Через тернии к слову

Вспомнив это, я рванула рукой удавку, пульсация крови в голове вмиг ослабла, и я снова выдохнула то слово. Лежа на тротуаре в пожухлой траве.

Именно тогда я поняла, что прощаться с жизнью красиво – легко, а по-настоящему умирать – страшно.

(Снова звучит «Реквием» Моцарта, Катерина уходит вглубь сцены, потом останавливается, бежит к самому краю сцены, почти срывается, удерживается, помогая себе балансировать руками)

КАТЕРИНА: Но ведь я ещё жива! Жива! У меня болит вот здесь (показывает на ребра). Болит! Боль означает жизнь. Жизнь не должна равняться боли. Но сейчас я рада этому равенству. Меня ждут баррикады. Я им нужна. Я соль, без которой жизнь станет пресной. Моя лестница еще не оборвалась. В ней еще есть ступени. Я выдержу еще несколько ударов. Я успею. Я смогу сделать этот мир лучше.

Дайте мне цветы. Мне нужны цветы. Женщина с цветами в руках – это так красиво. Это мой путь.

(Из зала ей подают букет цветов. Она стоит с ним на краю сцены. Звучит Хабанера: «Любовь! Любовь! Любовь! Любовь!»)».

Закончив печатать, Миранда обнаружила себя в своей комнате за печатной машинкой с ручейками слез на щеках. Посидев так несколько минут, нашла взглядом картину Брюллова, напомнила себе, что все обреченные умереть от лавы извергшегося Везувия ещё живы и будут живы столько, сколько кто-нибудь смотрит на репродукцию этой картины, глубоко вдохнула, выдохнула, достала отпечатанный лист, поставила дату, положила его к остальным, аккуратной стопочкой перевернула.

– Теперь можно вернуться к Гансу, но сперва не помешает позавтракать, – сказала вслух и прошла на кухню.

Глава 6.

Почему-то после написания пьесы, а к ней как-то медленно, но всё же приходило осознание, что она написала пусть маленькую, одноактную, моно, но всё же пьесу, очень хотелось порадоваться этому, но не получалось. Миранда боялась. И того, что в итоге Лена заставит её переделывать написанное. И своей собственной политической смелости. И абсурдисткого подхода. Её даже немного трясло. Пельменей, которыми была забита морозильная камера, не хотелось. Кофе тоже. Варить кашу, макароны или картошку ей сейчас казалось каким-то несуразным, не соответствующим моменту. Ей вдруг очень захотелось винограда или дыни. За ними нужно было идти на рынок. Возможно, ей захотелось пройтись по улице. Сменить декорации, подышать воздухом. Просто так гулять она уже давно отвыкла. Поэтому искала себе цель, чтобы проложить пусть от точки А (квартира) до точки Б (в данном случае рынок – за фруктами).

Миранда переоделась, взяла кошелек с остатками денег, авоську и вышла из квартиры.

Выходя из подъезда, она прищурилась от слепящего солнца, но радостно шагнула ему навстречу. Однако почти сразу начался довольно сильный дождь. Миранда спряталась под козырёк подъезда. Любовалась тем, как теплый, хоть и уже осенний дождь хлещет по еще зеленой листве, как мокрые листья переливаются на солнце. За деревьями и домами нельзя было разглядеть радугу, но Миранда точно знала, что она есть. Вспомнила, как в детстве, приезжая на лето к бабушке и дедушке, застав летний дождь, выбегала вместе с Вероникой во двор, в особенно сильный дождь и жаркий день они выбегали в одних трусах, бежали на огород, дурачились под дождем между грядок, становились под водосток у сарая, изображая двух русалок у водопада. Было весело, легко, радостно и невесомо жить. Миранда вспомнила то время и остро ощутила, как ей хочется вернуться туда.

Ведомая каким-то внутренним велением она вышла из-под козырька, прошла туда, где заканчивался дом и открывалась просторная детская площадка с беседкой, качелями, железной машиной, закопанными до середины большими шинами, песочницей под жестяным грибочком. Миранда увидела красивую большую двойную радугу, улыбнулась ей, не обращая внимания на льющийся и заливающий глаза дождь, потом запрокинула голову, закрыла глаза и раскинула в стороны руки. Стояла так, пока капли дождя не стали едва заметными. Рядом были слышны какие-то приглушенные голоса, но Миранда ни на что не обращала внимания. Она в этот момент была в своем детстве, в деревне, на огороде у бабушки – и ей было хорошо.

