Через тернии к слову

Свенд и Ветка тоже были в восторге и даже просили дать им проехать на троне, за что Норма грозно на них посмотрела и одним взглядом отбила желание претендовать на трон даже временно.

– Не накличь на себя беду, – строго сказала она горящему желанием опробовать трон в движение Свенду. – Не насмотрелся на Ганса? Себе такое хочешь? Увечным завидовать грех.

Ганса больно кольнуло слово, которым Норма определила его, но он давно смирился с тем, что возврата к прежней жизни быть не может, действительность нужно принимать такой, какая она есть, и двигаться дальше: на троне, на табурете, ползком, но двигаться.

Прошло еще несколько месяцев. Ганс хорошо работал, хорошо питался, спокойно спал, частенько даже играл с детьми, Тью, Свендом и Веткой, в разные игры. Отвечая самому себе на сложный для него некогда вопрос, мог с чистой душой сказать, что ему нравится жить.

Однажды вечером, за ужином, вдруг вспомнил вкус ржаных лепешек, который отличался от тех, что пекла Анезка. Вспомнил руки молодой красивой женщины. Знающие грубую работу руки. Вспомнил имя.

Грета.

Жена.

Большой живот Греты под тканью нижней юбки и выбеленной мягкой тканью праздничного платья. Налитые груди жены и натянутую кожу большого живота. У него должен был родиться сын. Ганс ждал рождения сына и зачем-то пошел в город на площадь. На этом его воспоминания обрывались.

– Ты плачешь?-- спросила его обеспокоенная Анезка.

– Я вспомнил жену, – посмотрел он на хозяйку дома заплаканными глазами.

Сам он своих слез не ощущал.

– Она ждала ребёнка, когда я ушел, – сказал Ганс.

– Куда ушел? – спросил переставший есть Олаф.

– На площадь, – выдохнул Ганс.

– Зачем? – лицо Олафа стало серьезным.

– Я не помню, – честно ответил Ганс.

– Где твой дом, ты вспомнил?

– Еще нет.

Ужин доесть Ганс в тот день не смог. Все думал о жене и тогда еще не рожденном сыне. Старался вспомнить что-то еще. Ему приходили какие-то смутные образы, ничего четкого. Ночь Ганс спал беспокойно.

Проснулся уставшим, разбитым. Не хотел есть. Анезка заварила ему какой-то резко пахнущий отвар, настояла на том, чтобы Ганс его выпил. После отвара стало спокойнее и силы будто бы прибавились. Ганс смог работать, но был хмурым и задумчивым.

Прибежавшие Ветка и Свенд, узнав от Тью о том, что Ганс со вчерашнего вечера сам не свой, попытались разговорить его, но он лишь покраснел глазами, замотал головой и попросил сегодня не беспокоить его.

– Человеку сложно вспоминать прошлое, дорога к которому лежит через ров с обломками его жизни, – объясняла детям Анезка. – У него была семья, дом, кузница. Потом случилось что-то страшное. Что-то такое страшное, что его разум предпочел стереть это из памяти Ганса. Что-то на столько ужасное, что можно было стереть, только содрав все, что было с ним до этого ужаса. И теперь он пытается собрать осколки, не поранившись о них. Но осколки острые: пораниться легко, а собрать из них то, чем они были раньше, трудно.

– Как стекло! – обрадовался своей догадке Тью. – Я видел, как разбился красивый цветной витраж в церкви. Осколки были очень острые. Я даже порезал палец об один из них, но собрать их вместе было нельзя. Все осколки смели и выбросили в мусор.

– Неужели и прошлую жизнь Ганса смели в мусор? – расстроилась Ветка.

– Он вспомнил жену, – погладила девочку по голове Анезка. – Может, он вспомнит, где его дом. И мы отвезем его туда. И все снова станет хорошо.

– Столько времени прошло, – махнул рукой Свенд. – Его жена давно вышла замуж за другого. Женщине без мужа трудно.

– Трудно, - подтвердила Анезка. – Но не говори такого Гансу. Пусть надеется. Пуст верит, что она где-то его ждет. Каждому важно знать, где его дом.

– Я не знаю, где мой дом, – вдруг заявила Ветка. – И не хочу знать. Раз меня выбросили из него, как тот мусор, что остался от витража в церкви.

Анезка на какое-то мгновение стушевалась, не зная, что сказать девочке.

