Связанные ранами

Лина Рисс

Связанные ранами

Акт 1

Глава 1

Мы — неделимое целое мира сего, сплетённое в единую ткань бытия. Нити наших судеб вплетены в великий узор, где каждый лишь малая часть целого. Не пытайся разорвать эту ткань: она крепче стали, древнее гор, безжалостнее судьбы.

Да будет известно всем и каждому, от последнего слуги до первого советника: кто восстанет против устоев Общества Единого, тот да лишится места своего в цепи жизни. Не думай, что сможешь ускользнуть, скрыться в тени, око всевидящее следит, ухо всеслуховое внимает.

Не дерзни выделяться. Не вздумай шептать крамольные мысли, не смей питать в сердце огонь инакомыслия. Ибо смерть придёт скорей, чем успеет вспыхнуть искра порочности быстрая, как молния, беспощадная, как зима в пустошах.

Помни: ты — не личность. Ты — винтик в механизме вечности. Твой долг вращаться в отведённом тебе круге, не пытаясь перепрыгнуть на соседнюю шестерню. Любое отклонение угроза всему строю. Любое сомнение трещина в фундаменте мироздания.

Те, кто попытается разорвать узы единства, будут стёрты из памяти мира. Их имена забудут, их деяния предадут забвению, их потомки отрекутся от родства. Они станут небытием хуже, чем мёртвыми: они станут никогда не существовавшими.

Пусть каждый знает: непокорность — это не подвиг. Это болезнь, разъедающая общество, как гниль дерево. И как дерево избавляют от гнили, так и мы избавим мир от заразы инакомыслия.

Сей указ вступает в силу с момента оглашения и будет действовать во веки веков, пока стоит Общество Единое и пока солнце восходит над землёй.

Утверждаю и скрепляю именем своим:

Главнокомандующий Тернериус

Лето 2110 от Рождества Мира

Александрия

Я снова тонула. Страх утонуть был единственным, что меня больше не тревожило, парадоксальное освобождение в объятиях бездны.

Абсолютная тишина окутывала меня, а каждый миллиметр кожи пронзали иглы холодного океана, будто тысячи невидимых игл втыкались в плоть, отмечая границы между жизнью и небытием. Вода вокруг пульсировала, не хаотично, а в каком‑то древнем, забытом ритме, словно сердце самой планеты билось где‑то глубоко подо мной.

Наверное, океан в Тирнессе был единственным живым местом, излучавшим цвет надежды глубокий, насыщенный оттенок синего, который поглощал в себе все грани мира: от алого заката до пепельно‑серой мглы. Даже его название Моретанн, что с иллийского переводилось как «тёмная бездна вечности», звучало, словно дыхание покоя. Оно шептало: «Отпусти. Здесь нет боли. Здесь есть только вечность».

Мои глаза не отрывались от света, далёкой мерцающей точки где‑то впереди. Он манил, уводил меня всё дальше в темноту, превращаясь в маленькую иллюзию моего разума в обещание чего‑то, что могло бы всё объяснить. В нём было что‑то знакомое, почти родное, будто он когда‑то был частью меня.

Горло раздирала нехватка воздуха. Глубина и толща воды давили на голову, раскалывая череп на части, выдавливая мысли, стирая воспоминания. Давление нарастало, и казалось, что ещё мгновение и я просто рассыплюсь на молекулы, растворюсь в этой синеве.

Руки, прежде сжатые в отчаянной попытке бороться, безвольно повисли вдоль измученного тела. В нескольких сантиметрах от лица я заметила движение. С трудом повернув голову, различила пистолет, он медленно проплывал рядом, его металлический бок блеснул в призрачном свете.

Сил хватило лишь на одно: закрыть глаза и вдохнуть.

И когда вода проникла глубже в горло, мои глаза резко распахнулись.

Вскочив с постели, я дрожащей рукой схватилась за горло. Из него вырывались звуки, не крик живого и не хрип умирающего, а нечто промежуточное, мучительное, будто сама душа пыталась пробиться наружу через сдавленные связки. Тяжёлое дыхание гулким эхом катилось по пустой комнате, отражаясь от серых стен, множась, усиливаясь, пока не стало казаться, что это дышит сама комната.

Пару раз моргнув, я опустила руку обратно на одеяло. Между тем взгляд цеплялся за каждый клочок окружающих предметов за угол тумбочки, за тень на стене, за трещинку в штукатурке, будто не в силах за что‑то удержаться. Мир казался чужим, нереальным, словно я смотрела на него сквозь толщу того самого океана. Последнее смаргивание оцепенения и слух уловил тихий звук.