– А долго нужно так стоять? – услышала Миранда отчетливый детский голос.

Приоткрыв глаза, она увидела перед собой девочку лет пяти и мальчика чуть постарше. Вопрос задала девочка.

– Сколько тётя стоит, столько и нужно, – шепнул девочке мальчик.

– Волшебство? – таинственным шепотом спросила девочка у него.

– Волшебство! – подтвердил он.

– А ей зачем? Она же уже выросла? – не могла перестать задавать вопросы девочка.

– Может, она хочет поскорее состариться, – предположил мальчик.

Миранда всё это время тихо наблюдала за детьми и делала вид, что их не замечает, но последнее предположение, вопреки её желанию, вызвало внезапный смешок, который каким-то, несомненно, волшебным образом сам вырвался наружу.

– Ой, очнулась! – испугалась и опустила руки девочка.

– Привет, малые, – улыбнулась им Миранда. – Кто это тут меня в старушку захотел превратить? – посмотрела она с усмешкой на мальчика.

– А зачем ты под дождем стоишь? Тоже вырасти хочешь? – смело обратился к ней мальчик, опустив руки и упираясь маленькими кулачками в бока.

– Нет, я так, наоборот, снова ребенком становлюсь, – заявила ему Миранда.

– Что-то у тебя ничего не получилось, – продолжал нахальничать мальчик. – В ребенка ты не превратилась.

– Просто у тебя волшебное зрение сломалось, – не осталась в долгу Миранда. – Вот она, – указала Миранда на девочку и подмигнула ей, – видела, что я под дождём, как только закрыла глаза и раскинула руки в стороны, сразу превратилась в маленькую девочку. Примерно вашего возраста. Да? – ждала подтверждения своих слов от девочки Миранда.

– Д-да, – неуверенно качнула головой та и загорелась радостным взглядом и открытой улыбкой от того, что у неё теперь есть общая игра или тайна со взрослой тётей.

Мальчик надул губы.

– А вы зачем под дождем стояли? Вырасти хотите? – решила не ссорить детей Миранда.

– Хотим! – радостно подтвердила девочка.

– А чего вам детьми быть не нравится?

Дети переглянулись.

– Не знаю, – пожала плечами девочка. – Мне всё нравится. И под дождем стоять нравится. Но еще больше – бегать. Просто стоять – неинтересно. Но Мишка предложил побыстрее вырасти, и я согласилась.

– А зачем тебе, Мишка, побыстрее расти? – присела перед мальчиком на корточки Миранда и с интересом посмотрела в его серьезные глаза.

– Тогда я на Женьке жениться смогу, – пробубнил тот.

– На Женьке женить, – повторила Миранда. – Да ты поэт! – искренне восхитилась она. – А тебя, значит, Женькой зовут? – обратилась Миранда к девочке.

– Нет, я Маша. Миша мой братик. А на братиках не женятся, – ответила девочка.

– На братиках не женятся, – подтвердила Миранда. – Так кто же такая Женька?

– Соседка наша. Она уже школу заканчивает. Может скоро замуж выйти, – объяснила Маша. – Поэтому Мише и нужно побыстрее вырасти.

– А тебе зачем? Ты же замуж не собираешься?

– Я нет, - рассмеялась девочка.

– Тогда зачем?

– Если Миша вырастет, с кем же я играть буду? – очень по-взрослому рассудила Маша.

– Неужели у тебя нет других друзей? – спросила её Миранда.

– Есть, конечно. Но Миша мой брат. Он мой лучший друг. Навсегда. Так мама говорит.

– Мама правильно говорит, – согласилась Миранда.

Миша весь передернулся. У него с носа упала капля недавнего дождя.

– Вы продрогли совсем, – заметила Миранда. – Бегите скорее домой, снимите мокрое с себя, хорошенько вытретесь полотенцем и оденьтесь в сухое. Чтобы не простудиться.

– Хорошо, – шмыгнул носом Миша.

– А как же волшебство? – расстроилась Маша.

– Так оно уже сработало! – пообещала Миранда. – Я даже вижу, как вы стали выше на целый… миллиметр!

– Ого! – переглянулись обрадовано дети.

– Бегите, переодевайтесь, – улыбнулась им Миранда.

И дети убежали. Проводив их ласковым взглядом, Миранда подумала о том, что сейчас у неё тоже могли бы быть Миша и Маша, которым бы она тоже рассказывала, что они лучшие друзья, навсегда. Миранда вдруг ощутила, что стоит мокрая посреди детской площадки, с авоськой в руках, голодная и совершенно взрослая. Поспешила домой.

