Потеряв всё, не потеряй себя

Ничего.

Тишина между нами такая густая, что будто можно рукой потрогать.

Она разворачивается и еле заметно шевелит губами. Я не уверен, послышалось мне или нет, но, кажется, она шепчет:

— Прости…

И разворачивается. Не ко мне — прочь от меня. Просто идёт дальше. Не бежит, не срывается — идёт, как человек, который несёт на плечах что-то очень тяжёлое. И не может остановиться, потому что, если остановится — упадёт. На секунду внутри всё вскипает:

«Беги за ней! Возьми за руку! Обними! Заставь её услышать, что ты не такой, как остальные!»

У меня появляется — другая, более трезвая мысль: «Ты сейчас для неё тоже «остальные». Ты — шум. Давление. Опасность». Я делаю шаг вперёд… и останавливаюсь.

Смотрю ей вслед. Она становится всё меньше, всё дальше. Внутри — противный, вязкий привкус бессилия.

Я хочу её догнать. Но не хочу стать ещё одним человеком, который не слышит её «не могу».

— Чёрт… — выдыхаю я себе под нос.

Руки бессильно опускаются. Нарастающее разочарование сворачивается внутрь, как тугой узел где-то под рёбрами. Я уже почти решаюсь — всё-таки побежать за ней, плюнув на сомнения, — как вдруг слышу, что меня окликают по имени.

Я замираю на полушаге. Это на меня совсем не похоже. Обычно я либо иду до конца, либо разворачиваюсь сразу. А сейчас застрял посередине.

— Мэтт, постой!

Я обернулся. У дверей кафе стояла Вира, слегка запыхавшаяся, с рукой, всё ещё тянущейся вперёд, будто она пыталась меня догнать и в последний момент решилась окликнуть.

На её лице читалось сразу всё: раздражение, тревога, вина и что-то очень похожее на защиту не себя, её. Эмили.

— Вира, — выдохнул я, останавливаясь.

Она подошла ближе, но не слишком. Между нами оставалось то самое безопасное расстояние, которое минуту назад держала её подруга.

Пара секунд мы просто молча смотрели друг на друга. Внутри у меня всё ещё звенело от того, как Эмили покачала головой.

— Она… — Вира закусила губу, подбирая слова, — она не от тебя убегает.

Я криво усмехнулся.

— Выглядит именно так.

— Для тебя — да, — честно признала она. — Для неё — нет.

Я опустил взгляд на тротуар, на линию, где ещё секунду назад стояла Эмили, и медленно кивнул:

— Я догадался.

Она достала из сумочки ручку, взяла мою руку и стала писать на моей руке, я наблюдал и увидел, что она написала мне цифры.

— Это её номер. Позвони ей. Я никому не даю её номер, но что-то мне подсказывает: сегодня я не совершаю ошибку и ты то, что нужно. Позвони ей, — подмигнула мне, затем направилась вслед за Эмили и, обернувшись, крикнула: — Ах да! И не вздумай сказать ей, что я дала тебе номер! Я всё буду отрицать!

Я смотрел ей вслед, как она бежит за той, из-за которой весь этот разговор вообще случился.

В кармане завибрировал телефон. Посмотрев на дисплей, я увидел — это был звонок. Джек.

Я пару секунд думал, брать или нет, потом всё же поднял.

— Ну? — его голос был осторожным, без обычной бравады. — Ты где?

— Возле кафе, — отозвался я.

— Догнал?

— Не совсем.

— Ты её напугал.

— И да, и нет.

— Что за цыпочка была?

— Та самая, из клуба.

Затем послышался смешок, затем тишина.

— Она правда такая… — Джек подбирал слово. — Хрупкая?

Я повернул голову к окну. В отражении стекла увидел свои глаза — такие, будто я не спал пару ночей.

— Она не хрупкая, — сказал я медленно. — Это что-то другое. Она замкнутая. И очень тихая. Будто кто-то ее очень глубоко ранил.

Джек присвистнул в трубку.

— Глубоко копнул, старина.

— Это не глубоко, — отмахнулся я. — Это… минимум, который я успел понять за десять минут.

— И что дальше? — осторожно спросил он. — Влипать собираешься?

Я усмехнулся.

— Уже.

Он тихо хмыкнул:

— Тогда ладно. Я на твоей стороне, если что. Но учти: если эта девочка сломает тебе сердце — я официально скажу: «я предупреждал».

