Через тернии к слову

– Ветка, девочка, разве я вам нужен? Я жил у Нормы, в её и без того тесном домишке. Я живу сейчас здесь в семье людей, которые только по доброте своего сердца дали мне кров, временный приют. Я ведь не могу жить у них вечно. Я вспомнил жену. Может, у меня есть и другие родные. Родители, братья, сестры. Возможно, у меня есть семья, которой я буду нужен, несмотря на то, что не могу ходить. У меня есть ребенок. Я думаю, что смогу сделать многое, чтобы не быть для своей семьи обузой. Олаф смастерил для меня этот трон, я научился со многим справляться сам. Я смогу работать и обеспечивать свою семью. Жить с родными.

– Ты же их не помнишь, – почти плакала Ветка.

– Не помню. Но надеюсь, что они есть. Ты так тяжело ухаживала за мной, а сейчас ты играешь с детьми. У тебя появилось детство. Это очень хорошо. Когда я уеду, ты будешь дальше жить свою трудную, но радостную жизнь здесь и скоро забудешь про меня.

– Как я забуду про тебя? – почти закричала Ветка. – Ты же научил меня смеяться! Ты был в бреду, я мыла твоё тело. Я впервые увидела голое мужское тело. Норма мне всё объяснила. Про вас, про мужчин. Когда я мыла тебя, я гладила твои сильные руки, плечи, волосы на груди, твой живот. Он у тебя такой твёрдый. У Свенда он мягкий, похож на мой, а у тебя твёрдый. От тебя шёл ужасный запах. Я думала, что ты умираешь. Но ты остался жить. И ты принес мне радость. Никто не хотел играть со мной. Раньше. Но потом я искала колеса для тебя и познакомилась со Свендом. Он хотел тебя увидеть. Он подружился со мной, чтобы увидеть тебя. Ты пришёл в кузницу. И теперь со мной дружит Тью. А Анезка угощает нас пирогами. Раньше никто в селении не угощал нас пирогами. Если ты уедешь, мы опять останемся одни! – не могла сдержать рыданий Ветка. – Никто опять не будет играть со мной. Никто не будет кормить меня вкусными пирогами!

Ганс смотрел на Ветку, открыв рот от удивления и беспомощности. Он не знал, что сказать и как утешить девочку.

– Иди ко мне, – протянул он к ней руку.

Она подошла, всё ещё сильно всхлипывая от рыданий. Ганс убрал приспособление, помогающее ему оставаться сухим в области паха. Посадил Ветку себе на руки и просто обнял её. Она обхватила его двумя руками за шею и расплакалась ещё сильнее. Ганс гладил её по голове и спине, повторял только: «Шшшшшш-шшшшшш» и чувствовал, как её слёзы щекочут его шею.

Потом в кузницу пришла Анезка.

– Почему она плачет? – тихо спросила она Ганса.

– Она почему-то решила, что вы общаетесь с ней и Нормой только из-за меня, – ответил Ганс, продолжая гладить уже почти успокоившуюся Ветку. – Она боится, что, когда я уеду, с ними снова престанут общаться.

Анезка невольно прикрыла рот ладонью и с жалостью посмотрела на вздрагивающую спину девочки. Потом подошла к ней ближе, положила руку на голову Ветке, погладила её по волосам.

– Посмотри на меня, Веточка, – попросила Анезка.

Ветка сильнее прижалась к Гансу и снова затряслась плечами.

– Послушай меня, – продолжала гладить её по волосам Анезка, – ты зря волнуешься. Мы с тобой теперь друзья. И я, и Тью. Я не могу тебе обещать, что Тью женится на тебе, и вы будете жить в нашем доме. Вы еще дети. И когда вы вырастите, вы можете решить всё иначе. Но ты всегда можешь прийти ко мне. Сама или с Нормой. Мы неправильно раньше вели себя с вами. Но теперь всё иначе. И мы с Олафом, и все в нашем селении, почти все, теперь относятся к вам очень хорошо. И нам даже стыдно, что раньше кто-то из наших обижал вас.

Ветка оторвалась от плеча Ганса, с надеждой посмотрела на Анезку и спросила:

– Правда?

– За всех других людей я говорить не могу, но за себя говорю тебе точно. Разреши мне быть твоим другом?

– Разрешаю, – еще расстроенная, но уже обрадованная ответила Ветка.

– Идём со мной, – протянула ей руку Анезка. – Гансу надо работать, а мне перебирать крупы. Поможешь мне?