Войдя в квартиру, разулась в прихожей и сразу прошла в ванную комнату, захватив банное полотенце. Включила воду, разделась, забралась в ванну, села и стала поливать себя горячей водой.

– Детство давно закончилось, – сообщила сама себе Миранда. – Хорошо, что дождь остался. И радуга. И дети, верящие в волшебство.

Когда Лена благополучно забеременела первенцем и угрожающе массивно вышагивала по набережной с мороженым в руках, на Миранду обрушилась вся благосклонность подруги.

– Васнецова, замуж раньше меня выйти ты не посмела, забеременеть тоже, из чего я делаю вывод, что существо ты всё-таки здравомыслящее и небезнадежное, а потому официально разрешаю тебе заняться вопросом продолжения рода, – сообщила Лена Миранде.

– Мы только этим вопросом и занимаемся, – отшутилась Миранда. – С перерывами на лекции по истории музыки и поглощение пищи.

– Скорее, ты делаешь маленькие перерывы в процессе поглощения пищи, чтобы уделить немножко внимания Костику, – засомневалась в честности слов Миранды Лена. – А дети – это ответственность. Мне так мама говорит.

– Она тебе это говорит в надежде, что ты перестанешь устраивать всякие фокусы и попадать в неприятности.

– Когда это я в неприятности попадала?! – возмутилась Лена.

– Да хоть с Янэком, – напомнила Миранда случай, когда Лена с известным скрипачом упала с башни замковых развалин.

– Ой, один раз в жизни опростоволосилась, так вы мне теперь до скончания веков вспоминать это будете! – старательно облизывала мороженое Лена. – Между прочим, если бы не тот случай, мы бы с Феденькой сейчас Володеньку не ждали.

– Ты уже имя ребенку придумала? – усмехнулась Миранда.

– Конечно.

– А если девочка родится?

Лена посмотрела на свой большой куполообразный живот и с улыбкой на лице, но нотками угрозы в голосе сказала:

– Не советую.

– Девочка – тоже хорошо, – не согласилась Миранда.

– Вот ты себе девок и рожай, – бросила ей Лена. – А мне Феденьке нужно мальчика родить. Он сына очень хочет. Я ему гарантировала, что всё так и будет.

– Как ты могла такое гарантировать?

– Легко! Ребенок же – часть меня. А как часть может восстать против целого? Правильно – никак. Вот пусть и не восстаёт и рождается мальчиком.

– А почему Володя? В честь Ленина?

– Зачем это? Нет. В честь деда, отца Феденьки.

– А отца в честь Ленина назвали?

– Откуда я знаю?! Надеюсь, что нет.

– Почему?

– Не хочу я, глядя на своего ребенка, всё время Ленина вспоминать.

– Вот именно. Но ты же Лена, у тебя будет сын Володя, вот и получится Владимир Ленин. У меня с именем Володя стойко связан образ Ильича. С детства ещё. Ничего не могу с собой поделать.

– Ты, Васнецова, образы свои держи при себе и не порти мне настроение. А то у меня в животе ребенок активно ворочаться начинает.

– Это ему будущее имя не нравится.

– Это ему звук твоего голоса не нравится.

– Ты мне предлагаешь молча с тобой рядом гулять?

– А что, хорошая идея! – одобрила Лена. – Ты будешь идти и внимательно меня слушать. Значит так, запоминай. Во время беременности нужно раз в месяц показываться врачу…

– Зачем это?

– Чтобы убедиться, что беременность протекает нормально. Анализы сдавать, если врачу в тебе что-то не понравится.

– А что ему может не понравится? Форма носа или кривые ноги? – фыркнула Миранда.

– Вроде того, – хихикнула Лена, доев мороженое. – Но для тебя одно побочное действие беременности будет, точно, в плюс.

– Какое же? – заинтересовалась Миранда.

– Ты наконец-то поправишься, – обрадовалась Лена. – Станешь на человека похожа.

– На беременного человека, – уточнила Миранда.

– Так после родов живота большого уже не будет, а грудь-то останется.

– Думаешь? – засомневалась Миранда.

– Должна, – пообещала Лена. – У меня она уже стала больше.

– Вот мы на тебе и проверим развитие событий, а там посмотрим.

– Я тебе коляску по наследству отдам, игрушки-погремушки там всякие, пеленки-распашонки, – обещала Лена.