Тук‑тук.

Тук‑тук.

Тук‑тук.

Я откинулась назад, рука поднялась вверх медленно, будто сопротивляясь невидимой силе. Глаза проследили за её движением: от предплечья до кончиков пальцев, вниз, вдоль изгибов и металлических деталей протеза, что успокаивали сбившееся дыхание своим знакомым, механическим ритмом. Этот звук единственный, что возвращал меня в сознание. Постукивания механизма сменялись редкими щелчками, будто кто‑то отсчитывал оставшиеся секунды.

Я пошевелила пальцами и, не сдержавшись, показала средний палец потолку.

— Ошибка номер один, — голос мой скрежетал, как заевший механизм, который смазывают раз в год. — Если не хочешь тонуть — топи. Но не позволяй бездне поглотить тебя дважды.

Выдохнув, я повернула голову к окну. Какой вообще смысл был задергивать шторы? Будто это могло что‑то скрыть. Будто тьма за тканью могла обмануть реальность.

Я поднялась и босыми ногами прошла путь до окна, каждый шаг отдавался эхом в пустой комнате, словно кто‑то шёл следом, повторяя мои движения. Одним рывком дёрнула ткань, и карниз, повидавший слишком многое, с треском рухнул к моим ногам. Штора задела затылок, скользнула по плечам, как призрачное прикосновение прошлого. Вместе с ней окно распахнулось настежь со скрипом, будто вздох освобождённого пленника.

Я вдохнула полной грудью. Изо рта вырвался пар, туманным облаком повисел в воздухе и растаял. Почти октябрь. Но холод меня не коснулся, ни дуновения, ни мурашки. Лишь пустота, глубокая и бездонная, как Моретанн. Я едва не вскрикнула от досады, не от холода, а от этой всепоглощающей пустоты, что выжигала изнутри.

— Усилия, потраченные на то, чтобы открыть глаза, явно не стоили увиденного, — пробормотала я и покачала головой. — Нужно меньше разговаривать с самой собой. Когда‑нибудь это плохо кончится. Или уже кончилось?

Не успела я отойти от окна, как мимо пролетела фигурка с привязанным клочком бумаги. Тело моментально одеревенело, мышцы напряглись, как перед прыжком в бездну. Сердце отбило тот же ритм, что и рука, три коротких удара, пауза, снова три. Всё как всегда.

Натянув маску стального спокойствия, что годами служила мне бронёй, я тихо усмехнулась. Шагнула вперёд и подняла металлическую фигурку в виде гончей. Её холодные грани неприятно впивались в плоть, напоминая о том, кто я есть. Металл был шершавым, будто покрытым шрамами, а линии силуэта — резкими, хищными. Быстро отвязав записку, я метнула гончую через всю комнату. Она ударилась о стену с глухим звоном и упала на пол, сверкнув в утреннем свете.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Лишь на пятом цикле дыхания мозг отдал приказ развернуть злосчастный листок. Пожелтевшая от времени бумага хрустнула в пальцах, словно сухая кость. Чёткий, выверенный почерк разливался по каждой строчке, наполняя вены яростным потоком крови, превращая меня в бесконечный комок чёртовых нервов. Каждая буква казалась уколом — острым, целенаправленным.

«Гончая Александрия, оповещаю вас, что в десять часов состоится сбор на военном полигоне.

С уважением, Центральный отдел Тирнесса.

Клаустрия Нирвин.»

Подавив нарастающее раздражение — это было похоже на попытку удержать в кулаке раскалённый уголь, я смяла листок. Бумага захрустела, сминаясь, и упала на пол, как мёртвая птица. Бросила взгляд на часы на стене.

Девять пятнадцать.

Время пошло.

За дверью уловила какую‑то возню, переходящую в военные действия двух змеюк, которые в данный момент громили нашу кухню. Опять. В десятый. Мать. Его. Раз.

Непроизвольно зарычав, открыла дверь и мне в лицо прилетел кусок сыра. Липкий, вонючий, с плесенью по краям. Отодрав эту гадость и выкинув подальше, пригвоздила взглядом двух дикарок. Да, я ненавижу сыр. Есть вопросы? Взгляд мой, наверное, говорил сам за себя.

