Связанные ранами

— Язык, молодой человек! — вспыхнула миссис Спарк, указывая на него пальцем.

— Я не потерплю такого отношения! — вскинулась она.

— Да прости уже, мам… — Аксель тут же сдулся, заметив, что я приближаюсь. Ну да, рядом со мной его «свобода» всегда немного оседала.

Я изобразил на лице самую безупречно-обаятельную улыбку из своего арсенала.

— Добрый день, миссис Спарк, — вежливо склонил голову и протянул руку Акселю.

— О, милый, здравствуй, — её гнев сразу ослаб. — Как поживает твоя мама?

— Просто чудесно. Кстати, она велела передать, что очень скоро пригласит вас на чай.

— Восхитительно, — вздохнула миссис Спарк, бросив на нас строгий взгляд. — Какие у вас планы, мальчики?

— Никаких, мам, — вставил Аксель, — разве что пойти колоться и пропивать свой юношеский максимализм.

— Несносный юнец! — прошипела она и шлёпнула его по затылку. — Жди серьёзного разговора дома.

Потом её взгляд смягчился, и она посмотрела на меня.

— Присмотри за ним, ладно, Максимильян?

— Как всегда, — ответил я с идеально отточенной вежливостью.

Мы отошли подальше от больницы, и Аксель, конечно, не удержался, передразнивая меня:

— «Как всегда… чаепитие…» — бормотал он, пока я толкал его в бок.

— Прекрасно, — пожал я плечами, обгоняя его. — Раз ты решил похоронить себя под собственным «пятилетним планом независимости» — делай, что хочешь.

— Да ладно тебе, чувак, — он догнал меня и без церемоний закинул руку мне на плечо. — Куда держим путь? — он сделал паузу, будто раздумывая, и тут же с улыбкой добавил: — А что если заглянуть в Тирнесс? Слышал, там новый магазин открылся.

— Не интересует, — я резко стряхнул его руку и даже не сбавил шага. — Я иду в мастерскую. Ты упрашивал меня пойти со мной, значит, планы у нас теперь общие.

— Чёрт... — он вздохнул и задрал голову к небу, как будто там мог найти утешение. — Тогда хоть что-нибудь купим по дороге, а? — пробурчал он вполголоса. — Не могу долго сидеть на месте... хоть еда немного поможет.

— Чёрт, всё не то! — ещё один эскиз со злостью был смят в комок и полетел в переполненную урну, к тридцати предыдущим. — Что за хрень вообще?..

— Слушай, Макс, — лениво протянул Аксель, развалившись на тахте и закидывая по мятной конфете в рот. — Может, тебе стоит хоть раз расслабиться?

— Я расслаблен, — фыркнул я, опускаясь на пол и запуская руки в волосы, превращая их в настоящий хаос — совсем не тот, что полагается джентльмену.

— Ага, как же, — усмехнулся он. — Ты «расслаблен» так же, как дед Торино в палате номер восемь... — он сделал паузу и добавил с ехидцей: — ...во время очередного приступа.

Я не успел даже открыть рот, чтобы ответить, а он уже поднялся и оказался рядом.

— Давай так: ты — указывает на меня, — я — указывает на себя, — и, поиграв бровями, делает шаг к выходу. — Тирнесс. Тебе нужно выдохнуть, а мне — развлечься. Совпадение? Не думаю.

Я поджал губы и обернулся к своей мастерской. Хорошее место. Нашёл его три года назад случайно: старое заброшенное здание, половина стены рухнула, всё проросло травой и корнями. Немного труда — и развалины превратились в мою маленькую крепость искусства. Теперь же холсты валялись кучей, словно упрёк. Я вздохнул — проиграл. Может, он и прав.

— Ладно, в этот раз твоя взяла... — хлопнул его по плечу.

— Вот и славно! — расплылся он в улыбке. — А теперь пошли — покорять сердца.

Мы вышли на улицу. Воздух был прохладным и влажным — вечер только начинал опускаться на город, окрашивая всё в рыжевато-синие оттенки. Я втянул его в лёгкие и почувствовал, как где-то внутри чуть отпустило, хотя пальцы всё ещё зудели от желания снова взяться за кисть.

— Ну и куда ты меня тащишь? — спросил я, сунув руки в карманы.

— В мир, дружище! — пафосно развёл руками Аксель. — Где сияют огни, льётся музыка и девушки только и ждут, чтобы кто-то испортил им вечер.

— Отличный рекламный лозунг, — усмехнулся я. — Тебе четырнадцать лет, придурок.