Но обещание своё не исполнила. Во-первых, Миранда так и не забеременела, а, во-вторых, сама Лена следом за первым мальчиком на следующий же год родила второго, и все детские вещи ей самой очень пригодились. Кстати, и первенца своего она ожидаемо назвала в итоге совершенно другим именем.

Миранда не завидовала, а искренне радовалась за подругу. Ходила в отведки, дарила погремушки и красивые книжки со стихами и сказками. Несколько детских теплых костюмчиков привез как-то в подарок Лениным детям Костик из очередных гастролей. Миранда его об этом не просила. Но он сказал, что была возможность приобрести, и, раз своих детей нет, так хоть племяннице, его сестра Катя к тому времени уже обзавелась девочкой, и Лениным мальчишкам что-то привез. Лена тогда была в восторге, расцеловала Костика в обе щёки, за что Фёдор Игнатьич чуть не проделал в спине Костика две дыры своим прожигающим взглядом и попросил Миранду впредь держать своего мужа ближе к ноге.

– Фёдор Игнатьич, это вы сейчас лайку свою дрессируете, она у вас на команду «К ноге!» реагирует послушно, а с Костей такой способ результативным не будет, –объясняла Миранда в ответ своему бывшему директору, а ныне мужу ближайшей подруги. – Он из диких пород. Дрессуре не поддаётся.

Несмотря на прошедшие годы, Фёдор Игнатьич всё еще ревновал Лену к привлекательным музыкантам, актерам и другим деятелям искусств. Ему всё реже удавалось бегать по утрам и поддерживать хорошую физическую форму, лысину на макушке тоже с трудом удавалось прикрывать куцей, но длинной прядью волос. Лена всё уговаривала мужа открыть лысую макушку и не стесняться этого, убеждала его, что она и таким его любит, но Фёдор Игнатьич стоял на своём, потел очками и старательно зачёсывал волосы – хотел выглядеть моложе рядом с красавицей женой, которую две беременности и роды не испортили, а сделали только краше.

Такому её преображению способствовала работа в театре и постоянное общение со множеством мужчин. Лена на полставки работала в филармонии – вела концерты. И по долгу службы часто встречалась с Костиком. Можно сказать, приглядывала за ним, всё потом докладывала Миранде и удивлялась её стойкости и невозмутимости.

А Миранда сейчас уже выбралась из ванной, сидела на диване с полотенцем на волосах и удивлялась собственной безропотности и нерешительности, но радовалась тому обстоятельству, что вскоре сможет вернуть себе свою девичью фамилию и официально снова стать Васнецовой. Как автору, ей удалось сохранить сочетание «Миранда Васнецова», и её это очень радовало. А в повседневной жизни она стала Павловой, и даже не заметила, как сильно изменилась консистенция её существования, как выразился однажды один профессор, навестивший Костика у них дома и рассуждающий о влиянии имен, фамилий и отчеств на судьбу человека, на его повседневные характеристики. Миранде тогда сам этот профессор показался чудаковатым, но размышления его – интересными. Тогда она впервые задумалась о том, что напрасно взяла фамилию мужа. Теперь же ей предоставлялась возможность эту оплошность исправить.

Размышляя обо всём этом, Миранда вспомнила о Гансе и о том, что оставила его размышляющим, нравится ли ему жить. Не снимая полотенца с головы, она поспешила за печатную машинку.

«Пришлось честно себе признаться, что ТАК ему жить не нравится. То есть Ганс ставил условия невидимому богу, мол, вот такой я подаренную тобой жизнь люблю, а вот такой нет, и ты либо верни мне прежнюю, либо не жди, что я буду в восторге от этой.

– И зря Норма велела мне не роптать, – бубнил себе под нос Ганс. – Почему, собственно, я не могу роптать? Почему должен принимать это? Вот Ветка радуется этой странной жизни. Улыбаться не умеет, хотя она еще ребенок, но радуется. Так ведь у нее ноги и руки послушные. Будь у меня послушные, я бы тоже...

Гансу очень захотелось вспомнить, умел ли он с благодарностью принимать свою жизнь раньше, в той ее части, которая осталась за плотным пологом невыносимой боли и унижения. Но он не мог вспомнить.

Он смотрел на два грязных колеса, на свои руки, и ощущал, как у него в голове скрипят шестерёнки: уже видят будущее средство передвижения.

Через два месяца стараний и неудачных попыток он всё же смог сделать что-то вроде табурета на колесах, с невысокой спинкой и подлокотниками, которые защищали одежду от грязи с колес.

