Связанные ранами

Встряхнув рукой, я стряхнула кровь с лезвия и аккуратно убрала его обратно. Сделав три осторожных шага назад, я почувствовала, как желудок сам собой отреагировал, и все содержимое рванулось наружу. Последний позыв на рвоту закончился, и я тыльной стороной ладони вытерла рот. Дышала ровно и глубоко, убеждая себя, что сейчас не время терять контроль. И уж точно не место.

— Лекси, подойди, пожалуйста… — голос Астреи прозвучал с ноткой сочувствия, но в нем сквозила сосредоточенность. Она копалась в кармане Картера и вытащила пропуск. Центральная башня. Имя, фамилия, возраст, должность, перечень разрешенных помещений… В целом, ничего примечательного.

Но наши взгляды зацепились за кое-что другое. Бумаги, аккуратно, но явно вырванные откуда-то. Кси, не теряя ни секунды, выхватила их из рук Астреи и быстро пробежала глазами.

— Ведя исследования, — пробормотала она, нахмурившись, — Носители… они опасны. Их невозможно подчинить полностью. Они разрушают систему контроля.

— Черт… — выругалась та, глядя на документы. — Тут почти половина просто стерта, и язык хоть глаз вырви…

— Какой язык? — я подошла ближе, заглянула через плечо, и узнав символику, с нетерпением выхватила бумаги из её рук.

— Искра… — задержалась, словно подбирая слова. — Это редкий ген или целый комплекс генов, которые пробуждаются у некоторых людей. Меняют мозг: повышают нейропластичность, дают аномальные способности сверхобучение, эмпатию, ускоренную реакцию…

Во рту пересохло. Я подняла голову, глядя на Асти и Кси на их лицах застыло недоумение. Собрав остатки сил:

— Это зацепка. Да, кроха в океане, но она наша.

— Мы же не отдадим эту информацию? — закусив губу, Ксинтия опустилась на корточки и сжала голову руками. — Блять, Александрия… мы не можем это отдать! Это единственная важная зацепка за последние пару лет!

— Астрея, тебе задание. Отправь уведомление в центральную башню, — сказала я, беря увесистую пачку купюр Тирнесса и макнув её в крови. — Скажи, что приказ выполнен, но у цели не было при себе ничего, кроме денег.

— Будет исполнено, — подмигнула та и побежала.

— Ксинтия, мы пока перенесем тело на кладбище, — сказала я, уперев руки в бёдра. Покачиваясь на пятках, думала только о том, как сильно хочу спать.

……

Это было то, что выбивало тату на сердце: теплый, липкий воздух калыхал листья деревьев, затягивал мои волосы в вихрь, сплетая их в некое дикое гнездо из кудрей. Луна освещала могилы, не именные, словно насмехаясь, шептала: «Смотри… смотри…» В моем сне звучал чей-то голос:«Твоя твердость была толще льда. Ты звучала, как самый лёгкий звук… Кем тебя сделали люди, кем ты стала…»

В паре шагов от меня стояли девочки, молча склонив головы, словно стараясь передать сочувствие тем, кого уже не вернуть. Они не были злыми, просто им не повезло. И нас заставили учуять их след, пройтись по теням их судеб.

Могила Картера оставила еще одну засечку на наших сердцах. Я знала: я готова пройти семь кругов Ада, вырвать у жизни всё, что нужно, чтобы защитить своих близких и я возьму это. Но всегда тяжело, как в первый раз.

Ноги предательски задрожали, корпус тяжело подгнулся, и я рухнула на землю. Поза смутно напоминала дитя, которое просит прощения у матери за все грехи. Тело содрогалось от моих завывных стонов, слезы смешивались с грязью, а голова безжалостно билась о холодную землю перед могилами. Я захлёбывалась, умоляя о прощении.

Астрея и Ксинтия, после моего первого срыва, хотели подойти, разделить ношу, но я пресекала все попытки. Даже последний удар, который мог забрать жизнь, совершал только мой клинок. Так мне становилось легче: я знала, что ни одна из них не пострадала, их руки оставались чистыми.