— Конечно! — он подмигнул. — одно другому не мешает.

Мы двинулись по улицам, петляя между тенями.

— Знаешь, Макс, — сказал Аксель вдруг тише, — твои картины не убегут. Иногда лучше потерять вечер, чем потерять голову.

Я бросил на него быстрый взгляд. За его ухмылкой мелькнуло что-то серьёзное, но он тут же снова скривил губы в своей фирменной ухмылке.

— Ладно, философ, — ответил я, — веди уже.

— О, с удовольствием! — и он ускорил шаг, явно радуясь моей капитуляции.

Дойдя до перехода в Тирнесс, мы предъявили айди-карты. Дежурные проверяли документы тщательно, будто каждое лицо здесь могло оказаться нежелательным. Спустя час хождения по городу я вынужден был признать: Тирнесс умел произвести впечатление. Кругом тянулась сочная зелень, прятались в туманной дали скалистые уступы, слышалось дыхание океана. Природа будто старалась напомнить о своей первозданной силе, но всё же центр Тирнесса принадлежал другому миру — миру технологий. Здесь витали металлический блеск и гул машин, фасады домов мерцали неоном, а гладкие поверхности транспортных магистралей вели взгляд дальше и дальше. Гармония природы и прогресса казалась хрупкой, но именно в этой зыбкой связи и заключалось странное очарование Тирнесса.

Еще через пару часов тревога начала обретать форму: земля то и дело дрожала, будто под ее кожей ворочалось что-то гигантское; в небе вспыхивали редкие искры, похожие на разрывы молний без грозы. Мы с Акселем сидели тогда в маленьком кафе на углу площади, пытаясь делать вид, что все в порядке. Но люди вокруг уже не выдерживали — кто-то вскрикивал, кто-то вскакивал со стульев, дети тянули родителей за руки. Паника была еще не полновластной хозяйкой, но уже шагала по улицам.

Первое, что пришло мне в голову, — домой. Только домой. Мы бросили недопитые чашки и поспешили к подземному переходу, но не успели. Вдали раздался крик — не человеческий, не похожий ни на одно знакомое животное. Это был рев, от которого кровь стыла в жилах, рев, слишком огромный, чтобы принадлежать живому существу. На миг все остановились. Казалось, город разом задержал дыхание, а потом… накатила паника, как лавина.

Мысли исчезли. Осталась лишь одна — добраться до родителей. Но они опередили нас. Акселя тут же увел мистер Спарк, а меня схватили за руку и потащили к Центральной башне Тирнесса. Отец и мать говорили одновременно, перебивая друг друга, будто боялись, что не успеют договорить: что-то о периметре, о зонах вокруг наших городов, о какой-то программе экспериментов.

— Это была ужасная идея! — кричала мама, голос у нее срывался. — Ты подверг нас всех опасности, связываясь с этой женщиной!Вокруг сгущалась темнота — не ночь, а вязкая, плотная тьма, от которой хотелось зажмуриться и закрыть уши ладонями.

Кто-то резко встряхнул меня. Перед глазами — лицо отца, бледное, как первый снег.— Слушай внимательно, Максимильян. Всё, что ты здесь увидишь, всё до единого… — он говорил шепотом, но каждое слово било в виски. — Никому. Ни единой душе.Я судорожно открывал и закрывал рот, чувствуя, как во рту собирается слюна. Отец сильнее сжал мои плечи, взгляд его был холоден, как сталь.— Ты понял меня?

— Да, отец, — сглотнув, я кивнул.

Сев в бронированную машину, мы тронулись в сторону таинственной Зоны 0. Металлический гул двигателя, тяжесть брони под телом и легкая дрожь кузова — всё это сливалось в странную симфонию движения. Мама осторожно присела рядом со мной, обняла и тихо поглаживая мою голову, целовала макушку. Её тепло давало ощущение безопасности, в то время как отец сидел напротив, напряженно сжимая кулаки и глядя перед собой, словно пытался угадать, что его ждет впереди.

— Я должен знать, что произошло? — произнес я, не отводя взгляда от его лица.

Отец откинулся назад, будто решая, сколько правды можно раскрыть.— Нет… еще рано, — сказал он, голос ровный, но в нём сквозила тревога. — Ты еще слишком мал. Но всё будет хорошо.

Молча кивнув, я невольно вспомнил слова Акселя, которые внезапно вызвали у меня смешок: «Всё, что нас не убивает, оставляет больное чувство юмора и странные способы адаптации.» Да, именно так оно и было.