– Конечно! – обрадовалась Ветка и спрыгнула с колен Ганса.

– Я напекла лепёшек. Отнесешь несколько Норме?

– Конечно, – улыбалась Ветка. – А Гансу можно принести лепешку?

– И чашку молока, – предложила Анезка. – Ты заметила, что Ганс любит молоко?

– Так кто же его не любит? – удивилась Ветка.

– У меня есть кузен, который просто ненавидит молоко, – округлила глаза Анезка, сообщая об удивительной вещи.

Она сделала это так смешно, что Ганс усмехнулся. Ветка тоже стала улыбаться.

– Ганс, может, ты пообедаешь в доме? – спросила его Анезка.

– Нет, спасибо, Анезка, – ответил он. – Я буду рад чашке молока и лепешке. И лучше пообедаю здесь, как обычно.

– Я принесу тебе, – пообещала Ветка, и снова обняла Ганса, только теперь радостно, хоть и со слезами.

– Чего ты плачешь? – гладил её по спине Ганс.

– Они больше не будут звать нас проклятыми ведьмами, – горячо шептала Гансу в ухо Ветка. – Больше не будут. Не будут.

– Идём, Ветка, – ласково позвала её Анезка.

И они ушли в дом вместе. Ганс остался наедине со своими мыслями и ощутил, как из глаз его полились невольные слёзы. Он подумал о том, что ему пришлось сломать позвоночник, оказаться на улице и почти умереть, чтобы жители селения перестали считать двух несчастных и одиноких, но бесконечно добрых и заботливых женщин, вернее, старуху и совсем девочку, ведьмами. Какая большая, несоразмерная цена за то, чтобы открыть горстке людей глаза на правду, которую они просто не хотели видеть.»

Глава 8.

Миранда ругала себя в такие минуты. Была собой недовольна. Очень не любила, что окружающая её жизнь так беспардонно протискивалась в её тексты, но ей очень хотелось извиниться перед одним человеком, и она готовилась это сделать.

Когда они с Костиком переехали в эту квартиру жить, к ним сразу стали наведываться соседи, в основном, подруги умершей Костиковой бабушки, прежней хозяйки квартиры. Все хотели познакомиться с парой молодожёнов. И почему-то почти каждый приходящий упоминал «старую Римму», с которой лучше не водиться, обязательно здороваться, быть вежливыми, но самим не заговаривать и всячески обходить её стороной. Считалось, что у старушки «дурной глаз» и «чёрные мысли», к которым ещё прилагалась способность вредить окружающим. Почему-то все беды проживающих в пятиэтажном доме граждан обязательно связывали с тем, что пострадавший накануне встретился или, что ещё хуже, говорил со «старой Риммой», и после этого поплатился. Миранда, первый раз увидев старушку, даже попыталась мимикрировать под ствол дерева, у неё ничего не получилось. Рассказы эти не очень-то её напугали, она даже улыбалась наивности жильцов дома, но, встретив странного и отталкивающего вида престарелую женщину, невольно поёжилось. Было что-то во внешности «старой Риммы», что вызывало неприятие. Потом Миранда выяснила, что это кифоз, называемый в простонародье горбом, возникший у Риимы, когда та была ещё ребенком, после того, как она переболела рахитом. А потом к нему добавился еще и туберкулёзный спондилит. Родственники бедного ребенка любовью и лаской не баловали, дети окружали жестокие, поэтому изначально миловидные черты лица со временем застыли в гримасе настороженности и затаенного гнева. Жила Римма тяжело, пережила войну и послевоенный голод, работала в канцеляриях, помогала более успешным сестрам нянчить детей. Один из племянников женился на красавице девушке с таким же именем, как у тёти. Так и стали их звать: молодая и старая Римма. Родные к старушке приезжали не часто, больше она к ним уезжала то на месяц, а то и на два. Однажды уехала и не было видно её полгода. Все уже решили, что она умерла, и ждали, когда появятся наследники квартиры. Но появилась сама Римма с племянником в инвалидной коляске. Он пострадал на стройке, переломал руки, ноги и позвоночник. Жена, та самая красавица «молодая Римма», уехала к родителям в другой город и детей с собой забрала. Никто её не осуждал. В скукоженном подобии человека в инвалидном кресле с трудом можно было узнать некогда статного хоккеиста и весельчака Гришу. Комнату в общежитии, которую они занимали, пришлось освободить. Сестра «старой Риммы» к тому времени умерла, муж справиться с горем, обрушившимся на сына, не мог. «Старая Римма» забрала племянника к себе. На дворе тогда стояла ранняя весна. Всем соседям было очень интересно, как складывается жизнь в 38 квартире, и через несколько недель, когда на улице устоялась теплая погода, все очень удивились. Но больше всех дядя Вася, живущий в 37 квартире. Именно к нему постучалась «старая Римма» и попросила помочь выкатить Гришу на улицу – на прогулку. Он без обиняков помог преодолеть трудных семь ступеней. Она коротко поблагодарила, но предупредила, что ей понадобится помощь, чтобы по этим же ступеням поднять коляску. Все соседи только с интересом смотрели на них и не решались ни заговорить с ней, ни обсуждать между собою. Через несколько дней «старая Римма» снова постучалась к дяде Васе с той же просьбой. Потом еще раз и ещё раз. Мужчины, проживающие в подъезде, посовещались и сколотили из досок съемный пандус, который грузчик Илья называл рампой. Он то и подсказал конструкцию рампы, которой пользовались у него на работе при погрузке и отгрузке строительных материалов.