— Не говорил ты ничего, — возразил я.

— Скажу, — бодро отозвался он. — При случае.

Я непроизвольно улыбнулся. Как ни крути, его дурацкие реплики умели разряжать воздух.

— Ладно, — выдохнул я. — Поехали в студию. Жду тебя на улице, — отрезал я и сбросил вызов.

Смотрю на цифры на своей руке. Эмили.

Ангел без голоса.

И, кажется, впервые за долгие годы внутри появляется не только боль и усталость — но и тихое, упрямое желание: не отпустить. И сегодня, по ходу, раунд за ней.

Я усмехнулся про себя — коротко, безрадостно, больше над собой, чем над ситуацией.

Глава 5. Эмили. Между страхом и голосом

Я шепчу одними губами:

— Прости…

И сразу разворачиваюсь. Не оглядываясь.

Шаг. Ещё. Ещё.

Ноги двигаются сами, будто кто-то нажал внутри кнопку «бежать», а я забыла, где у неё стоп. В груди — не вина, а чистый, холодный страх. Не перед ним. Перед тем, что творится у меня внутри.

Воздух режет лёгкие — и это даже хорошо: больно, зато понятно, что я здесь и сейчас. Асфальт под кедами, холод на щеках, шум машин. Здесь всё знакомо, предсказуемо. В отличие от того, как у меня внутри всё сдвинулось за последние сутки.

— Эм!

Голос Виры догоняет меня, как всегда вовремя. Я останавливаюсь резко. Если бы это был не её голос, я бы не остановилась.

Она подбегает, мягко берёт за локоть — не тянет, не разворачивает, просто обозначает: «Я тут».

— Эмили, стой… Эй, дыши.

Я только сейчас понимаю, что почти не дышу. Лёгкие словно скованы, воздух обжигает горло. Пытаюсь вдохнуть глубже — и в этот момент что-то внутри рвётся.

Не тихо. Не аккуратно.

Слёзы лезут сами, без разрешения. Не от стыда, не от «как же некрасиво я выгляжу» — мне плевать. Просто слишком много: его голос, его близость, глаза, слова, к которым я не готова.

Земля уходит из-под ног, я оседаю. Вира успевает подхватить, усаживает на какую-то скамейку, разворачивает к себе. Я утыкаюсь лбом ей в плечо.

Плачу молча, но крупно, взахлёб. Дыхание сбивается, плечи трясёт. Я вцепляюсь в ремешок сумки так, будто от этого зависит, не рассыплюсь ли на куски.

— Всё, всё… я рядом, — шепчет Вира. — Вдох… выдох… Ещё. Просто дыши. Это страх, он пройдёт.

Я сипло выдыхаю:

— Не… проходит.

— Проходит, — спокойно отвечает она. — Не сразу. Со мной дыши. Раз… два…

Я цепляюсь за её голос. Считаю вдохи, тяну выдохи. Мир из размазанных пятен постепенно собирается в привычные линии: стены домов, столб, мусорка, прохожий, который на секунду задерживает взгляд — и уходит.

Страх остаётся, но перестаёт подступать к самому горлу.

— Хочешь домой? — тихо спрашивает она.

Я шевелю губами:

— Да… Домой.

Её пальцы осторожно сжимают мой локоть.

— Тогда домой, — решает Вира. — На сегодня с тебя хватит.

* * *

Дорога до дома проходит в полумраке салона. Вира ведёт медленно, аккуратно, как будто на заднем сиденье не человек, а хрустальная ваза. Я прижимаюсь лбом к стеклу, слежу, как люди, дома, деревья пролетают мимо.

В голове — каша. Не мысли, а обрывки:

его руки, когда он меня подхватывал в коридоре;

его «ты опять» — будто мы уже знакомы;

его лицо за столиком в кафе, когда он сказал, что думал обо мне.

Я шепчу почти неслышно, сама себе:

— Зачем… он так сказал…

— Что? — поворачивается ко мне Вира.

Я моргаю, собираюсь и чуть громче, но всё равно тихо:

— «Не могу перестать о тебе думать»… Зачем? Я… не понимаю.

Вира вздыхает:

— Потому что, видимо, правда думал. Люди иногда говорят то, что у них в голове.

— Пускай… в голове и оставляют, — бурчу я, снова утыкаясь взглядом в окно. — Там… безопаснее.