Машина замедлила ход. Сквозь забронзованное стекло я впервые увидел Серебряную Долину. Она простиралась вокруг городов, словно гигантская лента металла и света, деля землю на пять четко очерченных зон. Серебристый блеск на холмах, отражавший свет искусственных ламп, создавал впечатление, будто сама природа здесь — металлическая.

Зона 0 предстала перед нами внушительным аванпостом, напоминая психиатрическую больницу, но с оттенком военной строгости. Огромное здание растягивалось вширь и в длину, серое, холодное, словно гигантская плита над долиной.

Возле первой двери стояла строгая охрана, оцепившая вход.

Отец подошел ближе, достал карту и показал охранникам. После короткого осмотра нас пропустили внутрь, и ощущение тревоги слегка сменилось на любопытство.

Внутри стоял резкий запах медицинских препаратов, который щипал ноздри и давил на грудь. По обе стороны коридора тянулись закрытые двери без окон, словно черные пасти, скрывающие свои тайны. Чем дальше мы продвигались, тем реже встречались эти двери, и вскоре они исчезли совсем, открывая перед нами помещения, напомнившие маленькие больничные палаты.

Койки, покрытые стерильными простынями, были заставлены разнообразными мониторами с мигающими огоньками и датчиками. Но что по-настоящему сковывало дыхание, так это люди внутри — дети моего возраста. Кто-то забился в угол, втянув колени в грудь, словно пытаясь стать невидимым. Кто-то был скован ремнями на кровати, и даже их мелкие руки не могли пошевелиться. А кто-то просто сидел, застыв, взгляд уставлен в одну точку, лишенный всякого выражения.

Меня начало подташнивать. Сердце колотилось, горло сжималось. Мама сжала меня еще крепче, и я услышал её тихий, дрожащий шепот:— Не смотри, милый… не смотри…

И в тот момент мне казалось, что всё вокруг давит, как будто воздух сам превратился в тяжелую, липкую паутину, а каждый вдох становится пыткой.

Мама тащила меня дальше, её руки будто вросли в мою кожу. Коридор сужался, пол покрывался холодной плиткой, которая отражала наши шаги, делая их громче, чем они были на самом деле. Я пытался отвести взгляд, но тень одной из девочек поймала меня. Она сидела, прижавшись к стене, глаза её были огромными, пустыми, как если бы внутри не осталось ни капли жизни. Но как только мы встретились глазами, они покраснели, радужка стала красной.

— Пожалуйста… — вырвалось у меня, но мама лишь сжала руку крепче и прошептала:— Тише. Не привлекай их внимание.

Мы дошли до конца коридора. Здесь помещение было больше, почти как зал собраний, но наполнял его не шум, а странная тишина, которая давила на виски.

Отец присел за массивный стул за столом, а мы с мамой остались стоять, словно тени в огромном зале. Постепенно начали появляться люди — сначала в строгих костюмах, как у моего отца, затем в белых халатах, напоминающих лабораторных работников. Атмосфера наполнялась напряжением, тихим гулом обсуждений и шелестом бумаги.

Но внезапно вся делегация замерла, когда в комнату вошла она. Цокая каблуками по холодной плитке, с блондинистой головой и взглядом, который, казалось, пронизывает насквозь. Надменная, собранная, властная.

— Итак, господа, я не понимаю, в чем здесь проблема, — сказала она, и в голосе звучала едва скрытая раздраженность.

— Проблема в том, что она потеряла контроль! — выкрикнул мужчина с лысиной, явно не терпевший возражений.

— Винсент, — резко произнесла она, словно щелкнув кнутом, — это был всего лишь всплеск эмоций.

— Еще пара таких всплесков, мадам, и люди начнут задавать вопросы, — спокойно, но с угрозой в голосе, продолжила женщина в белом халате.

— Если начнут задавать вопросы, вы их усмирите, — она повернула голову к отцу, и её взгляд задержался на мне, холодный и внимательный.

— Я права, мистер Деверо? — Она оперлась на стол, ожидая ответа, словно испытатель.

— С... с уважением, — начал отец, слегка напрягшись, — но мне нужны все отчеты и результаты. Иначе разговор будет проходить совсем в другой манере.

— Ваш просьба принята. Род Деверо, секция три ожидает вас, — сказала она, и, слегка кивнув, добавила: — я покажу все сама.

И когда она повернулась, её фигура исчезла в тени коридора, оставляя за собой ощущение холода, предвестие опасности, которое словно впивалось в спину.

