успокоиться».

Лёжа на диване, Джек наблюдает за мной с полуулыбкой. В его взгляде — и лёгкое издевательство, и что-то вроде участия.

— Эй, приятель, — наконец зовёт он.

Я смотрю на него настороженно, ожидая очередную шутку.

Но вместо сарказма звучит:

— Хватит себя так мучить. Просто позвони ей. — Он затягивается сигаретой, выдыхает дым в сторону. — Я уверен, она не бросит трубку. — Встряхивает пепел. — Ты заслуживаешь счастья, Мэтт. Тебе чертовски повезло: за короткое время одна девушка заставила тебя почувствовать больше, чем ты чувствовал за последние годы. — Он хлопает себя по ноге и садится ровнее. — И, чёрт возьми, мне это нравится. Мой друг снова начал жить.

«Ты заслуживаешь счастья».

Фраза застревает. Я до сих пор не уверен, что после всего — заслуживаю.

Джек поднимается, тушит сигарету, подходит ближе.

— Что ты на меня так смотришь? — хмыкает он.

Берёт бутылку пива, делает глоток, ставит на стол, шумно выдыхает:

— Ладно, — протягивает. — Раз ты сам не можешь…

Я не успеваю даже спросить «что опять», как он уже тянет руку к телефону у меня в руках.

— Эй! — я отшатываюсь, но поздно. У него быстрые руки, зараза.

Он выхватывает у меня телефон, отпрыгивает как можно дальше, как будто я собираюсь его убить.

— Джек, отдай, — сухо, но в голосе уже явное предупреждение.

— Секунду, — отвечает он спокойно, вбивая код блокировки, который помнит наизусть. — Не дёргайся.

— Не вздумай…

— Молчи, — обрубает он. — Ты сам себя уже не слышишь.

Он листает контакты.

— «Номер», — читает. — Романтик ты, мать твою.

Я делаю шаг к нему. Он вскидывает левую руку:

— Ещё шаг — и я нажимаю «видеозвонок». И вот тогда всё будет действительно неловко.

— Джек… — сквозь зубы.

— Тсс, — поднимает он палец. — Если будет совсем плохо — просто не бери трубку. Но, судя по тому, как ты сегодня выглядел, хуже тебе уже сложно сделать.

Он жмёт кнопку вызова.

Гудки.

Раз.

Два.

Три.

Я чувствую, как внутри всё сжимается до болезненного комка. Если она не возьмёт — я буду знать, что именно этого и боялся. Если возьмёт… я не знаю, что скажу.

На четвёртом гудке в динамике щёлкает, и раздаётся тихое, осторожное:

— Алло?

Мир на секунду проваливается.

Голос. Её голос. Реальный, не в моей голове. Чуть хриплый, усталый, но живой.

Джек мгновенно переключается в свой расслабленный режим:

— Привет. Это… эм… друг одного идиота.

Я машинально делаю шаг вперёд:

— Ты что творишь?..

Он поворачивается ко мне спиной, отходит ещё на шаг — держит дистанцию, чтобы я не вырвал у него телефон в одну секунду.

— Не пугайся, — говорит он в трубку мягко, без насмешки. — Меня зовут Джек. Я сижу сейчас напротив человека, который ходит по комнате туда-сюда уже полчаса и никак не решится тебе позвонить.

Из динамика — тихое молчание. Даже дыхание почти не уловить.

— Он очень боится сделать тебе хуже, — продолжает Джек. — Но при этом очень хочет услышать твой голос. И пока он тут играет в благородство и мученика, я решил срезать угол. Если ты не хочешь с ним говорить — скажи сейчас мне, и я ему передам. Он отстанет. Обещаю.

У меня перехватывает дыхание.

Тишина тянется, как вечность.

Потом — еле слышное:

— Я… не знаю…

Сердце делает болезненный рывок.

Это не «нет». Но и не «да».

Джек кивает, как будто она его видит:

— Это честный ответ, — говорит он спокойно. — Слушай, просто поговори с ним, — он бросает на меня быстрый взгляд. — Ты можешь в любой момент прекратить разговор. Никаких обязательств. Окей?

Молчание.

И потом — совсем тихое:

— Хорошо.

Я успеваю только выдохнуть:

— Джек…

Он разворачивается ко мне, протягивая телефон:

— На, — говорит. — Благодарности потом. Я, пожалуй, пойду. — Уже на ходу добавляет: — И не забудь, завтра кастинг продолжаем. Не опаздывай. Я дорогу знаю, не провожай.

Дверь хлопает.

Я смотрю на телефон, как на гранату без чеки. Сердце бьётся так, что кажется, его слышно в тишине.

Подношу телефон к уху.

Делаю глубокий вдох.

— Привет. Это Мэтт, — говорю наконец, хотя она и так знает.