Я варилась в своем котле, теряясь в собственных мыслях, и только тени движения заставили меня вздрогнуть. Весь мир замер, мышцы напряглись до предела, но сил подняться не осталось, только пустота под кожей и тяжесть тела.И вдруг руки. Горячие, твердые, обхватили мою талию и подняли меня с земли. Я повисла в их хватке, бессильно, как коала, и в этот момент весь мир сжался до одного мгновения.Перед глазами девочки расступались, словно это был ритуал, давали нам путь, пространство, которое казалось одновременно безопасным и смертельно опасным. Горячие руки сжимали меня за бедра, унося дальше, оставляя за собой размытый силуэт, чужой и отвратительный, но при этом вызывающий странное, противоречивое влечение.

Мозг отказался думать о защите, о страхе, о смысле происходящего. Я только сжала руки на его шее и прижалась щекой к его плечу, вдыхая запах, который был одновременно чужим и родным, тот, что проникает в самую душу и заставляет дрожать изнутри.В голове всплывали вопросы: как он нас нашел? Куда ведет этот путь? Что будет дальше? Но все это растворилось в непрекращающемся приливе осознания: даже если он убьет меня это будет смерть, которую я тайно, болезненно желала, и сердце, которое еще несколько секунд назад дрожало от страха, теперь замерло в том странном, пугающем покое.

Он не произнёс ни слова, просто нёс меня. Через несколько минут мы оказались в белом салоне какой-то иномарки. Осторожно он посадил меня на переднее сиденье, пристегнул ремень безопасности, затем провёл рукой по моей щеке лёгкое, невесомое движение.

Его было невозможно прочитать. Лицо, словно броня, скрывало все эмоции, и он словно намеренно держал меня на расстоянии, чертовски настоящий окклюмент.

Хлопнув дверью, он обошёл машину и занял место с другой стороны. Каждое его движение было выверено до скальпельной точности. Мотор мурчал, и мы уносились всё дальше, вдаль от знакомого мира.

— Там мои девочки… — голос надломился, дрогнул, после многочисленных рыданий. Но мне было всё равно. Я повернула голову к нему, изучая профиль, мысленно проводя пальцем по каждой линии лица. Глаза невольно зацепились за хвостик на его затылке, он собрал волосы в простой узел. Мило.

— Их заберут, — прозвучали единственные слова, которые он сказал за всю поездку.

Кажется, где-то на третьем повороте я начала погружаться в сон, и уже совсем не понимала, где кончается дорога и начинается реальность. Очнулась я в домике, в его комнате, с ощущением, что тело весит тонну, а мысли крутятся как вихрь. Я лежала на кровати, ощущая холодный, слегка липкий от мази прикосновение Максимильяна к моей щеке.

— Мне нравятся наши американские горки… — прошептала я, поднимая глаза к его, следя за каждым движением. Один локон выбился на лицо, и я невольно протянула руку, играясь с ним, обхватывая кончик пальцами.

Он тяжело вздохнул, и тихо, почти для себя, произнес:

— Больная…

Из груди вырвался смех тихий, прерывающийся, и я, стараясь собраться, уперлась спиной в спинку кровати, ощущая, как смех постепенно затихает, оставляя после себя густую, почти осязаемую тишину.

— А что ты знаешь про ошибку двадцать два? — промелькнуло на языке, и я облизнула губы, замечая, как его взгляд сам тянется к ним.

— Я просто сказал это… — он провел пальцем по подбородку, слегка нервно дернув шею, — в этом не было никакого смысла.

Следя за каждой его микрорефлексией, я заметила, как мышцы на его шее напряглись. Этот маленький жест выдал его эмоции лучше любых слов.

— Налей мне виски, — выдохнула я, запрокидывая голову, словно пытаясь убрать с себя остатки хрупкой решимости.

Он не сказал ни слова. Медленно поднялся, подошел к столу, достал из ящика маленькую бутылку янтарного напитка и налил его в стакан. Подойдя ближе, протянул мне. Я быстро взяла стакан и одним резким глотком проглотила всё содержимое.

Жгучая жидкость поднималась по горлу, оставляя после себя тепло и дрожь. В носу защипало от слез, и тело окутала знакомая дрожь, будто я снова была на грани потери контроля.

— Иди сюда… — прошептала я, не поднимая глаз. — Обними меня, пожалуйста… А то я начинаю думать…

— Думать о чем? — осторожно спросил он, словно опасаясь, что любая фраза может сломать хрупкое равновесие.

— Просто думать… — слова вырвались с трудом. — А мне этого сейчас никак нельзя.

Тишина снова окутала нас, но теперь она была иной, теплая, как обещание, что всё будет иначе.

