Через тернии к слову

Ульяна Михальцова

Через тернии к слову

Глава 1.

Лето завершилось, неожиданно и громко захлопнув дверь и уступив место осени: крикливой, суетящейся праздничными первоклассниками, галстучными подростками и озадаченными выпускниками. На улице было еще по-летнему тепло, но всё вокруг переменилось: дети в школьной форме сыпались горошинами по дворам и улицам, отвлекая Миранду, мешая сосредоточиться и двигаться выбранным курсом. Это раньше ей писалось легко и всегда в радость, а сейчас издательство ждало от неё текст, сроки близились к своему окончанию, а печатная машинка молчала уже четвертые сутки.

Нет, Миранда не паниковала, не огорчалась, но понимала, что зашла в тупик, и в этом тупике очень интересно: обшарпанные кирпичные стены, окурки от плохих сигарет, ожидаемо скабрезные надписи на кирпичной кладке, воздух неожиданно тёплый и влажный – осень.

Раздался телефонный звонок. Миранда нехотя встала из-за стола, подошла к телефонному аппарату и сняла трубку. Трубка закричала на неё легко узнаваемым голосом.

– Васнецова, думаю, ты свой долг перед крупной формой прозы уже выполнила, пора выполнить долг перед драматургией. Мне срочно нужна пьеса! – заявила подруга Лена.

– Какая еще пьеса? Калымакина, ты о чем? – без неискреннего интереса спросила Миранда.

– Оригинальная! – выпалила Лена. – Пьеса, в которой есть роль, написанная исключительно для меня. Такая, с которой никто другой никогда не справится. Других персонажей можешь писать, как хочешь, но моя героиня должна быть главной и самой выразительной. Чтоб остальные персонажи на себя внимание не отвлекали. Чтобы только давали мне как следует проявиться. И много их не делай. Мне не нравится, когда на репетиции толпа, и всем и каждому нужно режиссерское внимание.

– Тебя снова с роли сняли? – со вздохом сочувствия спросила Миранда.

– Сняли, да, но это совершенно неважно! – чирикала Лена.

– Может, лучше просто пожалуешься мне, как это все обычные люди делают, и не будешь требовать невозможного? – призывала подругу высказаться Миранда.

– Значит, запоминай, – не поддалась Лена. – Я хочу быть испанкой. Роковой красавицей. В меня все влюблены, а я такая вся огненная, само непостоянство. Никаких шуточек. Всё драматично. И чтобы все плакали в конце, – инструктировала Лена.

– Это тебе в оперу нужно переходить. Там Бизе уже написал «Кармен», – сообщила Миранда.

– Ты меня еще в балет отправь, Васнецова! – возмутилась Лена. – Ты же знаешь – я драматическая актриса! Во, напиши для меня пьесу «Русская Кармен».

– Почему не «Советская»? – задумалась Миранда.

– «Советская Кармен» – это оксюморон, – заявила Лена. – Ты опозорить меня хочешь или помочь мне?

– Чем я могу тебе помочь, Калымакина, когда я пьесы писать не умею? – вопрошала Миранда.

– А ты пробовала? – не сдавалась Лена.

– Нет, – честно призналась Миранда.

– Тогда откуда ты знаешь, что не умеешь? – радовалась своей находчивости Лена.

– Догадываюсь, – вздохнула Миранда. – И не до пьес мне сейчас. Мне нужно роман новый срочно написать, а я уже несколько дней ни строчки из себя выдавить не могу.

– Почему? – искренне заинтересовалась Лена.

– Костик от меня ушёл, – призналась Миранда.

– К этой лярве из симфонического? – воскликнула Лена.

– Что у тебя за выражения, Калымакина?! – возмутилась Миранда.

– А что, уже и древнеримскую мифологию вспомнить нельзя?! – не согласилась Лена. – Лярва – она лярва и есть. Так к ней?

– Если ты имеешь в виду Фёдорову Свету, флейтистку, то нет. Костик уехал на дачу. На две недели. Потом у него гастроли. Двухмесячные, – пояснила Миранда.

