Связанные ранами

«Научные исследования: импульсы и притоки»

Статья Талиона де Клера

Астрея

Я — парадокс. Я жажду счастья, но мои мысли постоянно цепляются за то, что расстраивает меня. Я не принимаю себя, но одновременно люблю ту часть себя, которая остаётся неповторимой и настоящей. На людях я говорю, что мне всё равно, но внутри это звучит как вопль, параллельная, противоположная реальность. Я жажду внимания, но как только оно приходит, я отталкиваю его. Моя сущность сплошное противоречие. Если я сама не могу в себе разобраться, как кто-то другой сможет понять меня?

Однажды утром, в пять тридцать, я осознала, что режу себя. Ирония момента была в том, что я спала. Тяжесть ощущалась не просто на коже, казалось, я не разрезаю себя, а что-то, что сидит во мне, или то что на мне. Мой мозг реагировал колоссально, и в этих движениях было что-то одновременно разрушительное и умиротворяющее, как странное обещание надежды.

И именно в этот момент мои руки нашли фигурку гончей. Там, откуда я родом, эти существа были не просто животным это были мифы, мифы о адских гончих Лилит, о существах, что бродят между мирами, что преследуют и одновременно охраняют. И в этой фигурке я увидела отражение самой себя: одновременно пугающая и притягательная, противоречивая и цельная.

То утро стало для меня чем-то вроде нового дыхания свежего, но настороженного. Тогда начинался мой первый учебный год в городе Тирнесс, в суровой и величественной Академии Норд. После жизни в маленьком южном городке, затерянном где-то за тысячами миль отсюда, всё вокруг казалось грандиозным, холодным и пугающим. Каменные громады зданий давили серой тяжестью, улицы гудели непривычным ритмом, а воздух был плотным от ожиданий и чужих голосов.

У меня не было выбора: мои родители, инженеры по машинному делу, представители добротного рабочего класса на юге Италии, внезапно получили перевод сюда. Причины его так и остались для меня туманными, но вслед за ними и моя судьба оказалась переписана. Меня без труда зачислили в академию, будто всё было решено заранее, будто место ждало именно меня.

В первый же день я встретила Ксинтию. Наше знакомство нельзя назвать обычным скорее столкновением, оглушающим, как раскат грома. Эта девчонка была воплощённым дьяволом: розовые волосы в двух дерзких хвостах, глаза, в которых сверкал вызов всему миру. Она жила так, словно каждый миг мог стать её последним, и в этом было что-то пугающе притягательное.

Спустя год в академию перевели Александрию. Это было неплановое решение, и вокруг её появления сразу же возникло море слухов. Она отвечала на них ледяным презрением, словно ей было всё равно. В ней было что-то странно знакомое — словно наша встреча происходила не впервые, словно мы уже были связаны невидимой нитью. Постепенно мы сблизились, и в этом сближении я почувствовала, что грядёт что-то большее.

Так и случилось. Позднее выяснилось, что и у девочек такие же послания. Судьба выстраивала нас на одну линию, в одну охоту, из которой уже нельзя было выйти.

А может, это и вправду была не судьба кто-то незримо, но умело дергал за невидимые нити, направляя нас туда, где всё должно было перевернуться.Оказавшись здесь, я внезапно увидела, насколько слаба, насколько далека была от подлинной жизни и настоящего мира.

Я отчетливо помню тот день, когда родители узнали, куда именно нас перевели и с какими трудностями нам предстоит столкнуться. Наш дом превратился в арену маленького апокалипсиса. Итальянские женщины существа страстные, и в минуту гнева они напоминают вулкан, извергающий лаву эмоций. Я никогда раньше не видела, чтобы человек так отчаянно размахивал руками, словно отбиваясь сразу от тысячи невидимых врагов.

Обживание новой реальности заняло у нас долгие месяцы. Всё вокруг было чужим: порядок, привычки, сама земля, с её суровыми законами и особым дыханием. Но постепенно мы учились принимать это, шаг за шагом вписываясь в ритм здешней жизни, пока незнакомое не стало частью нас самих.

И вот я снова стою перед домом, в котором не живу уже два года, и всё равно у меня дрожат поджилки. Будто сама земля под ногами помнит каждый мой шаг, каждую тень, что я когда-то принесла сюда. Глубоко внутри живёт страх: будто именно я могу занести грязь в этот дом, разрушить его тишину. Я чувствую ответственность за родителей, и каждый раз, переступая этот порог, меня охватывает тяжесть, сковывающая грудь и конечности. Вина грызёт изнутри не хуже зверя. Я мечтала лишь о спокойной жизни для них, но из-за того, где учусь, и из-за того, кем являюсь, я сама катастрофа.