Я знала, что прошу слишком много, что, возможно, выпрашиваю тепло чужого тела. Но сейчас мне хотелось лишь одного, ощутить его рядом, живым, бьющимся, дышащим так же, как и я.

— Только сегодня… — он сглотнул, осторожно пододвигая меня ближе к стене, опускаясь рядом. — Между нами ничего не изменится.

— Конечно… — выдохнула я, наблюдая, как он ищет удобное положение. Ждала, пока он устроится, прежде чем повернуться лицом к нему, закинув ногу на его бедро и прижимаясь сильнее. Его запах, смесь хвои, теплой кожи и чего-то родного, до дрожи знакомого окутывал меня, словно мягкое покрывало.

Я чувствовала, как его рука на мгновение зависла на моей талии, будто проверяя границы, а потом сжала меня крепче, и мир вокруг сузился до одного его присутствия. Он зарывается носом в мои волосы, тихо что-то шепча, а я, уже почти теряя сознание от усталости и расслабления, слышала лишь обрывки, которые разум предпочел откинуть в угол с пометкой «неважно».

— Спи спокойно, дорогая… — прошептал он, и я, кажется, почувствовала легкий поцелуй, опустившийся на одну из моих кудрей. В этот момент время замедлилось. Всё остальное шум, тревоги, мысли отступило. Осталось только мы, дыхание, биение сердец и запах хвои, смешанный с его кожей. Я позволила себе раствориться в этом ощущении, мягко скользя к границе сна, где не существовало ничего, кроме его тепла рядом.

Мир стал мягким, тихим и почти осязаемым, как будто сама реальность замерла, позволяя мне удержать этот момент, пока он был рядом, живой и настоящий.

Глава 7

— Мы были счастливы, — произнесла она тихо, — но время сыграло с нами злую шутку.

Потерянное послание. Неизвестный.

Александрия

Сон был сладким и долгожданным, словно редкий дар, который тело принимало охотно, а разум с изрядной неохотой. Лёгкая дымка нереальности медленно рассеивалась, оставляя после себя ощущение странной вялости. Тело реагировало быстрее, чем мозг, а ресницы едва трепетали от долгого пребывания в одном положении. Каждое движение давалось с трудом: спина ныла, плечи ныли, мышцы стонали от неподвижности.

Я повернула голову и из горла вырвался почти вопль. К счастью, стена удержала меня, иначе я бы безвозвратно рухнула на пол. Весь организм содрогнулся от резкого пробуждения, но рядом лежавшее тело похрапывало, не шевельнувшись ни на йоту. И это было самое удивительное.

Нервно проведя рукой по волосам, я попыталась собрать воедино воспоминания вчерашнего дня точнее, ночи. Они отдавались лёгкой дрожью и приступами тошноты. Всё одновременно и то, что происходило, и то, что уже осталось позади, было невыносимо.

«Хорошо, подумай логически, Александрия. Дыши», — повторяла я про себя, делая два глубоких вдоха и резких, рваных выдоха. «Да, рассудок слегка помутнел… после истеричных объятий. Но что тут такого? Мы же в конце концов не переспали».

Набравшись сил, я осмелилась взглянуть на источник своей головной боли. Медленные, мерные движения грудной клетки вызвали у меня сонливость, хуже любой магической эссенции, если бы такая существовала. Чуть приподнявшись на локтях, я увидела поистине удивительную картину: домашний, расслабленный вид Деверо. Его лицо, лишённое привычной строгости, выглядело почти детским, мягким, контрастируя с его обычным выражением.

Но чем ниже я опускала взгляд, тем меньше оставалось детского. Его тело было огромным мощным, грозным, как медвежье. Чего, это он блин так разросся. Одна рука была закинута за голову, другая спокойно лежала на животе. Тело покрывали татуировки и веснушки, словно карта, полная историй и тайн. Я сжала руки, пытаясь не поддаться импульсу и не исследовать территорию, которая явно не предназначалась для моего любопытства.

— Черт… это очень плохая идея… — прошептала я, чувствуя, как сердце бешено стучит. — Надо сваливать.

— Что ты делаешь? — сиплый голос Максимильяна прорезал тишину.

Я замерла. Неловкое положение не оставляло шансов для достойного оправдания: чтобы выбраться, мне пришлось перекинуть ногу через его тело, и именно в этот момент он, чёрт побери, распахнул глаза. Всё. Попалась.