Она хмыкает, но не спорит.

Я повторяю, внутри, упрямо, как заклинание: «Он мне не нравится». Мне нельзя, чтобы он мне нравился. Нельзя, чтобы кто-то вообще нравился.

Но мысли ведут себя по-другому: не раскладываются на «нравится / не нравится», просто крутят его лицо, голос, эти поднятые в сторону ладони — «я не подойду ближе, чем ты позволишь».

Оттого и страшно: я не понимаю, что со мной происходит.

* * *

Дома Вира включает мягкий свет, суёт мне в руки мой широкий свитер и плед.

— Переоденься, — говорит. — Тебе нужно тепло.

Я переодеваюсь, закутываюсь, сажусь на диван, поджав ноги. Тело всё ещё отзывается мелкой дрожью, будто внутри кто-то поставил включённый вибромоторчик.

Вира садится рядом, разворачивается ко мне боком.

— Эм, — осторожно начинает она. — Скажи честно. Он тебе понравился?

Ответ выскакивает автоматически:

— Нет.

Голос хриплый, но послушный.

— Вообще ни капли? — уточняет она, глядя прямо.

Я сильнее сжимаю край пледа. Вдох. Выдох.

— Я… не знаю, — выдавливаю через паузу. — Это… странно.

Она чуть наклоняет голову:

— Что именно странно?

Я морщу лоб, подбирая слова:

— Обычно… если человек мне не нравится, — я это чувствую. Сразу. Тело… отталкивает. Всё внутри кричит: «опасность». — Делаю паузу. — С ним не так. Страшно — да. Но не… мерзко.

— Не отталкивает? — уточняет она мягко.

Я медленно качаю головой:

— Не так… как должно бы. — Вздыхаю. — И это… пугает сильнее.

— Почему? — спокойно спрашивает она.

Я перевожу взгляд на стену.

— Потому что… я не понимаю, — честно говорю. — Я привыкла, что либо чёрное, либо белое. А он… между. А между… — пальцы сжимаются в кулак, — я не умею.

Вира немного молчит:

— Но «нравится» — это не назвать?

Я тут же мотну головой:

— Нет. — И, помолчав, добавляю: — Я не хочу, чтобы он мне нравился.

— «Не хочешь» — это одно, — спокойно отвечает она. — А как оно на самом деле — другое.

Я криво усмехаюсь:

— Пусть будет «я не понимаю». Так… честнее.

— Окей, — кивает она. — Пусть будет «не понимаю».

От этого формулировка мне чуть легче. Она не загоняет в угол, не требует определённости.

Вира крутит прядь волос на пальце, вздыхает:

— Смотри. Я дала ему твой номер.

Я поднимаю глаза. Внутри всё сжимается, сердце дёргается быстрее.

— Зачем? — голос звучит тише, чем я хотела, но это хотя бы слова.

— Потому что он явно не из тех, кто скажет «ой, прикольно» и забудет, — спокойно отвечает она. — И ты… — её взгляд становится внимательнее, — тоже не из тех, кому всё равно. Я решила дать вам шанс не зависеть от случайных совпадений.

— Я… не хочу с ним разговаривать, — шепчу я.

— Сейчас — нет, — сразу соглашается Вира. — Сейчас ты вся в страхе, выжатая, голова гудит. В таком состоянии и со мной-то говорить тяжело, не то что с ним. Я не про «сейчас».

— А… про что? — тихо спрашиваю я.

— Про то, что если он вдруг позвонит или напишет в момент, когда тебе не так плохо, как было там, на улице, — говорит она, не отводя взгляда, — у меня к тебе просьба. Не отключаться на автомате. Не жать «отбой», даже не глядя. А хотя бы подумать. Секунду. Сможешь ли ты сказать пару слов.

— Зачем? — спрашиваю почти шёпотом.

— Чтобы у тебя появился опыт, что разговор может не быть нападением, — отвечает она. — Что не каждое «привет» заканчивается больницей. Я не обещаю, что он идеальный. Но он хотя бы не похож на тех, кто делал тебе больно.

Я хмурюсь:

— Ты быстро ему поверила.

— Я не ему поверила, — отрезает она. — Я тебе поверила. Тому, как ты на него смотришь. И тому, как он смотрит на тебя. Там нет голода. Там есть… растерянность. И осторожность. Это уже много.