– Это неважно, – вдруг заявил Тью. – Скоро ты вырастешь. Скоро я вырасту. Женюсь на тебе. Ты будешь жить с нами. И это будет твой дом.

– Почему это ты женишься на ней? – рассердился Свенд.

– А ну перестаньте! – скомандовала Анезка, видя, что мальчики готовы начать драку. – Сначала вам нужно вырасти, а потом Ветка сама решит, за кого она выйдет замуж. Или Норма за нее решит.

– Норма? Почему? – расстроился Тью.

– Она сейчас Ветке вместо родителей, поэтому решать ей, за кого отдавать Ветку замуж.

– Но она же ей не родная! – заявил Тью.

– Она больше, чем родная, – тихо сказала Ветка. – Она спасла меня. Оставила жить. Оставила жить у себя. Мне пора домой. Нужно помочь Норме, а я тут с вами сижу болтаю. Я побежала.

И Ветка убежала со двора.

– Я с тобой! - крикнул ей и побежал следом Свенд.

Тью стоял, опустив руки и дрожа губами.

– Она вернется, – успокоила его Анезка. – Идем, испечем пирог, и кусок пирога отнесешь Ветке и Норме.

Тью с благодарностью посмотрел на мать, обнял ее и побежал в кузницу, спросить у отца, не нужна ли ему помощь, можно ли сейчас побыть с матерью и помочь ей.

Анезка смотрела на своего младшего сына и радовалась. За старшего болело сердце. Тому не хватало внимания отца. С приходом Ганса Олаф больше времени проводил с новым подмастерьем. Йенс ревновал, но не мог показать этого. Переживал, хмурил лоб, но молчал. Старался быть исполнительным и полезным. Быстро всему учился. Сердился и на отца, и на Ганса. Не разговаривал с последним. Анезка все это видела, говорила Олафу, но тот только махал рукой:

– Не выдумывай глупостей.

– Я не выдумываю. У меня сердце за сына болит, – говорила Анезка.

– Выпей отвара, – отвечал ей Олаф. – И не мешайся в наши мужские дела.»

Глава 7.

Миранда сидела за столом с пишущей машинкой, сидела в халате, с влажными волосами на голове, урчащим животом. Очнувшись, положила руку на живот.

– Нужно всё-таки что-то поесть.

Переоделась в домашнюю одежду, расчесала волосы, прошла на кухню. Нашла пачку макарон и консервы с говядиной. Сделала себе «Макароны по-флотски», сразу на три порции, чтобы не думать про ужин сегодня и про обед завтра. В тарелку накладывать макароны не стала, поставила на стол кастрюлю, и ела прямо из неё. Когда мама первый раз увидела, что Миранда так делает, ужаснулась. Миранда объяснила, что всё равно она одна дома, готовит только для себя – Костик тогда был в отъезде – так чего зря тарелки пачкать. Лариса Фёдоровна строго отчитала дочь за новую, по её мнению, вредную и некрасивую привычку, поэтому сейчас Миранда, вспомнив про это, радовалась, что сидит дома одна и никто её не воспитывает.

Она так задумалась, что не заметила, как съела половину приготовленного. Опомнившись, отставила кастрюлю. Помыла вилку. Обратила внимание на мусор на полу. Вспомнила, что уже видела следы пыли и мусора по всей квартире. Что-то внутри неё шевельнулось призывом навести порядок. Миранда прислушалась к себе: Ганс молчал, Ветка убежала к Норме и скрылась в дымке ненаписанных страниц, но с собой не звала, а вот Анезка смотрела на Миранду с укором. В ней сразу чувствовалась хорошая хозяйка.

Миранда же никогда себя хорошей хозяйкой не ощущала. В первые месяцы совместной, уже семейной жизни с Костей, наблюдала в себе стремление готовить и убирать, стирать и гладить, поддерживать порядок вещей в квартире. Пока Костик не уехал на первые гастроли без неё. Хотя нет, в первый его отъезд она ещё старалась и получала от этого удовольствие. Во второй наводила порядки по инерции, готовила мало. А где-то в пятый отъезд мужа навела порядок в квартире только к его приезду.

Сейчас она подумала о том, что перед своим окончательным отъездом сделает генеральную уборку, чтобы еще законный муж не имел к ней нареканий в этом вопросе, а сейчас протрет поверхности от пыли и подметет просто для себя. В чистом пространстве и думается лучше.