– Кто тебе сказал, что лярвы не водятся на дачах и в гастролях? – не соглашалась Лена.

– Света – очень хорошая девушка, просто красивая, поэтому в неё все камни и летят, – отстаивала честь и доброе имя флейтистки Светы Миранда.

– Кто красивая? Фёдорова эта? Ты меня поражаешь, Васнецова! Ну да не о ней речь! Ты пьесу для меня когда напишешь? – держала свою линию Лена.

– Никогда, – вздохнув, ответила Миранда.

– Хочешь, я к твоему Павлову съезжу и домой его тебе верну? – сменила тактику Лена.

– Думаешь, мне это нужно? – попыталась обидеться Миранда.

– Не знаю, что там тебе нужно, а мне пьеса нужна! – выпалила Лена.

– Не знаю, есть ли в мире такое постоянство, как твоя центрированность на себе, Лена, – задумчиво произнесла Миранда.

– Васнецова, это что за набор слов сейчас был? Я ничего не поняла, – пожаловалась Лена.

– Знаешь, Калымакина, за прошедшие годы кто-то из нас всё-таки очень изменился. Пойду я, пожалуй. У меня уже печатная машинка кипит, – сказала Миранда и повесила трубку.

Она подошла к столу, села за печатную машинку. Буквы молчали.

Потом появились всполохи:

Грозовое небо…

Мелкие камешки забиваются в протектор подошвы…

Струйка пота вдоль позвоночника, оседающая мокрым пятном на пояснице…

Молнии, на доли секунд освещающие ночной город до мельчайших деталей…

Грозовое небо.

Миранда слепыми руками хватала воздух и не могла уцепиться за выступ, пальцы соскальзывали, грозя уронить вниз, туда, где нечеловеческой скоростью вода омывает острые камни.

Казалось, что прошло всего несколько минут.

В дверь позвонили. Миранда встала, прошла в прихожую, открыла дверь. В квартиру ворвалась Лена, на ходу разуваясь и пихая в руки Миранды какие-то бумажные пакеты с чем-то съедобным.

– Я поняла. Я не права. Я всё о себе да о себе, когда тебе так плохо. Давай ты мне пожалуешься на него, расскажешь всё, а потом мы с тобой выстроим канву пьесы, – оттараторила Лена.

– Не буду я тебе пьесу писать, Калымакина. И плюшки не помогут, – вручила она Лене её пакеты, но движением руки пригласила в кухню и поставила чайник на огонь.

– Я в такую жару чай не буду, – заявила Лена, выкладывая на стол содержимое пакетов: пряники, ароматно пахнущие плюшки, сдобные булочки и пирожки с капустой.

– Я буду чай, а ты сама будешь есть все свои подкупные мучные изделия, – пренебрежительно посмотрела на заваленный стол Миранда.

– Чего это? – удивилась Лена.

– А я на диете, – заявила Миранда.

– На какой такой диете? Тебе гастроэнтеролог запретил есть мучное? – обеспокоилась Лена. – Гастрит у тебя? Или язва?

– Мне редактор просто запретил есть, – уточнила Миранда. – Пока я роман не допишу. Он же не знает, что я его даже не начала еще.

– А нечего было так быстро романы писать! – пожурила Лена. – Вот теперь и выкручивайся. И роман, и пьесу пиши. Да твоим скоростям на Байконуре завидуют.

– Не подлизывайся. Говорю тебе, не пишется мне сейчас, – настаивала Миранда.

– Из-за Костика? – изобразила участие на лице Лена.

– Не знаю. Чего бы вдруг?! Может быть. Наверное. Хотя странно, – путалась Миранда.

– Почему странно? – удивилась Лена.

– Да я думала – уедет, я одна останусь, никто дергать меня, мешать не будет, смогу спокойно сесть и писать в своё удовольствие, как раньше. А всё наоборот вышло, – сыпала заварку в заварник Миранда, но промахнулась.

– Ты чай рассыпала, – кивнула на рассыпанные чайные листья Лена.