Пришлось просить соседа сколотить из досок и прибить к порогу специальный спуск с двумя перилами, чтобы Ганс мог выезжать из дома. На улице была холодная зима, и выезжать было особо некуда, но Ганс приловчился счищать снег лопатой и расчищать и порог, и спуск свой, и двор. Хоть какую-то помощь оказать Норме, а не быть просто нахлебником в ее доме – вот, чего хотелось Гансу.

Зима была трудной, но теперь Ганс мог многое делать в дому. Помогал Норме со стиркой. Придумал для себя, действительно, хитрые приспособления, чтобы справлять нужду и не пачкать всё вокруг. Норма смотрела на него с уважением и хитринкой. Норовила налить супа побольше, отрезать больший кусок хлеба. Ганс не противился. Он ощущал, как силы к нему возвращаются, а телу нужно питание.»

Полотенце упало с головы Миранды и осталось, влажное, лежать на полу.

«Когда в воздухе запахло талым снегом, и по утрам можно было оглохнуть от проснувшихся в лесу птиц, Ганс ощутил, как вместе со снегом, что-то неминуемо тает у него за грудиной. Он стал мягче, чаще смеялся, сам стал шутить. Попытался всё-таки научить Ветку улыбаться – но не движением рта, а шутками. И у него получилось. Однажды Ветка даже рассмеялась. Сама испугалась и поперхнулась своим смехом. Закрыла рот грязными ладошками, выпучила глаза. Потом попробовала посмеяться еще раз – получился только кашель. Понадобилось несколько дней и много шуток Ганса, чтобы Ветка рассмеялась снова, почувствовала, как это приятно и забрала себе эту способность навсегда.

Смех девочки стал раздаваться и в доме, и во дворе всё чаще. Свенд, новый друг Ветки, всё чаще наведывался к ним и радостно смеялся с ней вместе – уже без шуток: дети просто радовались зеленеющим деревьям, случайному угощению, присевшей полакомиться крошками птице, просто друг другу.

Во взгляде Нормы появилась теплота. Именно так она теперь смотрела на девочку, меньше бранила её, помогла сшить новое платье и даже сделала для девочки бусы из чешуек сосновых шишек.

Ганс, узнав, что на краю селения есть кузница, упросил Норму помочь ему добраться туда, как только дороги просохли, и по ним стало возможным проехать на четырехколесном табурете, который смастерил для себя Ганс.

Дорога заняла у них два часа. Норма очень устала и чертыхалась всю вторую половину пути. Ганс, сцепив зубы, крутил колеса по еще плохо утрамбованной дороге и молча слушал нарекания Нормы. Ветка и Свенд помогали, как могли, и тоже старательно молчали, зная, что сердитой Норме лучше не перечить.

Стоило Гансу попасть в кузницу, как он ощутил жар в груди и в руках. Его тело моментально вспомнило все действия, которых требовало кузнечное дело. Для Ганса стало очевидным, что он кузнец. Но ни в этой кузнице. Он будто видел перед своими глазами другую кузницу, в которой всё располагалось иначе – в деталях: где и какие инструменты лежат, какие заготовки, какой металл, где висит рабочая одежда.

Местный кузнец сначала с недоверием и неодобрением отнесся к вторжению. Он был наслышан о постояльце Нормы, по-человечески сочувствовал бедолаге, но помощи не предлагал, считая, что каждый человек сам должен нести свой крест. Сейчас же перед ним был человек, который имел отношение к его делу, и который очень хотел вернуть себе в руки ремесло. Кузнец дал себе время подумать и позволил Гансу показать, что он умеет. Места в кузнице было мало, чтобы Ганс мог на своём табурете действовать так ловко, как ему хотелось бы. Дважды он чуть не свалился со своего «трона», как он называл его в шутку. Но проявить себя он всё же смог, выковав небольшой клинок ножа. Кузнец осмотрел работу.

– Видно, что ты мастер своего дела, – сказал он Гансу. – Как, говоришь, тебя зовут?

– Ганс.

– И чьих ты будешь?

– Не знаю. Я не помню, кем я был и где жил раньше, но вот увидел твою кузницу и вспомнил своё дело, – смотрел горящими глазами на инструменты Ганс.