Уборка не заняла бы много времени, если бы Миранда не наткнулась на стопку открыток, присланных Костиком из поездок. Толстая стопка была перевязана красивой лентой. Последняя открытка была прислана года четыре назад или три. На каждой нежное послание. На двух языках: на русском и на языке той страны, из которой отправлялась открытка. Костик всегда находил кого-то, кто переводил ему на местный язык или даже диалект те ласковые слова, которые он хотел сказать в этот момент Миранде. Не будучи поэтом, Костик чаще всего использовал для этого строчки из уже написанных стихов. И это было красиво. Романтично. Трогательно. Костик сам любил пересматривать эти открытки, рассказывать, что это была за поездка, где он купил открытку, кто переводил ему стихи, кто помогал подходящие строчки найти. Любовался своим почерком. Почерк у Костика был прекрасным.

– У музыканта просто обязан быть красивый почерк, – заявлял Костик. – Ноты можно переписывать неряшливо, а письма и деловые бумаги вести исключительно аккуратно и даже изящно. Этому меня учила одна старенькая преподавательница. Она утверждала, что в годы её юности по почерку всегда могла определить род занятий человека, а потом уже и его характер. И сама она была характерная дама. Как она выжила при советской власти со своими аристократическими реверансами, витиеватыми словесными оборотами и кружевными перчатками, ума не приложу, но я перед ней всегда трепетал.

Миранда этим открыткам радовалась, но воспринимал их как произведения искусства: ими должно было восхищаться и даже демонстрировать общественности, а не хранить у сердца. Это только на публику всё было романтично, а на деле порой выглядело комично.

– Вот эту открытку, с Эйфелевой башней, – рассказывал Костик в компании, запивая коньяком шоколад, – я буквально вырвал из рук престарелой немки. Эта открытка была последней из нужной мне серии, и я решил, что уже немке я её, точно, не уступлю. А она оказалась из решительных. Готова была, как и соотечественник её, взять Париж. Я сразу понял, что она ему по характеру не уступает, и пошёл в обход. Сочинил историю про то, что дома меня ждёт невеста и ждёт признания в любви и предложения выйти замуж именно на такой открытке, непременно с башней и непременно в стилистике супрематизма. Никак иначе. Сказал, что я рискую остаться холостым по её, старушечьей, вине. Умолял проявить участие и понять влюбленное сердце.

– А как же кольцо? – спросил кто-то из уже изрядно хмельных собеседников. – У тебя же на пальце было обручальное кольцо!

– В том-то и дело, что нет! – радовался, что избежал разоблачения старой немкой Костик. – Кольца не было. Я предусмотрительно держал его в кошельке. Во избежание непредвиденных неприятностей в стане врага.

– Каких еще неприятностей? – напрягся кто-то из присутствующих барышень и настороженно посмотрел сначала на Костика, потом на Миранду, потом снова на Костика.

– Непредвиденных! Я же объясняю! – блистал красноречием Костик. – Так вот. Она мне всё-таки уступила! И пожелала удачной женитьбы. И велела непременно привести невесту или уже жену в Париж – собственными глазами посмотреть на Эйфелеву башню, собственными ногами походить по улочкам Монмарта, собственными руками прикоснуться к прекрасному, – заливисто смеялся собственным шуткам Костик.

Присутствующие друзья его поддерживали. А Миранда после этой истории стала принимать подобные открытки с легкой улыбкой, полной иронии. Самоиронии, разумеется.

Сейчас она перекладывала открытки, вспоминала истории, рассказанные Костиком по пятнадцать раз, любовалась красивым почерком, которым так искусно было выведено на каждой открытке её имя. Какими бы нелепостями не была окутана эта традиция, всё же все написанные слова и все эти открытки адресованы ей, Миранде. И она их обязательно заберет с собой.

Наслаждаясь этой мыслью, Миранда легко и быстро завершила уборку. А потом имела неосторожность включить телевизор, просто чтобы хоть немного воспользоваться такой роскошью.

Телевизор был новый, последней модели. Приобретен недавно. «Горизонт», с пультом дистанционного управления.

– Умеют минчане делать, – хвалил приобретение Костик. – Не многим хуже иностранцев. Диагональ не очень большая. Зато сенсорное управление.

Миранда сначала боялась им пользоваться, потом не ощущала в себе потребности включать и смотреть телевизор, только если какой-то интересный фильм. Костик же последние месяцы, приезжая домой, предпочитал общению с женой просмотр всего подряд по этому сенсорному «чуду» с пультом управления.