В трубке — едва слышный шорох. И я понимаю: страшно сейчас не только мне.

Глава 7. Эмили. Первый общий рассвет

Проснулась от какого-то настырного жужжания — это был мой телефон. На дисплее — незнакомый номер.

Сердце тут же отозвалось привычной тревогой. В моём телефоне всего несколько номеров: Вира, мама, папа, начальник. «Незнакомый» — всегда возможная опасность. Или как минимум неизвестность.

Палец завис над экраном. Сбросить?

Вира бы сейчас сказала: «Сделай вдох и хотя бы послушай, кто это».

Я всё-таки ответила.

— Алло… — голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Эмили? — в трубке раздался мужской голос, уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Привет. Это… эм… друг одного идиота.

Сердце пропустило удар.

Я почти машинально вцепилась пальцами в край подушки. Первая реакция — сказать что-то вроде «извините, вы ошиблись номером» и оборвать разговор. Старая, надёжная схема.

Он будто почувствовал это и заговорил быстрее:

— Не пугайся, — в его голосе было то самое странное сочетание иронии и мягкости, которое сложно не заметить. — Меня зовут Джек. Я сейчас сижу напротив человека, который уже полчаса ходит по комнате туда-сюда и никак не решится тебе позвонить.

Я помолчала пару секунд. Не знала, что сказать, и поэтому произнесла:

— Я… не знаю…

— Это честно, — спокойно ответил он. — Слушай, просто поговори с ним. Если станет некомфортно — в любой момент можешь просто сказать, что не хочешь продолжать. Никаких «ты должна». Окей?

Его манера говорить напоминала мне Виру, которая не раз просила и объясняла за меня.

Мне всегда было проще общаться по телефону, чем лицом к лицу. Без взгляда. Без прикосновений. Только звук.

И поэтому я произнесла коротко:

— Хорошо.

В трубке послышался шорох, чей-то глубокий вздох. Потом:

— Привет, это Мэтт, — голос, который я узнала сразу.

* * *

— Привет, — сказал он.

Голос звучал спокойно, но под этой ровностью я слышала напряжение.

— Я… — он на секунду запнулся, будто перебирая варианты, — хотел извиниться.

— За что? — удивление было искренним. Даже больше, чем удивление — настороженность.

— За то, что обидел тебя, — без обводов сказал он. — В клубе. Потом… в кафе. Я подумал, что именно из-за меня ты тогда убежала.

Голос у него был чуть хриплый, уставший, но в нём слышалась непривычная для меня мягкость. Нежность — слово, которое я не любила, но оно подходило.

— Тебе не нужно извиняться, — автоматически ответила я. — Мой побег… с тобой не связан.

Я солгала. Не до конца, но всё же. Он был частью этого — слишком яркой частью.

И всё равно почему-то волнение начало отступать. Просто от того, что он вообще решил извиниться. Не оправдаться, не перекинуть на меня, а именно извиниться.

— Правда? — тихо уточнил он.

— Правда, — упрямо сказала я. — Ты ни в чём не виноват.

В трубке послышался облегчённый выдох.

Я уже собиралась попрощаться:

— Пока, — коротко сказала я и чуть отодвинула телефон, готовясь нажать «сброс».

Но он опередил:

— Подожди. — В голосе прозвучала та самая нотка, мимо которой трудно пройти. — Давай… ещё немного. Если ты не против.

— О чём? — спросила я.

Он замолчал. Я почти слышала, как он вдыхает глубже.

— Не буду делать вид, что это «просто так», — сказал он прямо. — Ты мне нравишься. И я хочу узнать тебя поближе.

Внутри всё вздрогнуло.

Часть меня сразу захотела оборвать разговор: «Нет. Стоп. Слишком. Слишком быстро».

Другая, тихая и упрямая, тянулась к его голосу: «Ещё чуть-чуть. Ещё пару минут».

И именно в этот момент он произнёс:

— Ты очень красивая.

Слово ударило, как по оголённому нерву.

— Красивая? — переспросила я тихо. Это даже не был вопрос — скорее проверка: я правда это услышала?

— Да, — без пафоса подтвердил он. — Ты красивая.

В груди что-то сжалось до боли. Я на мгновение переместилась в тот самый подвал. Стало тяжело дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

— Эмили? — послышался его голос.

Я вернулась в реальность и почти безжизненно заговорила:

— Ты замечаешь во мне только красоту. Оболочку. Ты не отличаешься от других, — выдохнула я, сама не ожидая от себя такой прямоты.

— Что?.. Подожди…

Но я уже не могла остановиться. Это было не похоже на меня — обычно слова вязли в горле, застревали. А сейчас наоборот: будто прорвало.