Я опускаю взгляд на руки, потом медленно поднимаю их к лицу и двумя резкими хлопками бью по щекам до жгучих красных отметин. Смотрю на дверь, не мигая, как на приговор. Жду, что вот-вот она распахнётся… и, может быть тогда, шагнуть внутрь станет легче.

Но будто сами небеса услышали мои мысли дверь с лёгким скрипом действительно распахивается. Передо мной появляется мой отец. Мужчина средних лет, но в его глазах не видно усталости времени: только мягкий, тёплый взгляд, добродушная улыбка и та самая внутренняя сила, которая держала нашу семью на плаву столько лет. Для меня он всегда был связующим мостом между мной и мамой, тем самым тихим, но надёжным основанием дома, без которого всё рушится.

Сколько себя помню, папа часто повторял, что ему невероятно повезло: любимая дочь унаследовала черты единственной женщины его сердца. Он произносил это с гордостью, с любовью. А я, я видела в этом трагикомедию, даже катастрофу, потому что быть зеркалом матери всегда казалось мне непосильной ношей. Но кого, кроме меня, это хоть раз по-настоящему волновало?

— Где же моя ягодка? — его голос переливается радостью, и в ту же секунду во мне что-то трескается, освобождая пространство для света. Улыбка сама собой рождается на моём лице, словно вырывается из глубины души. Он подходит ближе, обнимает мои плечи крепко, но бережно, подхватывает и, будто играючи, приподнимает над землёй. Мир кружится вместе с нами два быстрых оборота, и вот уже его по-отцовски нежные поцелуи касаются обеих щёк.

— Я так скучал по тебе, доченька. И, как ты любишь, приготовил твою любимую пасту, — в его голосе столько тепла, будто эти простые слова сами по себе способны накормить душу.

Я смеюсь искренне, звонко, будто снова маленькая.

— В лучших традициях Италии? — поддразниваю я, прижимаясь к нему в ответном объятии. Мы входим в дом вместе, и я ясно чувствую: он ждал именно этого момента. Он выжидал моё возвращение, чтобы встретить меня так. Чёрт… главное не заплакать.

Гостиная встречает нас простором и мягким светом. Я замедляю шаг, чтобы задержать это мгновение в памяти, и, едва слышно, шепчу:

— Grazie, papà… (Спасибо, папа…) — мои пальцы сжимают его ладонь чуть крепче. — ti voglio bene. (Я люблю тебя.)

— Anch’io ti voglio bene, fragolina mia, (И я тебя люблю, моя ягодка) — отвечает он так, что сердце наполняется силой. Его улыбка сияет ярче, и уже громче, с тем особым теплом, которое бывает только в его голосе, он зовёт:— Катрина, душа моя! Наша дочь пришла.

Катрина Зандукели, женщина величественная и сильная, словно сама судьба вложила в неё эту непоколебимую силу. Помню один день, когда мама решила познакомить меня с бабушкой. Поистине это оказался опасный день.Бабушка по неосторожности допустила роковую ошибку: в моём присутствии она оскорбила моего отца, и сделала это в лучших традициях старых обид и ядовитых слов. Она клеветала, утверждая, будто мама станет самой несчастной женщиной на свете за то, что осмелилась выйти замуж за «бедняка», отказавшись от статуса и прочих мнимых ценностей.

Это был последний день, когда я видела бабушку. Скажу честно я не испытала сожаления. Терпеть её я не могла и не могу. Какими бы сложными ни были наши отношения с мамой, отец был для нас лучшим мужчиной: и как муж, и как отец, и как человек.

Мы с ней были словно отражения друг друга: те же черты лица, те же волосы, даже строение тела совпадало. Иногда меня поражало мама будто родила себе не дочь, а живую копию. И в этом сходстве было что-то одновременно и величественное, и немного пугающее.

— Дорогая моя, как дорога? — едва приблизившись на расстояние вытянутой руки, она не решилась на объятие, лишь послала в воздухе поцелуй, приклеив к лицу натянутую улыбку.