— Что, мать его, тут опять происходит? — согнув руки на талии, встала в позу, сканируя пространство. Кухня представляла собой месиво из еды и каких‑то непонятных субстанций: на полу лужицы соуса, осколки тарелки, крошки хлеба. На столе разбросанные ножи, опрокинутая солонка, остатки чего‑то липкого. Воздух пропитался смесью запахов: сыра, специй, горелого хлеба и сладких духов Ксинтии.

Первой заговорила Астрея. Кинув прищуренный взгляд змеи на нашу подругу, она перевела виноватый взгляд на меня, пережёвывая кончик своих волос, случайно попавший в рот.

Астрея словно была выкована из стали: красота её была неотъемлемой и устрашающей — ей восхищались, почти боготворили. За стенами «безопасного места» она была мягкой и светлой, но снаружи её стены действительно были из железа. Длинные волосы струились по плечам, острые скулы подчёркивали хищные черты лица, губы, окрашенные кроваво‑красной помадой, казались раной на коже, а глаза, горящие голубым пламенем надежды, будто видели то, что скрыто от других. Даже с маской на лице она излучала силу, что заставляет врагов дрожать, а союзников — верить.

— Лекси, детка, как спалось? — улыбнулась она, и всегда с лёгким румянцем на щеках, который иногда удавалось разглядеть и мне. В этой улыбке было что‑то искусственное, будто она на мгновение сбросила броню, но тут же надела её обратно.

— Спасибо, с вашими молитвами я не выспалась, — пожала плечами, начиная подходить к ним. Но взгляд всё равно скользнул обратно в комнату, где валялось смятое оповещение, пожелтевший листок, напоминающий о неизбежном. — В десять нам нужно быть на полигоне, — добавила я, подходя к Ксинтии, ещё одной нашей «половине».

Она сидела на стойке, болтала ногами и жевала тот же сыр, только другую его часть. Легко смахнув что‑то непонятное с её щеки, то ли крошку, то ли след соуса, я дёрнула за щёку. Она младше нас на три года, поэтому слегка избалована. Но за этой детской непосредственностью скрывалась та, кто могла перерезать глотку быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Блять, прекрати, Лекс, больно же! — надув свои «хомячьи» щёки, она начала обороняться, замахиваясь на меня свободной рукой. Я тихо усмехнулась. Она, наверное, единственная без маски, хотя самая кровожадная из нас. Одной её вылазки достаточно, чтобы места окрашивались в цвет губ Астреи.

— Кстати, это всё не я начала, — спрыгнув с островка, она шагнула к дивану и прыгнула на него. Бедный диван издал звук, хлеще моего карниза, протяжный стон старых пружин, будто он вот‑вот рассыплется в труху. — В этот раз виновата только Асти.

— Рот закрой, стерва! — зашипела та, угрожающе тыча пальцем. — Я тебе говорила не подходить к кухне на пушечный выстрел!

Громко хлопнув в ладоши, я заставила звук сотрясти пространством, резкий, властный, как выстрел. Затем наступила тишина. Абсолютная. Даже часы на стене, казалось, замерли.

— Итак, когда спор закончился, повторяю, — мой голос стал стальным с каждым словом, — Десять. Часов. Военный. Полигон. Живо.

Затем послышался хруст шеи с дивана Ксинтия демонстративно потянулась, и тяжёлые вздохи из кухни. Астрея поправила прядь волос, её глаза на мгновение потухли, но тут же вспыхнули снова.

И в один голос, с ноткой насмешки, но и с оттенком покорности:

— Будет исполнено, гончая Александрия.

Не прошло и десяти секунд, как они растворились, Ксинтия метнулась к шкафу, Астрея скользнула к двери. Только следы разрушений напоминали о том, что здесь только что бушевала маленькая война.

Я вздохнула, оглядела хаос и тихо пробормотала:

— И кто, чёрт возьми, будет это убирать?

Вот за такие моменты я понимаю, почему мы до сих пор действуем как единый механизм. Как бы мы ни вели себя друг с другом в тихие дни ссорились, подкалывали, швырялись подушками, всё меняется, когда мир снаружи требует нас, как гончих. В такие мгновения мы становимся единым целым: три сердца, бьющиеся в одном ритме, три разума, слившиеся в едином замысле. Вот что значит полное доверие и командный дух.

Но это всё не про нас. Не совсем. Потому что мы не просто механизм. Мы — семья. Дикая, неукротимая, порой невыносимая, но всё же семья.