— Запомни: я не твоя поклонница. Я не буду с тобой спать. Я вообще не создана для отношений. Вы, мужчины, видите только оболочку, внешность, ничего больше. — Я вдыхала и выдыхала всё быстрее. — На этом я… прощаюсь.

Я уже подвела большой палец к кнопке «отбой», когда из телефона вырвался его голос — без обиды, а с каким-то голым отчаянием:

— Подожди! Дай мне объяснить. Ты меня не так поняла. Не клади трубку. Дай мне шанс.

Я сама не поняла, что меня остановило. Может, это «дай мне шанс», которое я никогда не ожидала услышать от такого мужчины. Может, интонация — не обиженной звезды, а растерянного человека.

Я выдохнула, стараясь говорить хоть немного мягче:

— Хорошо.

— Спасибо, — он и правда выдохнул с облегчением. — Ты права только в одном: да, я считаю тебя красивой. И в этом нет ничего плохого. — Он на секунду замолчал. — Но это не главное. Ты не моя фанатка. И слава богу. Мне не нужна обожательница. Мне нужен человек, с которым можно нормально разговаривать. Мне нужен… друг. Я хочу узнать тебя лучше.

Слово «друг» зацепило.

— Почему именно я? — спросила я почти шёпотом.

— С первого взгляда что-то щёлкнуло, — сказал он медленно. — Это сложно упаковать в красивую фразу. Но в тебе есть… что-то, что тянет. Когда ты просто стояла у стены в клубе и молчала, я… — он запнулся, подбирая выражение, — увидел, как ты смотришь на мир. Слишком внимательно. Слишком настороженно. Очень знакомо.

Мне вспомнился тот вечер. Стена. Тьма. Звук музыки, давящий на уши. Его профиль, когда он ловит меня в коридоре, чтобы я не упала.

— Ты… правда хочешь со мной дружить? — спросила я честно и недоверчиво.

— Ужасно хочу, — без улыбки, но с теплом ответил он. — До неприличия.

— А если я так и не расскажу… — я сбилась. — Про… себя?

Он на секунду задумался.

— Тогда я буду рок-музыкантом, который дружит с девушкой-головоломкой, — сказал он. — И буду рад, что вообще получил такую странную роскошь.

— Это… тебя устроит? — тихо уточнила я.

— Более чем, — без колебаний ответил он. — Знаешь, большинство людей говорят слишком много и слишком громко. А ты… ты тишиной говоришь больше, чем они своими тостами.

Я тихо усмехнулась.

— Я не умею… по-другому, — призналась я.

— А и не надо «по-другому», — возразил он мягко. — Мне интересно узнать, какая ты «как есть», а не «как надо».

Я некоторое время смотрела в окно, в пустую тёмную улицу.

— Ты не будешь… — я сглотнула, — задавать… личные вопросы?

— Давай так, — предложил он. — Если я спрашиваю о чём-то, что тебе больно, ты говоришь одно слово: «стоп». И я не лезу дальше. Без «ну пожалуйста» и «почему».

Меня это устроило.

— А если я… вообще не захочу говорить? — спросила я.

— Тогда я буду просто играть тебе новые песни, — ответил он. — И иногда спрашивать, грустная она или нет.

Я впервые за разговор улыбнулась по-настоящему — пусть он этого и не видел.

— И это тебя не утомит? — осторожно уточнила я.

— Я рок-музыкант, — хмыкнул он. — Нас сложно утомить, если рядом есть человек, который просто слушает. Ну что… попробуем быть друзьями?

Я задумалась. Его голос звучал спокойно, без нажима. И, как ни странно, искренне. Потом, неожиданно для себя, тихо сказала:

— Да.

— Очень рад, Эмили, — отозвался он мягко. И тут же задал первый простой вопрос: — Давай начнём с базового. Ты сейчас работаешь или учишься?

Мне показалось, что он при этом улыбается.

— Моя основная работа — перевод художественной литературы, — ответила я.

— Перевод художественной литературы… — протянул он. — С какого языка?

— С русского, иногда с французского.

На том конце послышался лёгкий смешок и какой-то шорох, будто он сменил руку, которой прижимает телефон.

— Тогда ты много читаешь, — заметил он. — И тебе, наверное, важны смыслы, а не только красивая обёртка?

— И то, и другое, — ответила я. — Иногда хочется сложных метафор, иногда — чтобы всё было честно и прямо.

— Прямо — это по-нашему, — усмехнулся он. — Мы как раз пишем новый альбом, и я всё мучаюсь с текстами. У меня вечная беда: или слишком прямо, или так закручу, что сам потом не понимаю, о чём песня.

— Ты сам пишешь? — спросила я, и мне вдруг стало по-настоящему любопытно.

— Да, тексты и музыку, — подтвердил он. — Иногда ребята помогают, но в основном это моя личная пытка.