— Мама, — слегка кивнув и даже не попытавшись изобразить ту же теплоту. — Спасибо, путь был лёгким. А как твоё самочувствие? — мой голос прозвучал сдержанно, и поворот корпуса к столу выдал желание поскорее уйти от формальностей.

— Всё просто прекрасно, — торжественно отозвалась мама, словно закрывая первую страницу давно заученного сценария. — А теперь, прошу, за стол. — Полагаю, наша обязательная прелюдия на этом исчерпана. Она оживлённо добавила: — Твой отец приготовил поистине восхитительный обед.

Звон столовых приборов отдавался в моей голове как разлаженная симфония. Металл скрежетал о фарфор, и каждый звук будто ввинчивался в виски, разбивая их на осколки. Все казалось невыносимым: даже любимая паста, которую папа готовил по своему фирменному рецепту, больше не вызывала никакого удовольствия. Теплые спагетти слипающимися клубками застревали в горле, не успев пройти дальше первых глотков.

— Ну что, моя ягодка, как продвигается твоя учеба? — голос папы был легким и спокойным, словно он не замечал ни моей подавленности, ни напряженной тишины, что повисла за столом. Он с аппетитом крутил вилкой пасту, как будто весь мир по-прежнему вращался вокруг его маленьких кулинарных ритуалов.

— Недавно у нас началась практика, — я отложила вилку и посмотрела на него поверх тарелки. Слова давались трудно, будто каждая буква застревала в зубах. — Был сбор. Нас поделили… ну, что-то вроде команд. — Я пожала плечами, изобразив на лице улыбку, слишком хрупкую, чтобы быть настоящей. — Но сейчас там слишком… накалённая обстановка.

Папа усмехнулся, не придавая моим словам значения:

— Подростки, что с них взять? — сказал он легко, а потом, будто желая придать моменту еще больше тепла, протянул руку к маме и коснулся её ладони. Склонившись, он поцеловал её кисть, как в старых фильмах о беззаботной любви.

Но этот жест не спас атмосферу. Мамин голос разрезал уютный обед, как нож хрустящую корочку хлеба:

— О, дорогой, они не подростки. Подростков не отправляют убивать. Или что они там ещё делают?

Слова упали на стол, тяжелые и холодные. Папа застыл с приподнятой вилкой, его улыбка замерла, не дойдя до глаз. Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Мама, пожалуйста, не начинай… — выдохнула я, чувствуя, как в горле снова встала та самая паста, только теперь уже из слов, которые я не могла произнести.

— О, брось, я даже не начинаю… — мама усмехнулась, размахивая руками, как дирижёр перед оркестром, когда эмоции выходят из-под контроля. — Всего лишь моя дочь стала непонятно кем… А моя ли ты дочь?

— Рина, пожалуйста… — попытка папы сгладить углы разбилась о мое молчание. Я словно упала прямо на его остриё, если их соединить, получились бы три острия боли, и они вонзались прямо в меня.

— Я не выбирала этот путь… — голос срывался, горло сжималось, глаза слезились от предательства близкого человека. — Я не выбирала эту жизнь…

Я медленно отодвинулась от стула. Мои ноги скользнули по холодному кафелю, неприятно отдавая от каждого шага. Когда я уже повернулась, чтобы уйти, мое запястье внезапно схватили и повернули меня к себе.

— Не смей уходить, когда я с тобой говорю, — холодно, без единой теплой ноты в голосе.

Я вырвала руку, обернулась, и взгляд её встретился с моими глазами. Что она увидела там, я не знаю… но выражение на её лице врезалось в память. Оно будет преследовать меня в кошмарах, будить в ночи. Без единого слова она отступила на несколько шагов и растворилась в комнате, оставив лишь пустоту и гулкое эхо своих слов.

Я посмотрела на своё отражение в стекле сервиза. Оно говорило то, чего я сама ещё не понимала. Мои голубые глаза, чистые, как лёд, унаследованные от отца, внезапно вспыхнули кровавым красным. Слёзы скатились по щекам, смешиваясь с этим огненным светом в зрачках. Я впервые ощутила, как глубоко внутри меня что-то сломалось… и что-то пробудилось.

Внутри было как шторм: ярость, страх, отчаяние и невероятная, болезненная сила, которую я не просила, но которая теперь была со мной. И в этот момент я поняла: мой путь ещё только начинается…

— Выше локоть, делай упор на ноги! — голос профессора Штольц рвался сквозь шум тренажёров, отскакивая от стен и словно дробя мне голову на осколки. Каждое слово отдавалось эхом в висках, а тело отвечало болью: мышцы горели, колени дрожали, кот скатывался по плечам ручьём боли, отдаваясь по всему телу. Ноги гудели от нескольких часов беспрерывных тренировок, и казалось, что каждая клетка готова сдаться.