— И к слову, ты тоже засунь свои приказы в задницу, — выглянула Ксинтия из своей комнаты, её глаза сверкали озорством, а губы растягивались в дерзкой улыбке.

Минута и наш смех затряс дом, прокатился по коридорам, вырвался в открытое окно, будто пытаясь разбудить весь Тирнесс. Взбалмошные девчонки! Тряхнув кудрявой головой, я кинула в неё подушку, та, описав дугу, угодила прямо в лицо.

— Кто бы говорил, — многозначительно посмотрела я на неё, приподняв бровь. — Дерек, какой хороший мальчик, ты же знаешь, как твоя хозяйка любит…

На этом моменте наш с Астреей смех сломал последние крупицы проклятого сна. Он был громким, хриплым, почти истеричным, но в нём было столько жизни, столько свободы. Да, с ними я дышала. С ними я чувствовала себя живой.

— Смейтесь, сучки, но у меня, в отличие от некоторых, в жизни есть оргазм, — подмигнув, она ускользнула в свою комнату, оставив после себя лишь эхо смеха и шлейф едва уловимых духов.

— Поверь, у моих игрушек и того больше, чем у твоего Дерека! — крикнула Астрея в догонку, и мы с ней переглянулись, давясь от нового приступа смеха.

Через десять минут мы уже стояли полностью экипированные в боевые костюмы Тирнесса гладкие, чёрные, с нашивкой в области сердца: «Гончая». Здесь это означало быструю смерть. Для людей мы были всего лишь псинами правительства, слепо выполняющими приказы. И чего скрывать, так всё и было. Каждый выживал как мог. Только у нас не было выбора. Его просто не существовало.

Костюм облегал тело, как вторая кожа. Материалы, из которых он был соткан, посылали импульсы прямо в мозг, открывая доступ к дополнительным возможностям сознания: ускоренное восприятие, повышенная реакция, расширенное поле зрения. Я ощущала, как каждый нерв оживает, как кровь разгоняется по венам, как разум очищается от лишних мыслей.

Проверив снаряжение, ножи на бёдрах, пистолет в кобуре, импланты в запястьях, я кивнула Астрее и Ксинтии. Они ответили тем же: короткие кивки, сжатые губы, горящие глаза. Мы были готовы.

Мы выскользнули в город. Он делился на три уровня:

Первый — трущобы, приют для изгоев. Там тебя встречали смерть и запах гниения, въевшийся в каждый камень, пропитавший стены, осевший в лёгких. Затхлые проходы, прокажённые дома с выбитыми окнами, груды костей у обочин и крики, крики без конца, то ли от боли, то ли от безумия. Здесь не было законов, кроме одного: выживает тот, кто быстрее, злее, безжалостнее.

Второй уровень — средний класс. Люди жили там более‑менее стабильно: налоги, мелкие неурядицы, очереди за пайками, редкие праздники, когда отключали камеры наблюдения. Но всё же это можно было назвать жизнью. Здесь ещё теплилась надежда слабая, дрожащая, как огонёк свечи на ветру, но она была. Люди верили, что если следовать правилам, если не высовываться, то можно дотянуть до старости.

Третий уровень принадлежал так называемой знати. Формального правителя у нас не существовало. Всем управляла организация, настолько тайная, что даже гончие знали о ней лишь слухи. Её называли «Рука Короны» — незримая, вездесущая, сжимающая мир в своих пальцах. Кто‑то держал руку на короне, и этого было достаточно. Их воля воплощалась в законах, приказах, казнях без имён, без лиц.

Сейчас же, раз вызвали сразу всех трёх, дела явно принимали серьёзный оборот. Мы бежали на полигон сломя голову, три тени, три гончие, три судьбы, сплетённые в одну нить.

Пробегая между зданиями, лавируя по узким переулкам и скользя в тени, я чувствовала, как лёгкие наполняет жгучий воздух Тирнесса, смесь соли океана, металла и едва уловимого запаха озона перед грозой. Глаза скользили по лицам прохожих, и ни один из них даже не замечал наших силуэтов. Для них мы были призраками, легендами, кошмарами, которые не существуют наяву.

Помимо Тирнесса существовали ещё два государства, каждое на своей «частоте».

Бальтефор — государство генетических модификаций и прочей биологической ерунды, в которую я до сих пор не могла толком вникнуть. Его называли «воздушным», потому что оно находилось выше всех остальных — парящие платформы, стеклянные купола, сияющие мосты между небоскрёбами. Люди там были насквозь гнилыми и в прямом, и в переносном смысле. Их тела меняли, улучшали, искажали до неузнаваемости, а души… души давно были потеряными.