– Вот, рассеянная совсем, – стала собирать заварку со стола в ладошку Миранда. – Так и с текстом. Какие-то обрывки в голову приходят и тут же проходят мимо, будто мы незнакомы.

– Только не говори, что Павлов – твоя муза, – скривилась Лена.

– Костик – муза? – удивилась Миранда. – Это интересный взгляд на вещи.

– Ты этим взглядом на вещи не смотри. От такого взгляда зрение портится, – заерзала на стуле Лена.

– Правда? – усмехнулась Миранда. – Помнится, ты первая же по нему с ума с сходила.

– Ну, так я сходила и вернулась, – напомнила Лена. – Это ты у нас в состоянии сумасшествия застряла. Вот, только одумалась, но почему-то переживаешь.

– Это не я одумалась, а он от меня ушёл, – напомнила Миранда.

– Лучше бы он к тебе никогда не приходил! Была бы сейчас с Лавровым, и было бы у тебя всё нормально. Он бы поддержал меня, и даже помог тебе пьесу написать, – заверила Лена.

– Лавров – пьесу? – усмехнулась Миранда. – Он же младший научный сотрудник! До сих пор. Ты что, забыла?

– Да я помню, что младший и что сотрудник, – отмахнулась Лена. – Зато он личность не творческая, а очень даже обычная, приземленная, прагматичная, домовитая личность. Вот как мой Феденька, – в голосе Лены появилась нежность. – Знаешь, кто эти плюшки испёк? Он! По давнему рецепту моей мамы. Я ему рецептик записала – он испёк. Велел тебя угостить. Он тоже считает, что ты должна пьесу для меня написать. Ему все твои романы очень понравились. Он считает, что ты справишься. Ты ведь лучше всех меня знаешь. Ты единственная моя настоящая подруга. Я только тебе и доверяю. Но это мы отвлеклись. Я хотела сказать, что в семье, где один из супругов творческий человек, второй обязательно должен быть обычным. Таким, который обеспечит тыл. Быт. За детьми присмотрит. За чистотой квартиры и одежды. Кто будет понимать и восхищаться. А ты же у нас не восхищающаяся! Ты же Павлова критическими замечаниями постоянно мучила. Ты же изверг, а не жена. А он не муж. Он музыкант. Две первые буквы в этих словах одинаковые, но на этом сходство заканчивается. Я вообще удивлена, что вы так долго вместе смогли прожить. И это без детей.

– И ты туда же? – разлила кипяток на стол Миранда.

– Ты опять в заварник не попала, – проявила наблюдательность Лена.

– Вот Костик всё время детей хотел, – вытирала разлитую воду Миранда. – Почему-то он думал, что рождение детей очень меня изменит. Почему-то он очень хотел, чтобы у наших детей родители были – отец музыкант, а мать бывший писатель. А я не хочу быть бывшим писателем!

– Ты противозачаточные принимала? Признайся! – перешла на заговорщицкий шепот Лена.

– Откуда у меня противозачаточные, Калымакина?! – возмутилась Миранда. – Само не получалось. Да и дома нужно чаще бывать, если ты детей хочешь, а не только по гастролям ездить, – снова пролила воду Миранда, но теперь уже потому, что налила больше, чем помещалось в чайник.

– Пролила, – прокрутила указательным пальцем в воздухе в направлении залитого стола Лена.

– Вот опять! – воскликнула Миранда, взяла полотенце и вытерла стол.

– Мы уже твою несложившуюся семейную жизнь обсудили? Давай пьесу обсуждать, – воодушевилась Лена.

– Калымакина, какую пьесу?! Чего ты пристала? Видишь, мне не до твоих пьес! – воскликнула Миранда и воинственно скрестила руки на груди.

– Во-первых, я уже давно не Калымакина, а Облонская… – начала Лена.

– Это ты на афишах Облонская, а по паспорту Яблонская, – напомнила Миранда.