У родителей Миранды тоже был «Горизонт», но старой модели, выпущенной лет десять назад, и сейчас ей захотелось перед переездом успеть хоть что-то посмотреть на новом красавце. Она включила телевизор. Показывали какой-то детектив. Миранда удобно расположилась в кресле и всмотрелась в лица актеров. Узнала Шакурова, хмыкнула. Он не был в числе её любимчиков. Детективы тоже не входили в ряд её приоритетов, особенно после того, как Лена долгое время перепечатывала в машинописном бюро, в котором они вместе работали, исключительно детективные романы, от чего сама становилась подозрительной, склонной к авантюрам и заговорам, страдающей манией преследования и тягой ко всему таинственному. Но по другим каналам показывали какие-то совсем не заинтересовавшие Миранду передачи, поэтому она решила остановиться на детективе. Когда выяснилось, что в центре сюжета кража скрипки, дорогой, уникальной, старинной скрипки, Миранда тяжело вздохнула.

– И здесь про музыкантов.

Однако потом действие стало развиваться в разных временных пластах, Шакурову довелось играть главного героя и в современности, и в давно ушедшем веке – создателя той самой украденной скрипки. Это Миранду очень заинтересовало. Оказалось, что фильм многосерийный, и узнать продолжение, а также авторов интересного сюжета можно будет только завтра, вовремя включив телевизор. Она постаралась запомнить время и тут же обнаружила, что день уже близится к вечеру и стоило бы позвонить Решетниковым и поздравить неугомонного и своенравного Лёшку с днем рождения, а заодно и узнать, как там его успехи в школе, удалось ли разрешить трудную ситуацию.

Миранда подошла к телефонному аппарату и набрала простой номер.

После нескольких длинных гудков трубка ответила ей голосом Вероники:

– Алло.

– Вероника, привет. Это Миранда. Поздравляю тебя с Днём рождения сына! – бодро и торжественно почти прокричала Миранда в трубку.

– О, Мирандочка, привет! Спасибо за поздравление! Наградила же жизнь сыночком, не устаю радоваться, – рассмеялась Вероника.

– Именинник дома?

– Почти. Вышел на лестничную клетку. Принимает поздравления.

– А почему не в квартире? – удивилась Миранда.

– У него там разговор какой-то серьезный. С кем-то из одноклассников, – ответила Вероника.

– Так разговор серьезный или поздравления принимает? – решила уточнить Миранда.

– Пусть сам разбирается. Я ему сказала, чтоб в дом пригласил. У нас чай, торт еще остался. Толик ведь еще на работе. Но мы решили его не ждать. С рейса вернулся, машина на ремонте, что-то ходит туда уже второй день: то ли помогает с ремонтом, то ли мешает. Словом – участвует. Ему это нужно. Сегодня день рождения сына. Просила его раньше прийти. Но, видно, увлекся.

– Ты обиделась?

– Нет. Я рада! Рада, что у Лёшки всё хорошо. Что вернулся в гимназию. Пришел чистый, целый, без синяков и ссадин. Хотя, может, они просто под одеждой не видны, но сказал, что всё нормально. Самолет один утащил, назад не принёс. Уже хорошо. Вот, разговаривает там с кем-то. Я даже не видела, кто это. О, вернулся. Лёша! – крикнула Вероника куда-то мимо трубки. – Иди к телефону. Миранда звонит. Хочет тебя поздравить. А чего у тебя щёки красные. Температуры нет?

Миранда терпеливо и с улыбкой на лице слушала разговор Вероники с сыном.

– Всё нормально, мам, – отвечал матери Лёша. – Дай мне к трубке подойти.

– Вроде лоб не горячий, – слышался голос Вероники.

– Алло, – наконец-то обратился к Миранде Лёша.

– Привет, малой, – обрадовалась ему Миранда. – Поздравляю тебя. Ты стал на год старше, мудрее. Вчера у меня был ещё ребёнком, а сегодня уже подросток. С Днём рождения. Чего тебе пожелать? Ум у тебя есть, рассудительности не хватает. Вот, рассудительности тебе желаю. И не слушаться старших, но выслушивать их мнение, иногда прислушиваться к нему, а свою независимость отстаивать без потерь для нервной системы окружающих. Друзей тебе хороших. Дашку не обижай. И в гости приезжай почаще. Я всегда тебе рада. Ещё раз с Днём рождения!