Астерикс — противоположность. Подземное государство, похожее на муравейник: бесконечные туннели, пещеры, катакомбы, где люди жили, как кроты, в вечном полумраке. По моему мнению, там жили дикари, но это было лишь первое впечатление. Они сохранили то, что мы давно потеряли: связь с землёй, инстинктивную мудрость, первобытную силу. Самый дикий город, но всё же он служил чем‑то вроде основы, корней, что питают древо мира.

А вот Тирнесс располагался посередине у скал и океана, на границе бездны и неба. Баланс между пропастью и высотой. Здесь сталкивались ветра с моря и с гор, здесь билось сердце мира неровно, судорожно, но неумолимо.

Перебегая по крышам от одного дома к другому, мы всё ближе подбирались к центральной башне, где находился полигон. Ветер свистел в ушах, швырял волосы в лицо, пытался сбить с ног. С каждым шагом становилось ощутимее то странное чувство, будто под кожей трепыхался мотыль, задыхающийся в предсмертной агонии. Оно нарастало, пульсировало в висках, шептало: «Что‑то грядет. Что‑то, что изменит всё».

Я сжала кулаки, чувствуя, как импланты в запястьях слегка вибрируют — синхронизация с системой, проверка готовности. Астрея бросила на меня короткий взгляд, её глаза в полумраке казались почти голубыми, как Моретанн. Ксинтия тихо выругалась, перепрыгивая на следующую крышу.

Мы были почти на месте.

— Как думаете, зачем они собрали все три полигона из каждого города? — спросила Ксинтия, легко лавируя на крыше, словно играла на детской площадке. Её движения были резкими, порывистыми она то присаживалась на корточки, то вскакивала, то делала сальто, будто гравитация для неё не существовала. Вот о чём я всегда говорила: она была безбашенной. Но, наверное, именно это давало нам с Астреей ту самую искру продолжать то, что мы делали. Наш секрет. Искра жила в Ксинтии, и мы берегли её как сокровище.

— Я вся в догадках, девочки, — Асти недовольно поморщилась, когда её сапог увяз в грязи после дождя. Она с усилием вытащила ногу, оставив в луже отпечаток подошвы. — Но, если честно, настроение марать руки в мои планы сегодня никак не входило. Особенно после того, как я три часа пыталась оттереть этот чёртов соус с лица.

Слушая их разговор вполуха, я замедлила шаг, даже не замечая этого. Взгляд зацепился за стену старого здания там, среди трещин и плесени, пестрели фрески. Единственное, что в нашем городе по‑настоящему восхищало меня, эти древние изображения. Даже не понимая, что именно они изображали битвы ли, обряды, мифы, я всё равно каждый раз не могла оторвать от них взгляда. В них было что‑то вечное, неподвластное времени и власти «Руки Короны».

На плечо легла ладонь, мягко сжав меня. Я обернулась, Асти стояла рядом, её глаза в полумраке казались почти серебряными.

— Она пестрит красками, — улыбнулась Асти, проследив за моим взглядом. — Словно кто‑то взял все цвета мира и швырнул их на стену.

— Назови цвет, который привлёк больше всего твоё внимание, — попросила я. Передо мной была изображена девушка, устремившая взгляд вверх. Но даже в этой позе читались потухшие глаза. Она словно целовала руки тому, кто создал её.

— Жёлтый, — спустя секунду ответила Асти. — Яркий, как вспышка. Как искра.

— Почему именно жёлтый? — спросила я в недоумении, вглядываясь в изображение. Жёлтое пятно действительно может быть выделялось, для других, но для меня это было одно серое пятно.

— Понятия не имею, — пожала плечами она. — Просто он ударил по глазам. Будто солнце, прорвавшееся сквозь тучи.

— Так, девочки, я всё понимаю, но мы, чёрт возьми, не можем опоздать! — поторопила нас Ксинтия, перебирая ногами на месте, словно готовая сорваться в бег. — Если нас заставят отжиматься пятьсот раз за опоздание, я лично кого‑нибудь прибью. И это буду не я!

Полигон представлял собой площадку, раскинувшуюся почти на пять ярдов. Голая, утрамбованная земля, испещрённая следами ботинок, царапинами от ножей, пятнами засохшей крови. Вокруг неё теснились небольшие строения казармы, склады снаряжения, комнаты отдыха, где можно было перевести дух после изнурительных тренировок. Стены зданий были испещрены отметинами инициалами, символами.