Я отвожу взгляд, тихо признаюсь:

— Мне… страшно. — Палец автоматически тычется себе в грудь. — Не от него. От того, что… он во мне двигает. Всё… шевелится. Я не знаю, что с этим делать.

— Не знать — нормально, — мягко говорит Вира. — Поэтому я не прошу от тебя: «обещай с ним говорить и жить долго и счастливо». Я прошу только одно: если он позвонит, и ты можешь дышать, — она подчёркивает, — просто остановись на секунду. Не убегай автоматически. Подумай: можешь ли ты сказать «привет» или «сейчас не могу». Если нет — сбрасывай, и точка. Если да… это будет твой шаг. Твой выбор.

Я смотрю на свои руки. Сгибаю, разгибаю пальцы. Дрожь начинает стихать.

— Я… не обещаю, что смогу говорить, — честно говорю я.

— И не прошу, — тут же отвечает она. — Обещай только, что не будешь мгновенно отталкивать. Что сделаешь паузу. Секунду. Чтобы это был выбор, а не рефлекс.

Внутри спорят два голоса. Один орёт: «Беги!», второй тихо шепчет: «Хотя бы посмотри».

Я глубоко вздыхаю:

— Ладно… — голос всё ещё хриплый. — Я… попробую… подумать. — Каждое слово даётся, как тяжёлый камень. — Если… будет не совсем ужасно.

Глаза Виры теплеют.

— Вот, — говорит она. — Это всё, чего я хотела. Не геройства. Просто «попробую подумать».

Она встаёт, бросает взгляд на телефон, морщится:

— Мне нужно уходить, — нехотя произносит она. — Через час встреча. А ты отдохни, ладно? Я тебе позвоню, как только закончу.

— Хорошо, — тихо отвечаю я.

Голос всё ещё слабый, но уже без надрыва.

— Если станет хуже — звони сразу, — добавляет она, наклоняясь ко мне. — Не жди моего «освобожусь». Поняла?

Я киваю:

— Поняла.

— Умничка, — шепчет она, легко касается пальцами моего плеча и идёт к двери. — Я рядом, даже если не в комнате.

Дверь мягко закрывается.

Тишина опускается на дом, как плед.

* * *

Моя подруга — замечательная.

Не потому, что «успешная модель», не потому, что рядом с ней всегда ярко. А потому что умеет не лезть туда, где и так больно, но при этом не сбегает, когда мне страшно. С ней шторм хотя бы не смывает меня с головой.

Внутри стало тише, но не ровно. Страх свернулся клубком, притих, но не исчез. Мысли продолжали клокотать.

Я чувствую себя… чужой самой себе.

Пять лет я жила спокойно. Словно робот с чётким списком команд: работа, дом, немного музыки в наушниках, редкие выходы с Вирой. Никаких всплесков. Никаких «хочу» и «не могу». Всё спрятано, приглушено, замуровано.

А сегодня всё вдруг зашевелилось.

Чувства, которые я считала выброшенными, как старый хлам, вылезли наружу. Беспокойство от встречи с мужчиной. Комок в горле от его взгляда. И — самое нелепое — сильное, необъяснимое желание снова услышать его. Не «Мэтта из постеров», а его — из коридора, из кафе, по телефону.

Я повторяю: «он мне не нравится», но в глубине всё равно живут эти новые, непонятные импульсы. Как будто кто-то включил в моём теле давно перегоревший рубильник — и я не знаю, к чему он был подключён.

Чтобы не захлебнуться в этом, мне нужно сделать то единственное, что всегда помогало, когда мир становился слишком громким: уйти в чужую историю.

Я решаю почитать.

Чтение всегда успокаивало. Чужие трагедии и признания забирали на себя лишний шум.

Я осторожно встаю с дивана — и тут же колено пронзает острая боль. Нога предательски дёргается.

— Чёрт… — прошептала я, хватаясь за спинку дивана.

Вот тебе и клуб, и каблуки, и пол. Тело напомнило о вчерашнем по-своему.

Кое-как доковыляв до спальни, я подхожу к тумбочке. На ней лежит моя любимая книга — «Ромео и Джульетта» Шекспира. Потёртая обложка, замятые углы. Я перечитывала её столько раз, что половину реплик знала наизусть.

Смешно: история о любви до смерти, а я до сих пор не уверена, что вообще создана для какого-то «до».