Отец кивнул, и мы двинулись по длинному коридору. Стены были белыми, почти стерильными, но свет казался тусклым, серым. Кажется, даже лампы боялись озарять это место. Каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то следил за нами сзади.

Когда мы подошли к двери секции три, я заметил — тени от каблуков женщины словно ползли по стенам впереди нас. Сердце колотилось, дыхание перехватывало, и я понял: мы вошли в её мир.

Отец взял меня за руку, сжатой сильнее, чем обычно. Я почувствовал не только его страх, но и ту неизбежность, которая витала здесь. В комнате нас ждало нечто большее, чем просто отчёты и инструкции.

И прежде чем дверь открылась, я услышал её голос — тихий, ледяной и непроницаемый:

— Род Деверо, добро пожаловать.

Интересно, что же стало катализатором этой истории за один день. Может быть, это было простое обучение случайной цепочке событий, а может — к этому кто-то готовился, или же все было предначертано нашей собственной петлей судьбы. Ее тело было худым до ужаса: каждое ребро, просматривались под тонким, например, пергаментом, кожей. Руки и ноги напоминали сухие, ломкие палки, волосы были спутаны, а в некоторых местах сбриты — вслед за чужими руками или ее собственной отчаянной борьбой с собой. От одного ее вида в жизни поднималось тошнота, а в глазах стояли слезы, держать которые было невозможно. Трудно было даже определить ее возраст — точно младше меня. Я не мог отвести глаз, хотя отец разговаривал с этой женщиной, и делал вид, что работают на бумаге. Мама оперлась на стену и тихо всхлипывала, но я чувствовала, что ее взгляд, как и мой, не отрывается от нее. Между нами стояло прозрачное стекло — или какой-то странный материал, который отделял нас от нее. Там не было ничего, кроме ее умирающего тела, хрупкого и лишённого защиты. Подавив рвотный позыв, я шагнул вперед. С каждой пройденной дистанцией она всё сильнее замечала меня. Чёрт, я видел каждый изгиб тела, каждое малейшее движение в её тонком теле. Оно было вроде карты чужой боли, которую невозможно было не прочитать.

— Ты такой же? — ее ломкий, хриплый голос едва вырывался из груди, как дыхание.

— Какой? — я прислонил руку к стеклу.

— Как она… — и указала пальцем на ту женщину.

— Нет, — я покачал головой, прикусывая губ

— Тогда… прости, — она задрожала, вцепившись руками в волосы. — Пожалуйста… прости… — глаза ее залились слезами.

— Что… — я не успел закончить. Не успел сказать ни слова.

Стены, никогда не служившие надежной опорой, теперь судорожно дрожали, их каменная плоть покрыла сетью жуткие трещины. Оконные стёкла, казалось, готовы были рассыпаться в любой момент, узор паутины разрастался с каждой новой вибрацией. Земля под ногами стонала, ее сотрясения отдавались глухим гулом в груди. Вокруг меня раздавались крики — отчаянные, полные ужаса вопли, сливающиеся в какофонию агонии. Но я не мог оторвать взгляд от нее, от **девочки**, которая стояла в эпицентре этого хаоса. Она была виновницей всего, что случилось, безмолвной яростью, разрушающей всё на своём пути: себя, мир, каждую крупицу надежды. Ее маленькое тело излучало невиданную мощь, каждый взмах ее рук или даже ее взгляд, казалось, вызывал новые разрушения. Всё выходило из-под контроля. Мир вокруг меня рассыпался, и я ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Например, тот факт, что моя мама истекала кровью на моих руках. Острый осколок стекла, как лезвие, вонзился ей в шею, перерезая жизненно важные артерии. — Мама? — Мои пальцы дрожали, пытаясь остановить фонтан алой крови, сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти ее. Ее глаза, полные когда-то тепла и любви, теперь затуманивались.

— Милый, мы сделали... — Сгусток крови выплеснулся из ее рта, и ее голос стал хриплым, еле слышим шёпотом. — Мы сделали ошибку.

— Мам, всё хорошо, тебе помогут, — Я попытался убедить её, попытался убедить себя, что ещё есть шанс. Но каждый мой жест был бесполезен.

— Я люблю тебя, родной, — прошептала она, ее рука, ослабевшая и холодная, поднялась и коснулась моей щеки. Кровавый след остался на моей коже, как клеймо, как напоминание о том, что я потерял. Это была последняя ее ласка, последний прощальный жест.