– Пусть так, – легко согласилась Лена. – Во-вторых, мы сейчас будем говорить не о моих пьесах, а о твоей пьесе, первой, настоящей! Это же так важно! Так волнительно! Я даже вспотела!

– Это ты от духоты в комнате вспотела, – не шла на поводу у подруги Миранда.

– В-третьих, выйти на уровень драматургии, стать автором, чьи пьесы играют в театре – это же превзойти саму себя, это же показать свою универсальность и уникальность даже. Это же доказать Павлову, что он во всём не прав и вообще недооценил тебя. Это даже в-четвертых можно поставить! – радовалась своей классификации Лена.

– Я не хочу ничего доказывать Костику, – сопротивлялась Миранда.

– Хорошо. Ничего ему не доказывай. Просто так возьми и напиши, – инструктировала Лена. – «Русская Кармен», а? Как хорошо звучит. «Русская Кармен». Автор пьесы Миранда Васнецова! В главной роли Елена Облонская!!!

– Может, тебе моноспектакль написать? – с издевкой в голосе спросила Миранда.

– Моно – это зачем? – всполошилась Лена. – Нет, моно не надо. Пусть вокруг будут мужчины, которые будут сходит от меня с ума!

– От тебя или по тебе? – уточнила Миранда.

– А как обычно сходят?

– По-разному бывает.

– Вот пусть по-разному и сходят. Один так, другой эдак, – размечталась Лена.

– Бери Мериме и переделывай в пьесу, а мне некогда, – заявила Миранда, наливая чай в чашку.

– А мне? – обиженно моргая густо подведенными глазами, спросила Лена.

– Ты же отказалась чай пить, – напомнила Миранда.

– Я передумала, – улыбалась Лена.

– Я не удивляюсь, – тоже улыбнулась Миранда и налила Лене чай в другую чашку.

– Понимаешь, я не хочу как у Мериме, – начала капризничать Лена. – Мне хочется чего-то нового, свежего, неординарного. Русского чего-то.

– Ты же сказала, что хочешь быть роковой испанкой, – припомнила Миранда.

– Да, – подтвердила Лена. – Но при этом русской.

– Ты когда это себе придумала?

– Вчера.

– Поздно вечером?

– Да.

– Надеюсь, к вечеру у тебя это пройдет. Или к утру завтрашнему, – сама себя обнадежила Миранда.

– С чего бы?

– С того, что пьесу для тебя я писать не буду.

– «Не буду» да «Не буду»! Что ты заладила?! Тебе так приятно мне отказывать? Я думала – мы подруги, а ты ведешь себя так, будто я совершенно посторонний тебе человек! – кипятилась Лена.

– Калымакина, если ты себе придумала, что я что-то должна для тебя сделать, это еще не значит, что я тут же возьму и это сделаю. Пьесу написать – это не в магазин за хлебом сходить и не в аптеку за валокордином. Это не каждый может, – старалась оставаться спокойной Миранда.

– Так я же это прекрасно понимаю! Я же не к абы-кому обращаюсь, а к состоявшемуся писателю! – сияла Лена.

– Я прозаик, а не драматург, – напомнила Миранда.

– Зачем себя ограничивать?! – не сдавалась Лена.

– Речь идет не об ограничении, а о возможностях, – разъясняла Миранда. – Мало какой прозаик в состоянии написать хорошие стихи или хорошую пьесу. И наоборот. Поэт чаще всего не сможет написать роман. Драматург – поэму.

– Им просто нужно больше практиковаться, – стояла на своём Лена. – Пушкин вон писал и стихи, и поэмы, и романы, и пьесы.

– И сколько таких Пушкиных в литературе ты знаешь? – усмехнулась Миранда.

– Пушкин – он один, – шумно пила чай Лена в прикуску с пряником. – Ты плюшку попробуй.

– А сама чего не ешь?

– Да я дома их пять штук съела, – усмехнулась Лена.

– Фёдору Игнатьичу привет от меня передавай, – потеплела голосом Миранда.

– Обязательно, – жевала пряник Лена. – Как подумаю, что я могла вместо тебя за Павлова замуж выйти, так дрожь берет.