– Спасибо. Наговорила столько всего. Подростком обозвала, – усмехался Лёша.

– Да, это я тебе напоминаю про необходимость быть более ответственным.

– Только не надо, чтобы и ты меня воспитывала.

– Ты чего? Я даже не пытаюсь. Просто по секрету посвящаю тебя в тайные знания.

– Какие еще тайные знания?

– Что взрослость – это не свобода делать всё, что заблагорассудится, а ответственность, способность самому за себя отвечать. Взрослеть грустно, на самом деле, Лёшка, – сокрушалась Миранда. – Я тебе по-хорошему завидую. Твоим двенадцати годам. У тебя еще несколько лет в запасе перед этой самой взрослостью. Наслаждайся!

– Договорились. Буду наслаждаться, – рассмеялся Лёша.

– Как твои дела в школе?

– Хорошо.

– Самолет отнес?

– Отнёс. Всем очень понравился. Эйнштейн наш, то есть Николай Степанович, сильно благодарил. Сказал, что ему там кучу всего нужно отремонтировать, подклеить, восстановить. Грозился привлечь меня к ремонтным работам. Сказал, что давно искал кого-то, кто ему с этим поможет. Я не ожидал, конечно, что теперь попаду к нему в крепостные, – с иронией в голосе рассказывал Лёша.

– Поздравляю! Это настоящий подарок! Будешь теперь вести с ним задушевные научные беседы.

Лёша рассмеялся.

– А одноклассники как? – спросила Миранда.

– Удивились. Некоторые заинтересовались. Кто-то даже присвистнул. Митька Кузнецов тоже захотел авиамоделированием заняться. Все перемены не отходил от меня.

– Это он тебя поздравлять пришёл?

– Нет. Это девочки, – после некоторой паузы ответил Лёша, смущаясь.

– Девочки? – заинтересовалась Миранда.

– Да я сам не ожидал, – продолжал смущаться Лёша. – Пришли, конфеты принесли и номер журнала про путешественников.

– Много девочек пришло?

– Семь или восемь.

– Тогда понятно, почему ты их на торт не позвал. Остатков торта на всех не хватило бы, – сказала Миранда.

Лёша рассмеялся.

– Вот точно, - сказал он. – Если бы один Кузнецов пришёл, я бы его тортом угостил и самолеты свои показал, а с девчонками этими что делать? Одна морока с ними.

– Почему же морока?

– Да, наверняка, завуч наша поручила им взять надо мной шефство, как над новеньким, вот они и расстарались, – предположил Лёша.

– Почему завуч?

– Да она смотрела на меня сегодня так. Будто дырку хотела у меня на лбу сделать. А Николай Степанович наш до такого не додумался бы.

– Он у тебя больше не Эйнштейн? – усмехнулась Миранда.

– Уже нет, – подтвердил улыбающийся Лёша. – Он и внешне уже не так похож, и на скрипке играть не умеет, и самого Эйнштейна считает шарлатаном, но почему так, обещал рассказать потом. Уроки какие-то короткие. Он сегодня тему нам почти не объяснил. Мы больше об отличиях в строении крыльев в разных моделях самолётов говорили.

– Те мальчики, что к тебе раньше приставали, тебя уже не трогали?

– Один из них, Потапов, смотрел на меня долго и внимательно, будто решение какое-то принимал, но так и не принял. После занятий я с Николаем Степановичем, как ты и сказала, пошёл в лаборантскую, чтобы оценить масштаб трагедии, как он сказал. И я оценил. У него там столько всего, что просто выбросить нужно, а он почему-то думает, что я смогу это починить.

– А ты не сможешь?

– Я попробую. Склеивать детали я умею, особенно очень мелкие. А что совсем поломано, за то браться не буду. Я ж не тульский Левша, – бубнил Лёша.

– Главное, что этот день в школе ты прожил без приключений. Поздравляю! – порадовалась за племянника Миранда.

– Почему без приключений? – возразил Лёша. – Я портфель порвал. За гвоздь зацепился. Когда забор перелазил.

– Какой еще забор?

– Да у нас в школе есть сад с фруктовыми деревьями. Но он огорожен забором. Вернее, со стороны школы там просто низкий штакетник, перешагнуть можно, но там сторож всё время гуляет, и всё на обозрении. А вот со стороны забора там есть одно место, которое плохо просматривается со двора, а яблоня там растет большая и активно плодоносит. С улицы уже все яблоки оборваны.