Я беру книгу, забираюсь на кровать, подтаскиваю подушку. Укутываюсь пледом почти до подбородка, оставляя только руки и нос. Открываю на середине.

Строчки текут перед глазами: балкон, случайная встреча, слова, которые всё меняют.

Я стараюсь думать о Вероне, не о клубе. О ядовитом зелье, не о сломанной туфле. О Ромео, не о рок-музыканте с хриплым голосом.

Но где-то между строками мысль всё равно ускальзывает:

«Интересно, какой он, когда не подбирает слова осторожно? Когда не извиняется, не сглаживает углы, а просто говорит как есть?»

Я тут же одёргиваю себя, возвращаюсь к тексту.

Глаза постепенно тяжелеют. Буквы расплываются, страницы становятся тяжёлыми. Колено ноет уже не так резко. Плед греет, дыхание выравнивается.

Я даже не замечаю, на какой сцене останавливаюсь. Мир мягко выключается. Сон накрывает внезапно, обрывая и страхи, и спор с собой, и незавершённые мысли о человеке, которого я якобы не хочу, чтобы он мне нравился.

Глава 6. Мэтт. Звонок на четвёртом гудке

К моменту, когда мы с Джеком вернулись в студию, кастинг уже шёл. В павильоне было душно от прожекторов и человеческих голосов. Джордж встретил нас тем взглядом, в котором смешиваются раздражение и профессиональная улыбка продюсера: «я недоволен, но показывать это полностью не буду».

Мы сели за длинный стол. Перед нами по очереди выходили девушки: красивые, ухоженные, каждая старалась произвести впечатление. Джек сразу включился: подкидывал шуточки, флиртовал, играл бровями. Джерри поддакивал, комментировал вслух, иногда явно опускаясь до пошлостей. Брэд сидел чуть поодаль, сдержанный, с блокнотом в руках: отмечал, кто смотрится в кадре, кто — нет.

Я же был там… и одновременно нет.

Каждая новая претендентка сливалась с предыдущей в один образ: длинные ноги, идеальный макияж, выученная поза «я уверена и свободна», взгляд с лёгким намёком: «выбирайте меня». Раньше меня это устраивало. Годы проходили под лозунгом: «чем проще, тем лучше». Съёмки — секс — до свидания. Я даже не запоминал имён, а лица через день стирались.

Сейчас всё было иначе. Все эти одинаковые лица раздражали. Казалось, я смотрю на витрину манекенов.

На этом фоне один образ не уходил из головы: босые ступни на холодном полу, рывок в коридоре, молчаливый ком страха в глазах.

Эмили.

Я поймал себя на том, что шепчу её имя одними губами.

Эмили.

— Ты вообще здесь? — Джек подталкивает меня локтем. — Или всё ещё там, в кафе?

— Здесь, — бурчу я.

— Врёшь, — спокойно констатирует он, но замолкает. Он не из тех, кто лезет словами, пока я сам не вытащу.

— Мэтт, — недовольно смотрит на нас продюсер Джордж, — мы выбились из графика почти на полчаса. Может, потом разговоры на личные темы? Окей? Готов продолжать?

Нет, ни хрена не окей. Но этого вслух не говорят.

— Готов, — отвечаю.

Джордж кивает и даёт знак помощнице, что можно продолжать. Заходит следующая претендентка. А я мысленно возвращаюсь к Эмили. Это имя ей действительно подходило. Слишком. Нельзя было не признать: она красива. Не так, как эти отрепетированные «богини» с подиумов. В ней было что-то естественное, живое, не подогнанное под стандарт.

Её зелёные глаза — как изумруды, в которых скрывается что-то знакомое, почти родственное. Её подруга сказала, что Эмили замкнута и скромна. Это не пугало — наоборот. После всех этих лет, проведённых среди криков, фальши и поверхностного интереса, её закрытость казалась мне честностью.

Раньше, если бы меня спросили: «Какая девушка тебе нравится», я бы перечислил параметры: рост, фигура, типаж лица. Сейчас, пытаясь описать её для самого себя, я возвращался не к сантиметрам, а к ощущениям.

Я видел её в клубе трижды.

Первый раз — когда, словно тень, шла за подругой, оглядываясь по сторонам, будто пытаясь найти выход для побега.