А потом — просто темнота. Ощущение, что кто-то ввел мне что-то в кровь, что-то, что лишает контроля. Мои последние воспоминания о том дне — моя мать, залитая кровью, и та девочка, которая вызывала лишь ненависть.

Когда я очнулся, мир уже не был прежним. Отец исчез, документы о наследстве переписаны так, что я стал обычным человеком, без прав и обязанностей, которые когда-то определяли мою жизнь. Я оказался под опекой тёти, а вскоре — в академии Норд. Возможно, я бы смог забыть всё это, как страшный сон, чтобы сохранить остатки психики. Но тьма возвращалась каждый раз, когда кто-то говорил о ней. Так же, как она вернулась с именем Александрия Саперави.

Оглядываясь назад, я понимаю: мои желания были слишком разрушительными для этого мира. Та девочка, которую я не знал, сделала то, о чём я мечтал. Я стал свободным — но за свободу у меня забрали всё. Она — причина и следствие моего хаоса. И в этом была её вина.

Глава 9

Интересно, когда это все закончится.

Меня кто нибудь услышит?

Мне больно…

Я устала.

Личный мемуары Александрии. Год неизвестен.

Максимильян

Я устал.Мир вокруг меня перевернулся и да, я с этим миром смирился. Родные ушли да, это дало мне пощёчину, но я принял и это. Еще куча мелких унижений и пустых взаимодействий отнимали у меня силы и с ними я, блядь, как ни странно, тоже смирился.

Но одно мне было непереносимо: жить под одной крышей с этим чертовским чудовищем в оболочке обычной женщины. Не хочу казаться мелочным, но это существо убило мою мать. И теперь ходит по дому, как ни в чём не бывало без жалости, без признака человечности.Это с моим согласием не сходится. Какого, спрашивается, хера вообще происходит?

Как только я понял, кто она на самом деле, я стал одержим этой женщиной. „Женщина“ ирония, потому что в последний раз, когда я видел её, это был труп: кости, обтянутые тонкой кожей, пустые глаза. Я видел это лицо в реальности, и оно же преследует меня в кошмарах. Кадры повторяются с дьявольской скрупулёзностью: она и мать сцена за сценой и каждый раз я застываю. Тело не слушается, язык словно прирос к нёбу, а разум, как в капкане.

Потом я просыпаюсь, весь в холодном поту, сердце колотится, желудок выворачивает так, что хочется вырвать душу вместе с едой. Меня тошнит до дрожи в коленях, и в голове один вопрос, почему этот монстр всё ещё рядом, почему?Я больше не согласен. И с этим не поспоришь.

Но за эти дни я не могу объяснить своего поведения. Будто внутри меня поселились двое: один тот, кто готов рвать зубами и ломать шею от ненависти, до дрожи в костях отторгающий её присутствие. А другой… другой тянулся к ней так жадно, будто она была кислородом, без которого не выжить. Противоречие, от которого вены будто наливались ядом, а дыхание становилось тяжелым, влажным, сдавленным.

У матери в саду когда-то росли особые розы. Сорт редкий, уродливый и красивый одновременно. Черные лепестки, обнимающие кроваво-красную сердцевину. Она называла их самыми живучими и благородными, видела в них воплощение любви, которая умеет сохраняться даже среди разложения и смерти. Мне же эти цветы всегда казались кошмаром на стебле, холодным и безжалостным напоминанием о том, что всё живое обречено увядать. Ошибка природы, парадокс, от которого нельзя отвести взгляд.

И я ненавидел их. Ненавидел до дрожи в руках, до скрежета зубов. Но теперь этот цветок на моём теле. Впаянный в кожу, навсегда. Его темные лепестки будто держат меня за горло, не позволяя ни забыть, ни сбежать.

Как и тот факт, что я ни разу не брал в руки кисть с того дня, я забыл, что такое мольберт, краски на меня нависла чертовская апатия и остался только кровавый холст. Чем бы я ни пытался заняться, всё кончалось одинаково: холст да мольберт в дребезги. Я содрогаюсь и плачу, и чувствую себя жалким сопляком.

Это меня натолкнуло на мысль: как изменилась жизнь. Начало пути всегда кажется безоблачным. Ребенок, у которого есть все: будущее, которое он не выбирал, любящие родители, верные друзья, уютный дом и золотые руки, не знавшие труда. Нежное создание, окруженное заботой и вниманием.