– Не хочу тебя обижать, но в отношении тебя у него таких планов не было.

– В отношении тебя тоже. Просто он понял, что иначе тебя завоевать не сможет, сбил Лаврова иномаркой и вместо него в ЗАГСе появился – олицетворение благородства. Наплел тебе с три короба, а ты, дурёха, и поверила. Лавров вон теперь благополучно и счастливо женат, двоих детей воспитывает, на стиральную машину вторую копит. Первая у них от частых стирок сломалась. У его младшего сына с кишечником какие-то проблемы. Он мне рассказывал. Жена замучилась вручную стирать. А к родителям бельё стирать далеко возить. Машины же у них нет. С его зарплатой и на стиралку копить нужно, но он рад такой жизни. Непритязательный человек. Хороший. Зря ты его на Павлова променяла.

– Так сложились обстоятельства, – вся сжалась Миранда. – Я себя потом долго ругала. Но Костик умеет быть обаятельным. Он меня просто лишил воли на несколько дней, а потом уже поздно было что-то менять. Пройденный путь заново не пройдёшь. С Колей нехорошо получилось. Но это не Костик его сбил. Костик с ним накануне поговорил, лишнего наговорил. Видимо, поэтому всё так и сложилось. А теперь вот распалось всё. Но мне всего тридцать пять. У меня еще вся жизнь впереди. О, надо же, я заговорила штампами!

– Ты вообще в последние годы стала очень странно разговаривать, – сморщила нос Лена. – Ты уже как нормальный человек говорить и не умеешь, мне кажется. Профессия тебя испортила. Сделала странной. Неудобной. Несговорчивой. Я вот уже целый час тут тебя уговариваю, а ты всё сопротивляешься и сопротивляешься. Должна бы уже устать и сдаться. Я ведь никуда не тороплюсь. Меня с роли сняли. Репетиции сегодня нет. Спектакля тоже. Я совершенно свободна. Феденька там без меня мальчиков со школы заберет и покормит. Он специально взял отпуск на первые недели сентября. Решил, что нужно детям повышенное внимание уделить. Сам решил, сам пусть и уделяет. А нам с тобой над пьесой работать нужно, правда?

– Пора тебе домой, Калымакина. К мужу и детям, – сказала, встав из-за стола, Миранда.

– Ты не можешь так со мной поступить, Васнецова, – прилипла к спинке стула Лена.

– Могу. Прожитые годы и известность дали мне уверенность в том, что сама я не пустое место, которое нужно кем-то и чем-то заполнить, а источник, засорять который не нужно, а то водицы испить станет невозможно. Пора тебе, Лена. А мне нужно работать. У меня сроки. Обязательства. Своя жизнь, – жестом руки пригласила Миранда Лену на выход.

– Видимо, ты переживаешь из-за Павлова намного больше, чем я могла себе представить, раз так себя ведешь со мною, – схватив и прижав к груди сумочку, сказала Лена, оставаясь сидеть на стуле. – Я не буду на тебя сейчас обижаться. Я всё понимаю. Я тоже женщина. Я актриса. Я могу понять состояние другого человека. Я даже сейчас смотрю на тебя и беру себе кое-что. На будущее. Для работы. Я тебя понимаю. И не обижаюсь. Ты приходи в себя. Восстанавливайся. А как станешь сама собой – звони: всё обсудим. Пьеса может и подождать. Два-три дня ничего не решают. Я, может, сама биографию героини пока проработаю и потом тебе всё-всё расскажу, – встала наконец-то со стула Лена, подошла к Миранде, неожиданно обняла её, потом заправила ей волосы за уши. – Ты моя умница! Поправляйся! Вкусности все я тебе оставляю! Благодарность за плюшки Феденьке передам. Ухожу-ухожу. Не провожай меня.

И двинулась к выходу. Миранда последовала за ней. Молча открыла ей двери. Молча закрыла их за Леной. Вернулась к печатной машинке.