Неловкость мгновенно отошла на второй план, когда его ладонь скользнула по моему бедру, задержавшись на талии. Пальцы сжимали меня ритмично, будто отзвуки чужого сна всё ещё держали его в плену. Он, кажется, даже не понимал, что делает. Вторая рука поднялась и легла на мою щёку, большим пальцем он медленно вывел невидимую линию вдоль кожи.

— Я пытаюсь скрыться незаметно, — прошептала я.

— Ты прекрасна, — выдохнул он.

Мой рот тут же захлопнулся.

— Ты не в себе, — я облизнула нижнюю губу и чуть склонилась ближе, оказавшись в западне его взгляда. На мгновение наваждение накрыло меня, но оно исчезло, когда в его лице снова проявился привычный хмурый Деверо вместо того неожиданно мягкого, каким он был секунду назад.

— Да, я явно не в себе, — пробормотал он. Я успела заметить, как дёрнулся кадык, а веки сомкнулись, прежде чем он рывком сбросил меня с себя. Вскочил быстро, резко, по-военному. Мышцы на спине перекатывались, натягивая кожу, и выглядело это так, будто передо мной ожила античная скульптура. Он это знал. И этим пользовался.

Я следила за каждым его движением, пока он не добрался до двери. Щёлкнула ручка, дверь распахнулась. Он обернулся, вопросительно изогнув бровь:

— Ты ждёшь отдельного приглашения? — приоткрыл шире. — Выметайся.

— Ладно, ты прав. Я жду, — я проглотила раздражение и поднялась, стараясь двигаться с подчеркнутой грацией. Потянулась, провела рукой по волосам бесполезно, там царил хаос, но жест был нужен. Чем ближе я подходила, тем глубже его хмурость превращалась в откровенное недоумение.

— Ждёшь что? — он отступил к стене, но взглядом пронзал меня.

— Я жду извинений, — фыркнула я. — И, возможно, когда ты перестанешь таскать в себе этого маленького обиженного мальчика… — я сделала паузу, ухватила его за шею и резко притянула ближе. — Только тогда у нас будет шанс на конструктивный диалог.

В голове мелькнуло: 1:0 в пользу Александрии.

А потом всё рухнуло. Одним лёгким движением руки он вышвырнул меня за дверь.

— Мы с тобой не в той кондиции, — холодно бросил он и захлопнул дверь перед моим носом.

Боже, придёт такое время, когда моё терпение иссякнет эти ребусы, эти бесконечные полукровные ответы. Послав всё к черту, я вернулась в свою комнату, но ни Астреи, ни Ксинтии там не обнаружила. Несмотря на то что мне хотелось выговориться, обсудить вчерашнее и то, что мы нашли, видеть их сейчас вовсе не хотелось. Мне надоело разбирать чужие лица и притворяться, что всё в порядке, я хотела тишины и одиночества, пусть даже грязного и неуютного.

Мне нужен был просто душ и одна капля личного пространства. Не раздумывая дольше, я шмыгнула в ванную комнату, поспешно закрыла за собой дверь и сняла с себя всё одежду, амбицийного вида маски, остатки легкого волнения. Пар уже поднялся с тёплой плитки, обволакивая стены, и воздух стал густым от запаха мыла и металла, этот запах всегда возвращал меня к реальности. Подойдя к зеркалу, я увидела картину, от которой стало не по себе: лицо в пятнах от сна, волосы липли к вискам, а в отражении неизменно мелькали старые шрамы и новые трещинки на коже.

Иронично, я так легко переживаю за чужие раны, вчитываюсь в чужие шрамы, а когда дело доходит до меня самой, не замечаю собственного кровотечения. Может, потому что мои шрамы давно стали проклятьем и привычкой одновременно, может, потому что проще смотреть на других, чем признать собственную уязвимость. Я уставилась в стекло и пыталась найти в отражении ту, кем я была ещё вчера, но чётких границ не оказалось, только усталость, натянутая как паутина.

Душ хлынул сильнее, и вода смыла часть грязи, что загрузило мою голову. В тепле капель я позволила себе думать о том, что дальше: не о грандиозных планах, а о простых вещах о чистой простыне, о тишине на полчаса, о том, чтобы не придумывать новых проблем. Ещё на секунду показалось, что можно начать заново, хотя бы прямо сейчас с чистого тела и слегка потрёпанной, но собой.