– Меня все зовут Олаф-кузнец, – представился хозяин кузни. – Помощники мне не нужны. Я сам справляюсь, и два сына мне помогают. Но я вижу, что ты в беде. А отец учил меня, что всяк обратившемуся за, действительно, нужной ему помощью надо помочь. Привозить тебя каждый день туда и обратно старая Норма с этими детьми не сможет. Я предоставлю тебе угол в доме, расчищу здесь место и буду давать тебе для выполнения какую-то часть работы. Извини, хозяйничать у себя не дам. Если сможешь быть простым подмастерьем, живи, работай, будет тебе еда, ночлег, справим тебе вместо этого табурета что получше, одежду подберем. Может, вспомнишь, где твой дом и кто ты такой, тогда сможем помочь тебе вернуться домой. Если согласен на мои условия – оставайся.

Ганс старался не смотреть на Норму, Ветку и Свенда, стоящих в дверях и молчаливо наблюдающих за двумя мужчинами в горячей кузнице. Ганс почти ощущал одобряющий взгляд Нормы и встревоженный, метущийся взгляд Ветки.

– Норме и детям можно будет здесь меня навещать? – спросил Ганс у Олафа.

– Конечно, – усмехнулся тот. – Можешь подарить сделанный клинок мальчишке. Я приделаю к нему рукоять. Мальцу он будет в самый раз.

Свенд от радости заерзал на месте.

– Конечно, я рад и благодарен тебе, Олаф-кузнец, за твою доброту. И сделаю всё, чтобы быть тебе здесь полезным, – сказал Ганс, стараясь, чтобы никто не заметил выступивших от жара слез в его глазах.

Попрощавшись с Нормой, Веткой и Свендом, Ганс остаток дня провёл в кузнице. Познакомился с сыновьями Олафа: уже юношей Йенсом и еще мальчишкой, чуть старше Свенда – Тью. Жену Олафа, Анезку, он увидел только перед тем, как поужинать и устроиться на ночлег, и толком не успел рассмотреть.

Спал первую ночь в доме Олафа тревожно. Боялся свалиться с узкой лавки, запутаться в тряпках, провонять на весь дом. Под утро провалился в глубокий сон. Приснилась ему уже знакомая по снам молодая женщина с пшеничными волосами. Гладила Ганса по голове, лежащей на её коленях на мягкой юбке, и пела красивую песню.

Проснувшись, Ганс понял, что песню эту поёт красивый женский голос. Обладательницей голоса оказалась жена Олафа Анезка, только волосы у неё были темные, черты лица неправильные, но приятные, улыбка мягкой.

Так началось первое утро новой жизни Ганса.

К появлению чужого человека в доме Анезка отнеслась легко. Сама она была из большой семьи, в свое время долго ухаживала за лежачей бабушкой. По характеру оказалась доброй, смешливой, отзывчивой женщиной. Несмотря на то, что красотой не блистала, Олаф ревновал ее и держал в строгости, но Ганса пустил в дом легко, понимая, что угрозы для супружеской верности он не представляет. А Анезка очень обрадовалась знакомству с Веткой. Давно сама мечтала о дочке, была рада узнать, что Ветка будет забегать проведать Ганса.

В первый день он весь погрузился в работу кузницы, даже на обед отказался идти. Сказал, что не голоден, хоть в желудке урчало. Но очень хотел побыть один среди невыносимого жара от печи, с инструментами, с заготовками, с выкованными подвесками. Воздух обжигал гортань, а Ганс радовался, как ребенок.

Тью все равно принес Гансу краюху хлеба и кувшин молока. Подождал, пока Ганс пообедает, забрал кувшин и убежал в дом. Помощник в кузнице из него пока был небольшой. Олаф берег младшего сына, отпускал поиграть с ребятишками, помочь матери по хозяйству. И на самом деле был рад, что у него появился взрослый, сильный, знающий свое дело, но не гонорливый помощник.

Ганс в конце дня едва держался на своем расшатавшемся от активных передвижений табурете. Олаф расширил лавку, отведенную Гансу для ночлега. Обещал завтра же начать мастерить более подходящее средство передвижения.

Но на обсуждение конструкции и создание макета ушло несколько недель. Потом еще несколько непростых дней на реализацию спроектированного. Первый вариант оказался непригодным из-за угла между спинкой и сиденьем. И подставка под ноги только на ровных поверхностях позволяла конструкции свободно ездить, но при малейшем же пороге застревала. Пришлось переделывать. И спустя два месяца после того, как Ганс поселился у Олафа, он стал перемещаться на «царском троне», как прозвали конструкцию с колесами, спинкой, откидными подлокотниками и подставкой для ног в семье Олафа.