«Грозовое небо полыхало молниями и рвало небосвод на крупные куски затёртой ткани. Под ногами Ганса чавкала грязь. Вот-вот должен был начаться дождь. Об этом кричал срывающий с головы картуз и толкающий в спину ветер. Несколько крупных холодных капель упали за воротник. Ганс продолжал идти. Не мог остановиться. Не мог обернуться назад.

За спиной полыхал город. Его уже нельзя спасти. Можно спасти только себя.

Грозовое небо осуждало и грозилось отомстить. Ганс ему верил, и потому спешил ещё больше.»

Зазвонил телефон. Миранда вздохнула. Решила не отвечать. Попыталась дальше прислушаться к внутреннему голосу, диктующему строчки, но звонок телефона перебивал и требовал. Миранда встала, подошла к телефону, сняла трубку.

– Алло, – несколько раздраженно произнесла Миранда.

– Алло! Тётя Мира, здравствуйте. Это Лёша. У меня проблемы. Мне нужна ваша помощь, – Миранда узнала в говорящем одиннадцатилетнего двоюродного племянника Лёшу.

– Привет, малой. Что случилось? – спросила Миранда, не удивляющаяся звонку племянника и уже привыкшая к тому, что он постоянно попадает в какие-то переделки.

– Я ушёл из дома, – прыгая по высоте звука, ответил Лёша.

– Куда ушёл? – опешила Миранда.

– Куда – еще не знаю. Из дома. Это важно. У меня завтра день рождения. Я решил быть самостоятельным. Что они меня шпыняют постоянно, как маленького?! Воспитывают без конца. Надоело. Я решил уйти. Но под мостом ночевать я не хочу. Вдруг убьют или милиция пристанет. Я лучше к тебе приеду. У тебя диван нормальный, удобный. Ты свой человек. Ты меня не выдашь. И Костик твой мировой мужик, всё понимает. Даже за сломанный смычок меня не убил. Я ему доверяю, – рассудительно ошарашивал Миранду Лёша.

– Доверяешь, значит, – тянула время Миранда, размышляя о том, как лучше поступить.

– Да. Ты же дома. Тут автобус с вокзала через час отходит. Значит, через полтора часа я буду у тебя. Никуда не уходи. Купи колбасы докторской и хлеба. Я люблю бутерброды с колбасой. И маме ни гугу. Иначе ты мне станешь злейший враг. Поняла? – требовательно вопрошал Лёша.

– Ты не оборзел ли, малой? – хмыкнула Миранда.

– Я ж говорю – ты свой человек, – усмехнулся на это Лёша. – Ладно. Жди меня. Хорошо, что ты у меня есть, – сказал Лёша и положил трубку.

Миранда стояла у телефона, прижав верхнюю часть трубки к губам и уставившись на пятно на обоях. Потом набрала номер телефона. Услышала короткие гудки. Пришлось минут пятнадцать настойчиво набирать номер, прежде чем услышала тревожный голос двоюродной сестры.

– А, Мирандочка, это ты. Извини, не могу сейчас говорить. Лёшка пропал. Мы его везде ищем. Я тебе потом позвоню. Прости, пожалуйста. Мне еще в две больницы позвонить нужно. Мы Лёшу потеряли! – на одном дыхании произнесла сестра и почти положила трубку.

– Вероника! – требовательно и строго произнесла Миранда в трубку.

– Что? – ответил ей растерянный голос сестры.

– Вы его нашли, – твёрдо сказала Миранда. – Лёша мне звонил. Он едет ко мне. Ты сейчас успокойся, выдохни, ничего не предпринимай. Я ему обещала тебе его не выдавать. Он сказал, что доверяет мне. Я его доверие обмануть не могу, но и тебя понимаю. Хоть я сама и не мать, но представляю, что бы с нами творилось, если бы Витька в его возрасте вдруг пропал. Мальчики – это особый вид хомо сапиенс. Нам, женщинам, их не понять. Остаётся принять и любить. Выдыхай – мальчик твой жив и здоров. Приедет, я его расспрошу, выясню, что и как, почему и зачем. Потом решим, что делать. Сейчас расскажи мне, что случилось.