…

Расхаживая по комнате, я мысленно выстраивала план, цепляя воображаемые ниточки к обрывкам фактов. Для целостной картины пришлось копаться даже в вещах Ксинтии. Она и правда напоминала ворону: всё, что блестело или имело хоть какую-то ценность, оказывалось рядом с ней, спрятанное в самых неожиданных местах. Так и вышло под матрасом я нащупала документы, которые Картер нам столь «любезно» одолжил.

Разложив бумаги на полу, я расправила их в хаотичном порядке, будто собирала мозаику из крошек стекла. Для убедительности подбросила к ним с десяток пустых листов и свой потрёпанный ежедневник, в котором едва-едва можно было найти какие-то заметки. Картина выглядела пёстро и сумбурно, но выбора у меня не было. Зацепки были редки и обрывочны, а когда собака голодает, даже мелкая косточка кажется ей целым пиром.

Я шагала по комнате, завернутая в тонкое полотенце, шаг за шагом, взад-вперёд, будто пыталась разогнать застоявшиеся мысли. Внутри всё гудело и звенело: нужно было расставить хаос по полкам, упорядочить обрывки правды, прежде чем они окончательно расселись в голове и превратились в нечто неузнаваемое.

Первой по счёту была мысль о гончих. Мысли о них запускали цепочку вопросов, но надёжных ответов не было, только догадки и пустые гипотезы. Известно было лишь одно: мы нужны. Кому-то мы были удобны в наших ролях, и, что важнее, мы исправно выполняли то, что было запрограммировано в нас с заводской точностью. Самое странное мы почти не видели тех, кто держал нити. Ни верхов, ни лиц из «того круга». Проще говоря, мы знали только одно у нас нет хозяина, а это знание скребло по душе как наждачка, мы не знали даже этого.

«Сукины дети», — вырвалось у меня между зубов, я хлопнула ногой по плитке, как ребёнок, но эмоция была предельной, хлёсткой.

Второй пункт плана, система контроля над людьми, показался мне ещё более зловещим. Что это за порядок такой, где кто-то умирает на первом уровне, кто-то от наших рук, а третьи теряются в кошмаре, скрытом за стенами собственного разума?

Здесь было слишком много слоёв: видимый, скрытый и вовсе за гранью восприятия. Контролировали не только тело, они взялись за душу, за те тонкие импульсы, которые делают нас людьми.

Полотенце сползало, но я не замечала, слишком увлечённая бумагами. Пусть лучше я буду стоять тут полуголой и сумасшедшей, чем позволю этим фактам снова ускользнуть.

Третий пункт оставался завёрнут в тайну: что произошло в знаменательный день 2100 года? Кто или что стало причиной? Ответ на этот вопрос был ключом, но замок оставался неприступным.

И затем документы Картера. Их я перелистывала снова и снова: в них было больше, чем просто подтверждение наших догадок. Они говорили о том, что «искра» не миф, не выдуманный порок человечества. Эта штука была реальной, и её происхождение было тесно связано с Лабораторией изучения личностных импульсов транскодирования. Само название звучало как приговор: лаборатория, где кодировали личность, транскодировали импульсы, место, где человечность могла стать экспериментальной единицей.

Я помню, как однажды наткнулась на отрывок об этом в старой книге. Там было немного фактов, но если сложить всё вместе показалось, что именно та организация могла быть и источником искры, и её продолжением. И чем дальше я копала, тем чётче вырисовывался образ: не просто лаборатория, а начало цепи событий, давшей миру то, что теперь носило имя либо спасения, либо проклятия.

Зарыв руки в волосы, я сидела на полу и смотрела на тот хаос у своих ног, словно наблюдая чужую катастрофу. Всё, что я пыталась удержать в синхронном ритме, давало сбой, путая меня всё сильнее. И словно вишенка на горьком торте, был тот пункт, где пять лет жизни исчезли как минимум у троих людей, включая меня. Но почему-то язык упорно не находил слов, а память молчала. Мы были единственными, кто ничего не помнил?

Я опустилась на пол и, не желая привлекать лишнего внимания, начала аккуратно убирать вокруг, складывала разбросанные бумаги, подтаскивала стул, прятала то, что могло выдать моё состояние. Но слёзы, словно мелкие камни, накапливались у краёв глаз и появлялись каждый раз, когда я пыталась хоть что-то прояснить в голове. Видела только расплывчатые фрагменты, и это чувство бессмысленности становилось острее с каждой попыткой вспомнить.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Ксинтия. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось напряжение. Она подбежала, плюхнулась рядом на колено и, не отводя взгляда, прошептала:

— Ты плачешь? Что случилось?