– Тебе яблок захотелось?

– Я хотел проверить гипотезу. Можно ли там перелезть, незаметно вниз спрыгнуть, нарвать яблок, и с этой же скоростью перелезть обратно.

– И как, получилось?

– Почти. Зацепился портфелем за гвоздь. Рванул сильно. Порвал. И яблоки выпали. Только те два, что я в карманы брюк положил, остались. Я их по дороге домой съел. Про портфель пока маме ничего не говорил, но сказал, что на день рождения хочу новый. Она согласилась.

– Ты так смело рассказываешь. Мама тебя не слышит?

– Нет, они с Дашкой о чем-то разговаривают, смеются. Не обращают на меня внимания. Но ты же меня не выдашь?

– Не выдам, – пообещала Миранда.

– Вот и хорошо! А то мне очень хотелось рассказать кому-то, а Дашка бы сразу маме наябедничала. Или папе. Что еще хуже, – пожаловался Лёша.

– Но мне же тебе не нужно рассказывать, что воровать яблоки в чужих садах – это нехорошо? – спросила его Миранда.

– А какой он чужой? – возразил Лёша. – Я же в этой школе, то есть гимназии, учусь. Значит, сад и мой тоже. Старшеклассники, я видел, в нём яблоки собирали и на кухню относили. А у нас потом компот яблочный был. А просто так зайти на территорию сада и яблоко сорвать почему-то нельзя. Я вообще не воровал. Я гипотезу проверял. Мне просто нужен был стимул, чтобы преодолеть препятствие.

– Яблоки – хороший стимул для мальчика двенадцати лет, – рассуждала Миранда.

– Вот, ты меня понимаешь. К посторонним людям через забор я даже за моими любимыми сливами не полезу, не волнуйся.

– Точно?

– Уже точно. Сливы уже закончились, – рассмеялся Лёша.

– Ладно, именинник, иди торт доедай. И уроки делай. Звони, если новости будут про Эйнштейна вашего Николая Степановича или если просто соскучишься.

– Хорошо, позвоню.

Миранда попрощалась с Лёшей, положила трубку. Вошла в спальню, легла на кровать и ощутила внутри какую-то оглушающую пустоту.

Как давно она запретила себе перелезать через заборы, срывать яблоки познания с деревьев, проверять гипотезы, рискуя целостностью предметов обихода? Как давно мир сузился до рамок стен квартиры и печатной машинки. Ей всё казалось, что вселенная расширяется, благодаря её романам, героям, живущим в совершенно разных странах, проживающим множество таких насыщенных жизней, но в то же время эта вселенная сузилась до пока еще чистого листа писчей бумаги, к которому Миранда прикована намертво и, кажется, уже навсегда. Сейчас весь её мир там. У кого-то торт на кухне, девочки на лестничной площадке, у кого-то ожидание новой пьесы и ссоры в плохо слаженном, вернее, плохо сложенном, как вещи в наспех собранном чемодане, коллективе. У всех события, жизнь, а у неё только чистый лист, который она сейчас заполнит печатными буквами – словами – событиями, поступками, разговорами. В каких-то других словесных вселенных создаст новые миры, тогда как в её собственном мире от мира почти ничего не осталось.

Миранда провалилась в какую-то яму пустоты, из которой вдруг показалось лицо Ветки.

– Так вот почему тебя зовут Веткой? – обратилась Миранда к девочке. – Чтобы вот в этот момент я не смогла эту жизненную ветку, или иначе – «жизнь Ветки» – вот так просто выбросить, оборвать, лишить возможности прожить уже начатый путь. Хорошо, – вздохнула Миранда и выпала из пустоты. – Я подчиняюсь. Что там дальше? Рассказывай.

«Несколько дней Ветка Ганса не навещала. Потом пришла, подождала, когда Ганс останется в кузнице один, подошла к нему.

– Мне сказали, что ты вспомнил свою жену. Что скоро ты уедешь от нас. Вернёшься к своей семье. Это правда?

– Правда – то, что я вспомнил жену, – ответил Ганс.

– Ты хочешь вернуться домой?

– Очень.

– А как же мы? – Ветка смотрела на Ганса глазами щенка, который чувствует, что хозяин уходит и оставляет его одного навсегда.