– Ой, Мирандочка! Я сейчас приеду, – даже сквозь трубку ощутила слезы заплаканной Вероники Миранда.

– Нет! – твёрдо ответила Миранда сестре. – Сейчас ты останешься дома, всё мне расскажешь и дождешься моего звонка. Ничего не предпринимая. Так лучше. Поверь мне. Рассказывай.

– Мы перевели его в гимназию. Он же умный. Невероятно умный. С четырех лет в шахматы играет, с шести всех обыгрывает. Мы с большим трудом устроили его в этот физико-математический класс. Толик все связи поднял, даже взятку пришлось дать. Только ты не говори об этом никому. Словом, устроили. В первый день пошёл – всё хорошо. На второй возвращается домой с фингалом. Но это же Лёшка! Он всегда весь в синяках, дерется постоянно. Читает книжки и дерется, дерется и книжки читает. Когда конструированием успевает заниматься, я не представляю. Уже пять моделей самолёта собрал. Уникальный ребенок. Дашка постоянно обижается, говорит, что мы его больше любим, а с ним просто хлопот больше. Мы уже привыкли к этому. И на фингал этот внимания не обратили. А вчера пришёл домой в порванной рубашке. Сказал, что за гвоздь зацепился. И ссадина от этого. А потом заявил, что в гимназию больше ходить не будет. Что в свою школу возвращается. И плевать ему на все наши старания. Мы на него надавили. Рассказали, что его ждёт, если он ослушается. Он сегодня собрался в школу, взял портфель, вышел из дома, зашел за поворот и всё. Мы думали, что он учится, а после обеда звоню я домой, узнать, разогрели ли они себе кушать, и Даша говорит, что она давно дома, а Лёшки нет. Час, другой – он так и не объявлялся. Я отпросилась с работы, прибежала в гимназию. С трудом нашла завуча, позвонили классному руководителю, выяснили, что Лёша на уроки не приходил. Я вспомнила про фингал и порванную рубашку. Учительница ничего про это не знала. Позвонили старосте, тот ничего толком сказать не мог. Мялся и уходил от ответа. Обещали, что завтра во всём разберутся. Мы стали искать Лёшку везде – глухо. И вот ты позвонила.

– Значит, что-то в школе, – заключила Миранда.

– В гимназии, – уточнила Вероника.

– Это хорошо, – не обратила внимания на её слова Миранда.

– Вот, я тоже говорю, что в гимназии – это хорошо, это лучше, чем учиться в обычной школе! – воскликнула Вероника. – А драки – они везде бывают.

– Нет, я хотела сказать: хорошо, что проблема не в семье, а в школе. Но почему он решил из дома уйти? – рассуждала Миранда.

– Толик ему вчера сказал, что, пока он в родительском доме живет, пока мы его содержим, кормим и одеваем, он будет делать так, как ему говорим мы. Что-то вроде этого.

– Понятно. И ты не спорила?

– Он отец. Мужчина. Чего мне влазить? Все и так считают, что это я его разбаловала. Что недостаточно строгой с ним всегда была. Но куда с ним строже? И так постоянно ругаем. С каждым годом с ним всё сложнее и сложнее. А тут еще переходный возраст!

– Вроде рано еще для переходного возраста. Сколько ему завтра исполняется? Одиннадцать?

– Двенадцать.

– Всё равно рано. У мальчиков всё позже.

– У этого мальчика всё раньше. Он и прежде сговорчивым не был. Всегда себе на уме. Всегда спорит, в переделки попадает. Я уже и не жалуюсь на него, ты же знаешь. Я привыкла. И он же умный ужасно. Я даже разговаривать с ним боюсь. Он такие темы обсуждает! Про расширение и сжатие вселенной мне недавно говорил и вздыхал: «Ты, мама, совсем не можешь поддержать научную беседу», – усмехнулась Вероника. – «За грязную рубашку меня отчитываешь, а о вселенной поговорить не можешь».