В нашем секторе формально числилось десять человек, включая профессора, но на тренировках нас делили по тройкам, смешивая профили. И вот сейчас я стояла на ринге напротив Сэм — девушка из Астерикса. Она выглядела чуть крупнее меня, но сила, исходящая от неё, была осязаемой, и каждое движение словно сводило её скулы от напряжения.

— Астрея, соберись! — крикнула профессор.

Черт, я отвлеклась… и в тот момент хук прилетел справа. Удар был резким и неприятным, словно молот ударил меня по боку. Потеряв равновесие, я рухнула на мат, тяжело дыша, глядя в потолок, будто бы мир перевернулся, а воздух стал густым.

— Пять минут перерыв, — услышала я отдалённый голос профессора. Она тяжело вздохнула и переключилась на других.

Перед моим лицом появилась рука. Сэм нависла надо мной, её взгляд был холодным, сосредоточенным.

— Подъём, Зандукели. Я не так уж сильно тебя приложила, — сказала она с лёгкой усмешкой, протягивая руку. Я схватила её, с трудом выпрямив тело, мышцы горели, а сердце колотилось.

— Спасибо… — выдохнула я.

— Давай расставим все точки над «и», — Сэм начала разминаться, и в её движениях скользила опасность. — Ты слаба. Пока твоя маленькая головка занята лишними мыслями… — она выдержала паузу, словно измеряя каждую секунду, — ты умрешь первой.

Я почувствовала, как внутренняя ярость поднимается вместе со страхом. Мгновенно оскалившись, я встретила её взгляд:

— Это угроза?

Сэм слегка поджала губы, бросая через плечо:

— Нет, это совет. Ты можешь лучше.

Она уходила всё дальше от мата, а я так и осталась стоять на месте нелепая, будто клоун на арене пустого цирка. Когда я поднялась на крышу здания, ночь уже сгустилась. Звёзд не было видно впрочем, как всегда в этом городе, где даже небеса казались задушенными.

— И почему же наша ледяная принцесса сидит тут одна? — раздалось сбоку. Улыбка сама появилась на моём лице, когда рядом устроилась Лекси, задрав голову к небу, будто пытаясь выцепить там хоть одну упрямую искру.

— Накрутила себя так, что аж укачало, — простонала Ксинтия и, не стесняясь, всей тяжестью облокотилась мне на спину.

— Чёрт, ты тяжёлая, свинка, — выдохнула я, едва удерживая равновесие.

— А я назову собаку твоим именем, — отозвалась она и щёлкнула меня по лбу.

Так мы и оказались втроём, сидя на краю крыши, вглядываясь в пустое небо, в котором не отражалось ни звёзд, ни будущего. Тишина давила, и я не выдержала:

— Мне страшно… — слова сорвались сами собой.

Александрия повернула голову, её механическая рука тихо щёлкнула, словно маленький замок открылся прямо у моего лица. Металлические пальцы аккуратно поправили мои очки.

— Астрея, слушай внимательно, — её голос был твёрдым, как сталь. — Я никому не позволю вас обидеть. — Она протянула мне мизинец, и я обхватила его, будто спасательный трос. — Обещаю: ни одна из вас не пострадает.

Ксинтия сжала меня крепче, будто боялась, что я исчезну.

— Знаете… мне всё равно, что ждёт впереди. Будут ли это парадигмы, правительство, статус гончих или обычный обозлённый народ. Мне важнее одно, я выясню правду этого мира. Верну нашу память… ту, что потеряли пять лет назад. — Она усмехнулась и прижалась щекой к моей.

— Тьма бывает разной, — мягко заговорила Лекси, перебирая пальцами собственной руки. — Есть тьма, что пугает. Тьма, что успокаивает. Та, что дарит отдых, и та, что убивает. Есть темнота влюблённых и темнота убийц. Она всегда становится такой, какой ты сам позволишь ей быть. Сама по себе она не добрая и не злая. Поэтому и тёмная земля меня не пугает. Я просто хочу знать правду.

Правду… Она ускользала от меня все эти годы, как память, как дыхание во сне. Глядя в тёмную лужу после дождя, я вдруг поймала свой взгляд, отразившийся в воде. И поняла: я не умру, пока не узнаю причину.