Затем мужчины своими силами залатали выбоины в тротуарах и проезжей части вокруг дома, чтобы «старая Римма» могла не стоять на одном месте, а катить в инвалидной коляске Гришу, гулять хотя бы вокруг дома. Гриша общался с мужчинами, а женщины потихоньку стали лучше узнавать Римму. И отношение к ней очень изменилось. Когда однажды Гриша напился с мужиками, то гнев старой женщины заставил всех жильцов вспомнить свои прежние опасения в отношении внушающей страх соседки. Распивать пиво с Гришей прекратили. Женщины в этом вопросе «старую Римму» очень поддержали, что сделало их ещё ближе.

Миранда успела пожить года два в одном доме со «старой Риммой» и пропитаться тем же предубеждением к ней, с которым жили остальные. И потом, и теперь ей за это было почему-то стыдно. Наверное, потому, что за те два года она успела насочинять внутри себя массу историй жизни зловредной старухи – одну другой страшнее. А она оказалась добрым, отзывчивым, трудолюбивым человеком с очень сильным характером, не терпящим жалости, но не рассчитывающим на участие. Ей пришлось переломить себя, чтобы попросить о помощи. До конца бояться её не перестали, но уважать стойкость характера и доброту сердца научились.

И сейчас Миранда раздумывала, боялась предположить, станет Норма слепком из того, что сама Миранда знает о «старой Римме» или сумеет рассказать свою, совсем другую историю. Гриша не был похож на Ганса. В реальной жизни прототип героя героем не был. Миранда предполагала, что виной тому отсутствие дела в руках человека. Ганс смог остаться кузнецом, а Гриша хоккеистом остаться не мог. И весельчаком, каким был раньше, тоже.

Раздумывая обо всем этом, она и сама не заметила, как снова оказалась за печатной машинкой.

« – Анезка, – обратился Ганс к хозяйке дома, когда вернулся вечером из кузницы, нарочно сделав это раньше других. – Расскажи мне… Я хочу понять. О чём говорила Ветка?

Анезка повернулась к Гансу, вытерла руки о фартук, перевела взгляд куда-то в пол, в дальний угол комнаты, вздохнула.