Я сдавленно улыбнулась, но шепот вырвался сухой:

— Это не слёзы, — выдавила я и, прикрыв лицо ладонью, попыталась спрятать дрожь в голосе. — Это... необходимая регулировка психики.

Я подняла на неё взгляд, прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить рвущуюся боль.

— Чтобы, — начала я, сделав короткую паузу, — ну знаешь... сбросить накопившийся груз и как-то продолжать жить дальше.

Ксинтия молча взяла меня за руку, и в этом прикосновении было меньше слов, но больше понимания, чем в любых объяснениях.

— Ты опять пытаешься все решить сама… — она говорила с легкой усталостью и разочарованием, качая головой. — Не надо, Александрия. У тебя есть мы.

С этими словами она осторожно, но уверенно, подхватила за локоть и подтолкнула ближе к кровати. Я почти сопротивлялась, но сила ее присутствия была такой, что невозможно было остаться в прежнем состоянии. Она же тем временем начала собирать вещи, что я разбросала в порыве бессмысленной активности.

— Отпусти все то, что забивает тебе голову… — продолжала она. — Оденься и спустись на завтрак.

Она обернулась ко мне, и привычная улыбка вновь озарила ее лицо. С легким подмигиванием она добавила:

— И кстати… мы еще поговорим насчет твоего рандеву, мисс.

Мой смех сотряс комнату, и, возможно, я правда немного загналась.

— Нет, нет и нет… — монотонно повторяла Саманта, медленно потягивая свой утренний «элексир терпения», который на самом деле был обычным кофе. Каждый глоток будто добавлял ей стальной терпимости к окружающему миру.

— Да ладно тебе, это было всего один раз, — жалобно протянул Аксель, засовывая в рот еще одно печенье. — И твои волосы же быстро отрасли… — он умудрялся при этом улыбаться, и эта улыбка была настолько наивной, что казалось, он явно живет на пределе смертельной глупости.

Саманта резко повернула голову и, не сдержавшись, показала ему средний палец.

— Еще слово — и я тебя подожгу. Поверь мне, единственное, что от тебя останется… — она отхлебнула кофе с выражением абсолютной невозмутимости — это волосы.

Аксель скрючился в притворном ужасе, прижимаясь к Ксинтии, словно маленький щенок, которому только что сказали, что он сделал что-то ужасное.

— А что было в прошлый раз? — мягко, с невинной любопытностью спросила Никола. Простая, как комнатное растение, но внимательно наблюдающая за всем происходящим.

— Второй курс академии, — с хриплым голосом проговорил Деверо сзади, и я вздохнула с облегчением, что не видела его лица. — Эти двое решили устроить… эксперимент.

Он лениво прошел мимо нас, боком опираясь на холодильник и потягивая апельсиновый сок. — Средства для достижения цели были абсолютно… не ограничены. А теперь всем на заметку — он ткнул пальцем в синеволосого.

— огнемет и этот парень, вещи абсолютно несовместимые.

Гортанный смех вырвался из его горла, заставив дрожать кадык.

Да, признаю, я странная. Меня тянет к людям с раздвоением личности, к маньякам с хитроумными играми в голове. Но… ещё чуть-чуть и, простит меня бог, мне понадобятся игрушки Астреи. Этот мужчина пробуждал во мне три чувства одновременно.

Первое, желание разорвать его на части в порыве ярости, отрезать каждый палец, чтобы выжать нужные ответы. Второе, осторожное любопытство, следить за ним, наблюдать, куда приведут его игры и интриги.

И третье… третье сводило с ума сильнее всего.

Мое сердце начинало бешено колотиться при одной мысли: прижать его к стене, поцелуями медленно спускаясь ниже, задевая самые чувствительные места, потом опрокинуть на кресло, которое только что вместило его королевскую задницу, и… честно, публика мне бы даже не помешала. Просто захватить его целиком, без остатка, позволить себе полностью раствориться в желании. Мне было интересно, как бы ощущалось трение его джинсов, как бы сжимались мышцы, как бы…

— Лекси!! — вскрик Астреи заставил меня дернуться всем телом, вырвав из фантазий. Я вздрогнула, оглянулась, все смотрели на меня. Надеялась, что никто не заметил, как я сжимала бедра, наблюдая за Деверо. Но его задумчивый, самодовольный взгляд выдавал всё.