Разговор с ним шёл неожиданно легко, словно мы знакомы давно, лет десять как минимум. С Мэттом оказалось удивительно просто общаться. Он рассказывал о гастролях, о сложностях и смешных ситуациях, о городах и странах, где бывал. Его голос был таким мягким и тёплым, что мне иногда казалось, будто я возвращаюсь в ту часть своей жизни, где ещё не было больницы, операций и памяти, выжженной дырами.

— Был у нас однажды концерт, — вдруг сказал он. — Такой, что до сих пор вспоминать смешно и стыдно одновременно.

— М-м? — только и выдохнула я, скорее приглашающе, чем вопросительно.

— Фестиваль. Народу — тьма, камеры, прямой эфир. Мы вылетаем на сцену, первый куплет — всё идёт как по маслу… и тут у меня у гитары ремень рвётся. Посреди песни.

— Прямо… на сцене? — я не удержалась от уточнения.

— Прямо в центре сцены, — усмехнулся он. — Стою, держу эту чёртову гитару на весу, один неверный шаг — и я лечу в яму перед сценой. Музыка останавливается. Думаю: «Отлично. Сейчас всё выступление к чертям».

Не знаю почему, я затаила дыхание:

— И… что ты сделал? — спросила я тихо.

— Пододвинул микрофон и сказал в зал:

— «Так, народ, у нас тут техническая беда. Вопрос: какого гитариста лучше раздеть — Брэда или Джека?» Брэд стоит слева, явно не ожидал. Джек справа уже орёт в микрофон: «Выбираем меня!» Толпа завелась моментально. Орут, свистят, кто-то реально начал скандировать: «Дже-ка! Дже-ка!»

У меня вырвался тихий смешок. Совсем короткий:

— И… кого?

— Конечно, Джека, — фыркнул он. — Толпа тут же завелась, начала орать его имя. Он, естественно, сразу включил клоуна, начал что-то там изображать. А я просто сел на край сцены, и мы доиграли песню, будто так и было запланировано.

Я представила, как он сидит на самом краю сцены, а вокруг ревёт зал. Стало… почему-то тепло.

— Они… подумали, что это часть шоу? — спросила я.

— Ага, — хмыкнул он. — Им показалось, что это «крутая импровизация». А я просто пытался не убиться и не сломать гитару. С тех пор у меня в чехле всегда лежит запасной ремень. На всякий случай.

Я помедлила, потом всё-таки сказала:

— Похоже… ты умеешь выкручиваться.

— Не всегда, — честно ответил он. — Но на сцене выбора нет. Там либо шутишь, либо тонешь. А тонуть перед десятками тысяч человек мне пока не хочется.

— А… в жизни? — сорвалось у меня.

Он немного помолчал.

— В жизни сложнее, — сказал уже без смеха. — Там не всегда получается прикрыть сломанный ремень фразой про стриптиз. Иногда просто сидишь на краю своей сцены и делаешь вид, что так и задумано. Хотя внутри всё давно порвалось.

Я не сразу нашла, что ответить. В горле защекотало — слишком узнаваемо прозвучало.

— Понимаю, — только и сказала я.

Он ничего не ответил, и в этой тишине вдруг стало легче — как будто кто-то сказал за меня больше, чем я сама могла бы.

* * *

Я сама не заметила, как начала отвечать откровеннее, чем обычно. Местами всплывали картинки детства: строгая мама, которая всегда следила за «правильным» впечатлением, и папа, который баловал и разрешал почти всё. Я рассказала Мэтту об этом — и сама удивилась, что вообще это кому-то говорю. Он в ответ поделился кусочками своего детства: музыкой, домом, потерями.

Раньше я никогда не была настолько открыта с кем-то, кроме Виры. Мы говорили долго, легко, и ни одному из нас не хотелось прекращать этот поток. Стоило одной теме закончиться, как тут же всплывала другая, словно сама просилась в разговор.

— Вау, — вдруг воскликнул Мэтт. — Посмотри в окно.

Я посмотрела — и ахнула. Небо уже посветлело. Был не просто ранний час — уже начинался рассвет. Мы проговорили всю ночь.

— Эй! Ты не уснула там? — его голос прозвучал чуть встревоженно.

— Извини, просто задумалась, — ответила я.

— О чём? — мягко спросил он.

Я чуть улыбнулась, глядя на полоску света на горизонте.

— Извини, но на этот вопрос… я не могу ответить, — честно сказала я.

— Понял, — без давления ответил он. — Тогда давай так: зафиксируем, что это наш первый общий рассвет. — В голосе скользнула лёгкая улыбка. — Уже почти шесть. Мне через час нужно встретиться с группой. Жаль, что приходится ставить паузу.