– Я не знаю, как и когда это началось. Я ведь не здесь родилась. Когда Олаф привёз меня в свой дом и познакомил с соседями, я долгое время ничего не знала о Норме. Её дом на окраине селения, она ходит в город с корзинами белья: относит постиранное и приносит грязное. У неё тяжелый взгляд, страшные от постоянной стирки руки, седые спутавшиеся волосы, выглядывающие из-под сползающего с головы выцветшего, как и её старческие глаза, платка. Она ходит, согнувшись под тяжестью корзины, которую носит на спине. Такой я однажды и увидела её у колодца. Она показалась мне просто старой и очень уставшей женщиной. Я поздоровалась с ней, возможно, несколько растерянно, потому что видела её впервые, она ответила мне настороженным и недоверчивым взглядом. Сказала: «И ты будь здорова, коль не шутишь». Я попыталась улыбнуться ей, но, наверное, у меня не очень получилось. Посмотрев на меня, она хмыкнула и пошла дальше со своей тяжеленной корзиной, неприятный запах из которой тянулся за ней шлейфом. Я рассказала Олафу об этой встрече. Он тут же разразился гневной отповедью в адрес Нормы, обозвал её старой никчемной старухой, гнойником на теле селения и просто ведьмой. Сказал, что когда-то она лечила животных, но однажды после её снадобий полег весь скот, и с тех пор селяне не могут простить её, винят в гибели скотины, проклинают и плюют ей в след. Запретил мне разговаривать с ней и даже здороваться. Когда появилась Ветка, все еще больше насторожились. Кто-то говорил, что видел, как старуха тащила на плече девочку, а пустую корзину волокла по земле. Ветка была лет трёх-четырёх, но не могла ходить и почти не говорила. Нашлись любопытные, которые нашли массу дел в том конце селения и частенько прохаживались мимо, интересуясь тем, что происходит во дворе старухи. Увидев старого Торстена, мясника, высокого, толстого, бородатого мужчину, маленькая Ветка стала кричать, как сумасшедшая, и тыкать пальчиком в сторону заглянувшего бородача, потом уползла в дом и выползла с кружкой воды, встала на ноги, держась за перила, и выплеснула воду в сторону Торстена. Тот только рассмеялся, чем напугал девочку еще больше. Она закричала громче прежнего, на её крик вышла Норма, но Торстен к этому времени успел уйти. По дороге домой он споткнулся, сломал ногу и два года не мог ходить. Все решили, что это маленькая Ветка выплеснула заговоренную воду в его сторону, и тем самым довела здорового мужчину до перелома. Были и еще какие-то истории. Я всего не помню. Мы живем далеко. В город ездим другой дорогой. Мимо дома Нормы проходим или проезжаем очень редко. Вот так.

Ганс слушал Анезку очень внимательно. После того, как она замолчала и пожала плечами, посмотрев на Ганса, он решила спросить:

– Что же изменилось?

– Появился ты, – ответила Анезка, улыбнувшись. – Тебя принесли солдаты. Ну, или какие-то люди в форме. Было видно, что ты избит и серьезно ранен. Несколько дней Норма не ходила в город. Послала вместо себя Ветку. Той пришлось бегать в город несколько раз, потому что она не могла нести заполненную бельем корзину. А потом вместе с Нормой не показывалась из дома. Все в селении гадали, что же там творится в доме «старой ведьмы». Домыслов ходило много. Кто-то даже думал, что они тебя съели. Или ты умер, они расчленили тебя и похоронили по кускам в лесу, совершив какой-то свой страшный обряд. Но когда ты появился живой на крыльце дома Нормы, а потом снова и снова, кто-то предположил, что Норма, когда-то лечившая животных, просто смогла выходить маленькую Ветку, а теперь и тебя. Что она спасла уже две жизни. Что такой человек не мог навредить животным, которых она лечила. Просто в селение пришла болезнь, которая погубила весь скот, и даже снадобья Нормы уже не могли спасти животных. А тебя и девочку она спасла. И мы все ждали, что же будет дальше. Поэтому, когда вы пришли в кузницу, мы очень обрадовались, что станем первыми, кто узнает, что же произошло. Мы с Олафом, как почти все в нашем селении, почувствовали вину перед Нормой. И именно поэтому мы были так рады оказать тебе и ей помощь. Та история с погибшим скотом произошла, когда Олаф еще даже не родился. Он жил здесь всю жизнь с презрением и даже ненавистью к Норме, а она никуда не ушла и столько лет жила здесь, мирилась с ненавистью односельчан и спасала погибающих людей. Она ведь очень старая женщина, и она столько вынесла. Я очень рада, что её последние годы будут другими. Даже после того, как ты уедешь отсюда.

– Я мешаю вам, Анезка?

– Нет, что ты! Мы очень рады, что можем что-то сделать для тебя. Но я понимаю, как важно быть со своей семьей.

– Спасибо, – сказал Ганс и положил ладонь на руку Анезки.

В этот момент в дом вошёл Йенс, увидел это, с осуждением посмотрел на мать и со злостью – на Ганса.

– Я рассказывала Гансу про Норму, – поспешила выдернуть свою руку из-под ладони Ганса Анезка.

Йенс прошел мимо. Было видно, что он ей не поверил. Потом в дом пришли Олаф и Тью. Все садились за стол ужинать. Йенс оставался хмурым и старался не смотреть ни на мать, ни на Ганса.