Глава 5

Письмо Максимильяна Деверо, адресовано Александрии

Растущее во мне чувство к тебе стало катализатором, превратившим весь мир в отражение моего эгоизма: теперь я вижу его лишь сквозь призму своей любви к тебе.

Александрия

Что такое «Искра»? Откуда она появилась? Что она вообще значит?Я потратила тысячи часов в библиотеке Академии Норд, склонившись над книгами, выискивая хоть строчку, хоть намёк, хотя бы намётанный взгляд исследователя. Хоть что-то. Но все мои усилия были тщетны: страницы рассыпались в руках пустыми словами, а часы, проведённые за столом, оказывались лишь изнуряющей тратой зрения и сил.

Я люблю читать жадно, без устали, но только то, что пробуждает интерес, оставляет след. А не эти сухие, надуманные мифы, которые правительство навесило на нас, как ярмо. Всерьёз? Люди ведь сами соглашаются быть стадом, которое слепо шагает за «верхушкой», даже не пытаясь разобраться. Ещё можно понять тех, кто на втором или третьем уровне, они обычно ни на что не жалуются. Но первый уровень?..

Люди там просто гниют и умирают, словно неприглядный, ненужный расходный материал. За что?За чью-то ошибку? За чужой каприз? За то, что кому-то сверху не понравился их взгляд, слово или даже тень? Стоит лишь одному из власть имущих оступиться и чтобы замести следы собственного позора, они обрекают человека на смерть.

Иногда мне кажется, что виноваты в этом мы сами: наши привычки, наша апатия и наше бездействие создают тьму в темных землях и по всему миру. Не демоны, не судьба, а люди. Мы даём власть лицам, которые, вместо того чтобы хранить жизнь, обретают власть через разрушение. И чем громче возносят свою правду они, тем тише становится правда других.

Я не ищу простых ответов. Но я требую, чтобы искра та самая маленькая вспышка сомнения и любопытства, не погасла в душах людей. Пусть она разгорится в пламя вопросов, в пламя правды, в пламя, которое не позволит топтать человеческую жизнь ради чьего-то удобства. Пока мы молчим и продолжаем идти за лидером, пока позволяем скрывать ошибки и прикрывать преступления, мы соучастники тьмы.

Поэтому и только поэтому, Ксинтия была нашей искрой: там, где у меня и у Асти опускались руки и холодел взгляд, её хватало на двоих. Непоколебимая и упрямая, она взмывала вперёд, будто против ветра, и тянула за собой всю грязь и пепел нашего пути. Её решимость рвала тишину, как клинок, и неважно, чья голова оказывалась на кону, она отрывалась со свистом, если это хотя бы на шаг приближало нас к правде.

Люди могли презирать гончих, могли видеть в нас лишь собачье послушание или рабскую преданность, мне это было нипочём. Моё решение оставалось неизменным: хочешь застать врага врасплох стань ему другом или стань его собакой. Это не противоречие, а оружие: в маске дружбы оскал, в покорности скрытая ловкость. Одно другому не мешает и в этом наша опасность.

Без трагизма и лишних метаний, я лишалась сердца, когда меня словно замыкает и я попадаю в отсек памяти, о котором ничего не помню. Всё там, как дымка, как бездонная пропасть, как пустота, в которой будто что-то забрали. «Забрали» смешное слово, не подходящее. Нет: это не взяли в долг и не позаимствовали это вырвали, с корнем, нагло и без следа. От этого остаётся такая нестерпимая боль, что порою я теряю сознание и случается это только тогда, когда я уверена: вокруг никого, я одна.

Фрагменты. Силуэты. Голоса их так много, что они пугают и не дают сосредоточиться. Всё время что-то, ускользает суть, мотив, ответ. Я помню только ощущение утраты, будто я забыла нечто важное: разгадку, ключ ко всему сущему, то, что могло бы дать людям надежду. Я потеряла себя.

Просыпаясь в холодном поту на теле остаётся чувство, будто я всю ночь сидела скованная в неудобной позе, будто меня сковали ремнями. Челюсть онемела, рот заблокирован, будто внутри что-то мешало крику прорваться наружу. Набатом звучит мысль: кто-то определённо ждёт меня. И эта мысль, едва уловимая и ужасная разрывает меня на части сильнее любых воспоминаний.