Второй — как тень у стены: она буквально врастала в неё, словно пыталась уменьшиться и спрятаться от мира. Никакой позы, никакой «игры на публику». Только сжатые плечи, взгляд, бегающий по залу, и пальцы, вцепившиеся в сумку.

И третий раз — в коридоре.

Она врезается в меня, каблук ломается, она почти падает. И в этот момент — чистая паника в глазах. Не истерика, не «ой, я упала, поймай меня, герой», а животный страх. Я тогда впервые отчётливо почувствовал: она боится не меня как «Мэтта с плакатов», а любого чужого контакта вообще.

Такое не наиграешь.

И сейчас, когда я гляжу на очередную претендентку, которая улыбается так, будто за улыбкой идёт полный набор услуг, меня передёргивает.

Я в этом цирке давно не зритель, а часть представления. Девчонки, готовые лечь в постель ради пары секунд в кадре. Музыканты, продюсеры, режиссёры, для которых это просто ещё одна строка в бюджете. «Нам нужно сексуально». Окей. Сексуально так сексуально.

Только вот я больше не хочу быть частью этой ярмарки, даже внутри своей же группы.

На кастингах особенно остро чувствуешь, где заканчивается человек и начинается кукла. Это бьёт по нервам.

Я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди. Делаю вид, что внимательно слушаю, как очередная «богиня» отвечает, что музыка для неё «всё».

Сам же мысленно возвращаюсь к Эмили снова и снова.

Как она выглядела в кафе: простая одежда, свитер, собранные волосы, почти без макияжа. Та же девушка, но без неона, без дикой музыки. И улыбка — тихая, осторожная, но такая живая, что весь этот глянцевый мир вокруг казался картонным.

Она не бросалась мне на шею, не просила селфи, не визжала от восторга. В кафе её первая реакция — уйти. Избежать. Спрятаться.

И именно это заставляло меня хотеть её догнать.

Не как «приключение» или «очередную», а как единственное настоящее среди прорисованного.

«А если она вообще не захочет со мной говорить?»

Мысль ударила, как ток.

— Чёрт! Нет! — вырвалось у меня вслух.

Тишина. Все головы поворачиваются ко мне.

— Мэтт, — закатывает глаза Джордж, — если тебе не нравится эта девушка, просто скажи. Можно без драмы.

Я смотрю на неё. Длинные ноги, короткие шорты, точёные скулы. Каждое движение — словно кнопка: «нажми — и получишь». Я вдруг остро понимаю, что она — прямо противоположность Эмили. Та делает всё, чтобы никто не нажимал ни на какие кнопки.

И тут меня накрывает ярость. Не на неё. На систему. На себя прежнего.

— Нет, — говорю жёстко. — Простите, вы нам не подходите.

Девушка моргает. Слёзы выступают моментально. Она разворачивается и резко выходит, хлопнув дверью.

— Мэтт, — вытягивает «э» Джер, — ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — отзываюсь. — Она — манекен. Бездушный. Готовый на всё ради кадра. Нам таких не нужно.

— Таких как раз и нужно, — возмущается Джер.

— Джер, — спокойно вмешивается Брэд, — если тебе надо оторваться — у тебя есть номер продюсера. Не мешай работе.

— И потом, — усмехается Джек, — слово нашего мрачного короля — закон. Привыкай, малыш.

«Мрачный король» — сначала так меня в шутку называла она, чьё имя я не готов сейчас вспоминать, а Джек подхватил за ней. Со временем так стали звать все. Я его за это откровенно ненавидел.

Джордж поднялся, подошёл ко мне ближе.

— Мэтт, милый, — голос его был мягким, но твёрдым. — Я всё понимаю: у тебя там творческий кризис, новая муза и прочее. Но за последний час ты не одобрил ни одной кандидатки. Мы так клип будем снимать до пенсии. Возвращайся на землю и выбери уже кого-нибудь.

Я кивнул. Формально он был прав. Нельзя бесконечно отбрасывать всех. Но я уже твёрдо решил: ни одной «готовой на всё за роль» в этом клипе не будет. Не при мне.

— Ладно, — Джордж вернулся на место. — Продолжаем. Следующая!

* * *

Заходит девушка. И тут же спотыкается о собственный каблук. Удерживается чудом, цепляясь за косяк. Смущённо усмехается.

На каблуках она явно не чувствует себя королевой. Это уже плюс: мне хватило вчерашнего хруста каблука под Эмили.