Но потом все меняется. Внезапно ты оказываешься один, на попечении тети, которую едва помнишь. Кассиопея, замечательная женщина. Она любит и заботится, но при этом не лезет в душу, если не просят. Мы говорили с ней о моих родителях, точнее, о матери. Она говорила, что их отношения были напряжёнными, редкие встречи обычное дело, и что отец никогда особо её не любил. Последняя была на мой первый день рождения, а следующая на ее похоронах.

Тот день был пасмурным.

— Она любила такую погоду, — тихий шепот Кассиопеи пронзал гробовую тишину. Я молча стоял на коленях у могилы, на которой было выгравировано: "Здесь покоится Калисто Элеонара Деверо".

— Знаешь, — продолжала она, — раньше твоя мать в детстве обожала дождь. Он навевал ей меланхолию. Она всегда говорила: ничто так не предаёт атмосферу, как капли, срывающиеся с неба… как очищение от всего плохого.

— Заткнись! — выкрикнул я, ударив руками по мокрой земле. Чем дольше я жил, тем сильнее срывался на крик. — Заткнись, заткнись, заткнись! — Мой взгляд был прикован к могиле. — Думаешь, мне есть дело до того, что она любила? Её, блять, нет, понимаешь? Мне уже насрать, а ей и подавно плевать на все! — Я посмотрел на небо, не понимая, почему мое лицо стало мокрым. Может, это и правда был всего лишь дождь?

— Думаешь, ты стоишь тут и лелеешь свои старые воспоминания с моей матерью, это как-то поможет тебе? Думаешь, вот сейчас она бы тебе сказала: "Спасибо тебе"? Нет, ей было насрать на тебя тогда и сейчас! — Выплюнув эти слова, я замер. Облизнув губы, бросил взгляд на Кассиопею.

— Черт... прости, — взлохматив волосы, я опустил голову. — Я не хотел, прости.

— Милый, — ее голос обволакивал меня, он был так похож на голос моей матери. Они вообще были очень похожи: те же светлые волосы, слегка вьющиеся от природы, лицо в форме сердца, чистые небесные глаза. Даже когда она хмурилась, она была похожа на нее, и это истощало еще сильнее.

— Я понимаю твою боль, но пойми, она была великой женщиной, а о таких лучше всегда вспоминать самое хорошее. А насчет наших отношений, поверь, там много было всего, но обещаю, мы найдем с тобой время за чашечкой чая, поговорить об этом. — Положив свою руку на мое плечо, она сжала его. Я выдохнул и сжал свою руку поверх ее.

— Я пойду, а ты, как будешь готов, приходи. — С этими словами она развернулась и ушла.

Ненавижу кладбища. Ни ногой больше не ступлю в обитель мертвых. Сидя там на коленях под мелким дождем, я дал себе обещание, что это был мой последний поход сюда к матери или к кому-либо еще. Глядя на все эти могилы, я чувствовал только апатию и тихий отголосок слов: "В какой-то промежуток времени кладбище стало моим домом, забери меня, если там увидишь".

Вынырнув из зыбких воспоминаний, я медленно закрыл книгу и положил её на стол. «Временные пороги» Торна Андерсена оказались неожиданно увлекательным спутником не столько ради сюжета, сколько ради того особого, вязкого размышления, которое заставляет забыть о течении часов.

Андерсен писал о времени так, будто это не абстрактная категория, а осязаемая материя, плоть, имеющая собственный вес и ритм. Он утверждал: даже если нам кажется, что чего-то не было в нашей жизни, оно всё же существовало просто память, как хрупкая сеть, не всегда удерживает нити прошлого. Воспоминания стираются не потому, что исчезают, а потому что наше внимание не удерживает их на поверхности.

Человеческая память, рассуждал он, зыбкая структура, тонко вплетённая в саму ткань времени. Стоит лишь на мгновение ослабить хватку сознания, и волны настоящего смывают очертания прожитого. И тогда прошлое не умирает, но отступает в туман, откуда его уже не так-то просто вызвать обратно.

Интересно… будь у нас магия, смогли бы мы вытягивать из глубин сознания отдельные осколки памяти и держать их в руках? Сумели бы играть со временем, как с гибкой материей, перекраивая его по своему желанию? Привело бы это нас к более светлой версии реальности или же наоборот, лишь глубже утянуло бы в хаос, разрывая ткань бытия на клочья?

Я задумался: а если каждое воспоминание это нить, вплетённая в огромный узор, то что произойдёт, если её выдернуть или заменить? Станем ли мы иными людьми? Или потеряем самих себя?