В такие ночи мир кажется пустым и одновременно напряжённым, как натянутая струна. Я пытаюсь собрать кусочки приклеить к себе обрывки событий, имен, запахов, но они скользят, распадаются, обрываются. И остаётся только одно: пустота, в которой я слышу чужие шаги и свой собственный, далёкий, несмелый крик.

Прошло всего несколько дней, и мы оказались в компании, мягко говоря, не из лучших. Приходилось лишь недовольно фыркать, держать себя в постоянной готовности, словно каждую минуту могло что-то случиться. Может, это звучит слишком громко, но преувеличивать мне не приходилось так и было.

Честно говоря, если бы я заранее не знала, что нас готовят к чему-то по-настоящему масштабному, то решила бы, будто всё происходящее это дешевая декорация к подростковому фильму двухтысячных. Смешно, конечно, ведь фильмов у нас давно не осталось. Как, впрочем, и мультфильмов, и всего, что хоть как-то касалось человеческого творческого потенциала.

Иногда, правда, попадались смельчаки настоящие безрассудные экстремалы. Кто-то умудрялся рисовать фрески на стенах заброшенных зданий, кто-то, пробираясь на нижние уровни Тирнесса, в самых дальних переулках, на свой страх и риск выводил мелодии на старых инструментах. А кое-где даже велась подпольная торговля дисками архаикой, которая ещё хранила в себе чужие голоса и истории. Но закон был один, и он не прощал ошибок: главное не попасться.

— И чья же это была «великая идея»? — лениво протянула я, сидя в кресле и закинув ногу на ногу, скользнув взглядом по каждому, кто находился в комнате.

После короткого инструктажа нам сообщили, что отныне мы должны изображать из себя сплочённую команду. Команду, где доверие будто бы должно быть безоговорочным. Но кого они пытаются обмануть? Я прекрасно знала: некоторым из этих людей я не доверяю ни на грамм. Особенно курсантам из Бальтефора, те вызывали у меня подозрение куда больше, чем даже дикари.

Взять хотя бы этого парня с синими волосами. Ксинтия уверяла, что у него есть имя, но, честно говоря, мне плевать, как именно его зовут. То ли Рэйв, то ли Ривен прямо как персонаж из «Винкс». Этот выскочка возомнил себя заводилой нашей импровизированной делегации и без тени сомнения взвалил всю ответственность на свои хрупкие плечи. «Цитирую дословно», чтобы уж совсем не казалось, будто я что-то приукрасила.

Он даже умудрился пообещать профессору Штольц, что всего за несколько месяцев до отправки нашего сектора на аванпосты мы превратимся в лучшую команду рейтинга. Смешно. Но, к моему удивлению, у нас действительно оставалось около трёх месяцев, как раз до конца этого года.

Три месяца, которые предназначены и для подготовки, и для того, чтобы пожить «обычной жизнью». Насладиться редкими моментами, когда твоя жизнь не висит на волоске и не зависит от каждого шага.

Профессор, когда упоминала про «два дня», явно умышленно преуменьшала сроки, которые нам отводились на то, чтобы хоть как-то освоиться с новым положением. На мой взгляд, времени всё равно катастрофически мало.

— А что, по-моему нет ничего лучше, чем провести время вместе, — радостно воскликнул он, вскинув руки и будто обнимая весь наш разношёрстный кружок. — В такой чудесной компании!

Саманта фыркнула и толкнула его локтем под рёбра, едва сдерживая смех.

— Чёрт, Аксель, да ты просто большой ребёнок, — сказала она, взъерошив его волосы.

Он только пожал плечами, а затем, почти незаметно для остальных, но точно не для меня скользнул взглядом на Ксинтию. Та в этот момент возилась со своими волосами и, кажется, ничего не заметила. Слишком уж подозрительно.

— Я понимаю, условия у нас не сахар, — протянул Аксель, падая рядом с Деверо, который всё так же сидел с закрытыми глазами. — Но я точно не собираюсь умирать просто так.

Я перевела взгляд на его грудную клетку, отсчитывая размеренные вдохи. С того самого момента мы с Деверо не обменялись ни единым словом. Если я его раздражала то он сделал вид, что меня вообще не существует, будто вычеркнул. Полное игнорирование. И вроде бы я должна радоваться: психопат держится в стороне, значит, меньше проблем. Но внутри всё было наоборот от этого равнодушия меня будто разъедало изнутри.