– Я рассказывала Гансу про Норму, – сказала Анезка Олафу. – Про то, как в селении погиб весь скот, и её обвинили в этом. Как появилась Ветка и выплеснула воду в сторону Торстена, тот сломал ногу, и все посчитали девочку ведьмой…

– Да он всегда ходит, ногу за ногу цепляя, – махнул рукой Олаф. – Наш Йенс, когда был маленьким, тоже всегда плакал, когда Торстен к нему подходил, особенно если тот свой фартук снимать забывал, так и расхаживал весь в крови, детей пугал.

– Ничего я не плакал, – пробурчал Йенс.

– Плакал, да ещё как! – рассмеялся Олаф.

– Он маму за руку держал, – зло выкрикнул в лицо Олафа Йенс, кивнув в сторону Ганса, – а ты веселишься! Отберет у тебя жену – пойдешь вместо него к Норме-кошмарнице жить!

– А ну, придержи язык! – грозно навис над сыном Олаф. – Уважай свою мать. Сегодня ты ужинать не будешь. Это тебе наказание за твой поганый язык. Иди наруби дров. Руби до тех пор, пока рубаха на тебе не станет мокрой. Пусть вместе с потом из тебя выйдет вся дурь. А мать тебе заварит отвар, крепкий и горький, чтобы горечь от твоих слов скрипела у тебя во рту столько, сколько нужно, чтобы ты пожалел о своих словах.

– Олаф, не надо, – осторожно взяла за предплечье мужа Анезка.

– Надо! – все ещё грозно сказал Олаф, глядя на старшего сына в упор.

Тот взгляда не отвёл.

– Я всегда уважал своих родителей, – сказал Олаф. – Я верил их словам. Они сказали, что Норма кошмарница-ведьма – я верил. У меня не было причин сомневаться. Белое приняли за черное, и человек под покровом этой черноты прожил в этом селении полвека, если не больше. Этот пример многому меня научил, сын. В первую очередь тому, что человек способен ошибаться. И судить другого слишком скоро не нужно – можно обмануться. Но и слишком наивным быть нельзя. Тью, выйди пока. Задай птицам корма.

Тью, всё это время перепуганно смотревший то на отца, то на мать, то на Йенса, то на Ганса и ничего не понимающий, очень не хотел уходить, но не повиноваться отцу не мог. Со всех ног выбежал из дома.

Когда дверь за ним закрылась, Олаф продолжил:

– Ганс, объясни мне и Йенсу, почему ты держал за руку мою жену.

– Я рассказывала ему про Норму… – поспешила всё объяснить Анезка.

– Сейчас я спрашиваю Ганса, – резко остановил её Олаф. – Ганс?

– Анезка, действительно, рассказывала мне про Норму, – усталым голосом начал Ганс. – И про то, почему вы приняли меня у себя. И я подумал, что вы хотите, чтобы я поскорее ушел. Подумал, что мешаю вам. Сказал об этом Анезке. Она попыталась успокоить меня. Говорила, что вы рады помочь. И еще она сказала, что понимает, насколько важно для человека быть со своей семьей. Я поблагодарил её. И положил свою руку ей на руку. Но я вижу, что тебе, Йенс, тяжело мириться с тем, что я живу у вас в доме. Я обещаю тебе, что как только вспомню, где мой дом, то тут же попрошу меня туда отвезти. И если там мне еще есть место, то ты меня больше не увидишь. Если только не захочешь сам снова встретиться со мною.

Йенс виновато посмотрел на мать, расплакался и выбежал из дома. Анезка поспешила за ним.

– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал Ганс.

– Ничего, мальчишке пора взрослеть, – похлопал Ганса по плечу Олаф. – Он всё еще хочет материнской ласки, хочет, чтобы я играл с ним в игры, как прежде, но ему пора становиться мужчиной. А ты, Ганс, жены моей больше не касайся. Я хоть и знаю, что ты дырявый кувшин, но руки свои не распускай. Не обижай меня.

– Прости, Олаф. Я совершил ошибку, – серьезно сказал Ганс.

– Мы все ошибаемся. Все не без греха. Но настоящий грешник тот, кто раз за разом повторяет свои ошибки. Не повторяйся! – в голосе Олафа слышалась угроза.

– Не буду, – пообещал Ганс и ощутил, как заныло у него за грудиной, как сильно он хочет вспомнить дом, семью, родных, как сильно хочет вернуться к себе домой, а не жить среди людей, к которым нельзя даже прикоснуться.