Перед самой площадкой возвышался массивный пост с развевающимся флагом смотрителей чёрное полотнище с серебряным символом: переплетённые кольца, сжимающие цветок Лилии. Флаг хлопал на ветру.

Как только мы приблизились, воздух начал сгущаться, а атмосфера накаляться, словно сама реальность уплотнялась вокруг нас, готовясь обрушиться. Маски наше главное оружие, уже были надеты. Гладкие, безликие, они скрывали не только лица, но и эмоции, превращая нас в три одинаковых силуэта смерти. Мы шли гордо, не отрывая взгляда от поста, каждый шаг чёткий, выверенный, как удар клинка.

Слева от меня Ксинтия, как обычно, оскалилась на окружающих и подмигивала каждому, кто осмеливался бросить на неё взгляд. Её улыбка была опасной, непристойной, дразнящей, провокационной, вызывающей. Не зря её прозвали суккубом. В ней было что‑то первобытное, животное, что заставляло мужчин сжимать кулаки, а женщин — отводить глаза.

Астрея же, напротив, скользила холодным, беспощадным взглядом, не оставляя ни малейшего шанса на иллюзии. Её глаза голубые, как лёд Моретанна, сканировали пространство, отмечая каждую деталь, каждую угрозу. В её осанке, в повороте головы, в едва заметном движении пальцев читалась одна мысль: «Я убью тебя раньше, чем ты успеешь моргнуть».

Со мной разговор был короткий: в помещение нужно входить с таким лицом, будто собираешься трахнуть не только всех присутствующих, но и само пространство. Сжечь его дотла, переписать правила, перекроить реальность под себя. Моя маска была самой гладкой без узоров, без изъянов, просто чёрная пустота, за которой скрывалась буря.

Встав в строй и задрав головы в идеально синхронном движении, мы застыли, словно каменные изваяния. Ни одного лишнего вздоха. Даже ветер, казалось, замер, боясь потревожить эту картину абсолютного контроля. В голове бешено стучал пульс, разгоняя кровь по венам и лишая возможности сосредоточиться. В такие минуты сознание заполняли лишние шумы, обрывки воспоминаний, голоса из прошлого, что‑то хищно скалившееся, что‑то важное, пытающееся прорваться наружу…

Сука.

Нет. Сейчас не время для этого. Только не сейчас.Соберись, Александрия Саперави.

Из динамика зазвучал голос, что сопровождал почти каждый мой кошмар. Голос человека, которого я всей душой ненавижу. Перед нами стоял главнокомандующий Тернериус. Внешне — мужчина средних лет: аккуратная стрижка, строгий мундир, безупречная осанка. Но на самом деле этому старику давно перевалило за шестьдесят. Его кожа была натянута слишком туго, глаза, слишком ясны для человека его возраста. Зубы сами собой сжались, скрипнув от злости.

— Приветствую всех, — его лицо источало презрение. Как он ни пытался скрыть это за маской официальной вежливости, гниль всё равно прорывалась наружу в изгибе губ, в прищуре глаз, в едва уловимом запахе разложения, который я чуяла даже отсюда. — Итак, как вы знаете, на границах сейчас неспокойные времена. Как бы прискорбно это ни было, но почти половина наших сгинула в тех землях.

Он тяжело вздохнул и поджал губы, будто ему было хоть каплю жаль. Он мог обмануть кого угодно, рядовых солдат, гражданских, даже некоторых командиров. Но только не меня. Я видела его насквозь: за этой скорбью расчёт, за сочувствием выгода, за словами приказ.

«Те земли» — так называли Тёмные Земли. Место, где всё живое вымирало за считанные секунды. Почва там была чёрной, как уголь, воздух густым и ядовитым, а небо вечно затянутым тучами, сквозь которые никогда не пробивалось солнце. По всему периметру ещё с 2100 года возводили аванпосты бетонные крепости, наблюдательные вышки, энергетические барьеры. Но десять лет назад разлом начал расширяться, унося всё больше пушечного мяса. Так называло их правительство — «люди». Но мы знали правду, кем они были на самом деле: расходным материалом, пешками, телами, которые бросали в пасть, чтобы она хоть ненадолго насытилась.

Тернериус сделал паузу, обвёл взглядом строй, задержавшись на мне чуть дольше, чем на остальных. Его губы дрогнули в намёке улыбки от которой по спине пробегал холодок.