Гансу очень захотелось навестить Ветку и Норму, положить ладонь на обшарпанные и воспаленные руки Нормы, расцеловать их и благодарить, благодарить, благодарить. А потом посадить себе на колени Ветку и обнять её до хруста в костях, обнять и держать так до тех пор, пока память не вернёт ему всех его близких.»

Миранда допечатала последние слова и ощутила, что ей не хватает воздуха. Оперлась локтями на стол, ладонями закрыла лицо, почувствовала усталость.

Вынула лист, пронумеровала отпечатанное, сложила стопкой, перевернула. Прошла в прихожую, переобулась, вышла из квартиры, заперла дверь и спустилась вниз, вышла из подъезда.

На улице был поздний вечер. Ветер шевелил листву деревьев. Фонари освещали тротуары и проезжую часть. В беседке сидела молодежь. Кто-то играл на гитаре. Несколько человек курили. Миранда видела струйки дыма. Слышала смех и не очень красивый, но громкий голос поющего. Звучащей песни она не знала. Проходить мимо беседки ей не хотелось. Она направилась в противоположную сторону. И пошла просто гулять.

По пути ей встречались люди, выгуливающие собак. Несколько запозднившихся парочек. На автобусной остановке спал мужчина, поджав колени к груди. Миранда подошла к нему поближе, ощутила характерный запах перегара и спокойно пошла дальше. Недалеко было озеро. Но в темноте гулять вдоль озера Миранда не решилась бы, поэтому она пошла просто по тротуару, ориентируясь на горящие фонари. В голове нарисовала себе маршрут, опоясывающий несколько кварталов, и просто бродила, глубоко дышала, наслаждалась уже прохладным свежим воздухом, тишиной засыпающего города, красотой наступающей осени.

Гуляла около часа. Домой вернулась с ощущением легкости в голове и усталости в ногах. Словила себя на каком-то неприятном привкусе во рту, почистила зубы, ополоснула ноги, переоделась в ночное, расстелила постель, легла головой на одну подушку, а вторую прижала к себе, будто обнимая. Вспомнила, как последний раз засыпала в этой постели с Костиком, тоже вот так его обнимая со спины, заплакала, а потом незаметно для себя уснула.

Глава 9.

Проснулась Миранда на удивление легко. Потом ей понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, какой сегодня день недели и какое число.

– Вчера была суббота, пятое сентября. Значит, сегодня воскресенье шестого, – произнесла Миранда вслух, а потом запела:

– «Что день грядущий мне готовит?.. Его мой взор напрасно ловит: В глубокой мгле таится он!*».

* Слова из арии Ленского из оперы П.И.Чайковского «Евгений Онегин»

Миранда откинула одеяло.

– И никто не сообщит тебе, что ты фальшивишь, – похвасталась она сама себе, пританцовывая и пытаясь попасть ногами в тапки. Потом резко остановилась и, глядя в окно, произнесла:

– А, может, помириться с Костиком? Уговорить его не разводиться? Будет и дальше уезжать на свои гастроли, а я здесь спокойно печатать. У родителей такой свободы уже не будет. А Костика можно и потерпеть. На время его присутствия дома делать себе перерывы в работе и добросовестно изображать жену. Но…. Как сказала бы сейчас моя любимая Калымакина: «Не обманывай себя, Васнецова. Нет у тебя таких способностей!». И была бы права.

Миранда сходила в ванную комнату почистить зубы и умыться, затем на кухне заварила себе кофе, не спеша выпила его, глядя в окно и думая о том, какая прекрасная сейчас стоит на дворе осень: теплая, щедрая, мягкая, уютная очень.

Допив кофе и сполоснув чашку, Миранда прошла за стол, села за печатную машинку и перепечатала для Лены окончание пьесы. Потом позвонила подруге.

– Алле, – раздался в трубке детский голос.

– Здравствуйте. Игорёк, это ты? – спросила Миранда.

– Да, – ответил детский голос.

– А маму можешь позвать к телефону?

– Могу.

– Так позови. Скажи, что тётя Миранда звонит.

– Ма-ма! – чуть не оглушил своим писклявым голосом орущий в трубку Игорёк. – Тебя тётя Миланда плосит.

– Скажи, что я ногти накрашу и ей перезвоню, – издалека донёсся голос Лены.

– Халасо, – снова заговорил Игорёк в трубку. – Мама ногти класит. Потом пелезванит.

– Спасибо. А как тебе школа, Игорёк? – спросила Миранда.

– Нолмально, – протянул мальчик.