Через тернии к слову

– Да, вот, – протянул он ей три тетради.

Миранда заглянула в одну. Там крупным размашистым, но каллиграфическим почерком были исписаны все страницы.

– Я специально для вас переписал, – сиял Егор.

– Надо же. Ну, оставь свои тетради у меня. Как будет свободное время, я почитаю. Потом скажу тебе. Что-нибудь. Только ты меня не торопи. И прочесть в ближайшие же дни не требуй. А то вообще читать не буду.

– Хорошо, - сложил руки ладошками друг к другу обрадованный Егор.

– Пей свой кофе и плюшку доедай. У тебя еще сорок минут. Пианино и книги в твоем распоряжении, а меня пока не беспокой. Хорошо?

– Хорошо. Кхм, – поперхнулся крепким кофе Егор.

Миранда опять почти вышла из комнаты, но в дверном проёме её снова остановил голос юноши.

– А как вы думаете, Миранда Александровна, «Золотянский Егор» – хорошо звучит? Или мне лучше подумать о псевдониме? Вы вот фамилию свою менять не стали. Миранда Васнецова, действительно, звучит лучше, чем Миранда Павлова. А Егор Золотянский звучит красиво, но мягко как-то. А я же всё-таки мужчина!

– Слушай, мужчина, я уже достаточно тебе времени уделила. Пей свой кофе и соблюдай приличия.

– Да, конечно. А книги все можно брать?

– Еще одна реплика с твоей стороны, и тебе придется ждать автобус всё оставшееся время на вокзале, – строго посмотрела на юношу Миранда.

– Я понял, – улыбнулся он глупой улыбкой.

– Вот и хорошо, – наконец-то смогла уйти к печатной машинке Миранда.

Но не успела она устроиться на своём привычном рабочем месте, как снова раздался звонок в дверь.

– Неужели всё-таки Калымакина! – вздохнула Миранда и направилась в прихожую.

– Васнецова, я пришла оказывать на тебя положительное воздействие. Я же прекрасно знаю, что если не оказывать на тебя воздействие, то ты так ни за что и не возьмёшься, – сразу набросилась на Миранду подруга, на ходу разуваясь в прихожей.

– Привет, Лена, – взяла двумя руками за плечи подругу Миранда. – Я так рада тебя видеть! Вернее, я так рада, что наконец-то это ты, а то я уже устала двери открывать и всё не тебе. Я знала, что ты не выдержишь и придешь. И вот ты пришла. А я полночи писала пьесу для тебя. Даже что-то уже написала. Чтобы избежать утреннего четвертования от Калымакиной Лены.

– Здравствуйте, – появился в дверном проёме кухни Егор.

– Здравствуйте, – поздоровалась с ним в ответ Лена и с заинтригованной улыбкой посмотрела на Миранду. – Как неожиданно! А кто это у нас тут такой? – А потом защекотала Миранду в самое ухо: – Васнецова, ты что, любовника себе завела? Зачем такого молодого? Он же совсем мальчик! – последнее слово вырвалось у неё ощутимо громче и не могло быть не услышано Егором.

– Я уже не мальчик, – возразил юноша.

– Не надо таких подробностей! – подняла руку вверх Лена. – Сочетание прыщей, очков и невнятных усиков на лице мужественности не придаёт, – без стеснения рассматривала Лена Егора, а потом снова зашептала в ухо Миранде: – Я и не подозревала, что тебе такие нравятся!

– Познакомьтесь, – решила сразу всё разъяснить Миранда. – Елена Багратионовна, это Егор Золотянский – ученик Константина Ильича, приехал за нотами, сидит здесь ждёт автобус, который увезет его на дачу к великому учителю. Егор, это Елена Облонская, актриса нашего народного театра, моя давняя подруга. Для тебя – Елена Багратионовна.

– Очень приятно, – качнул головой Егор. – Вы актриса! Это потрясающе! И Миранда Александровна пишет для вас пьесу! Это восхитительно! А я принес Миранде Александровне свои новеллы почитать. Хотите – и вы почитайте! Мне будет очень приятно! А когда ближайший спектакль с вашим участием? Я обязательно приду на него. А потом новеллу про вас напишу.

– Нет, похоже, это не любовник, – снова зашептала Лена в ухо Миранде, – это какое-то несуразное создание. Где ты его откопала?

– Он приехал за нотами, – напомнила Миранда. – Скоро уедет.

– Это хорошо, потому что нам над пьесой работать нужно, – озадаченно смотрела на юношу Лена.

– Так когда спектакль? – напомнил о себе Егор.

– Не знаю, – развела руками Лена. – Я еще пьесу не видела.

– Нет, я имею в виду, когда ближайший спектакль с вашим участием? – уточнил Егор.

– Ааа, – задумалась Лена. – Дай сообразить. Во вторник нет, в среду меня заменили, в четверг тоже. Вот, в пятницу я играю. Правда, у меня там эпизодическая роль, но очень яркая.

– Это замечательно! Я приду! – сиял Егор.

– Идём работать, – взяла под локоть Миранду Лена и увела к печатной машинке.

– Я сделала всё, что могла, – протянула Миранда листы Лене. – Это еще не дописанный вариант. Я больше просто не успела. Туго идёт. Героиня ведет себя парадоксально, очень неожиданный для меня персонаж, очень эмоциональный. В принципе, как ты и хотела.

Лена схватила листки, начала читать и сразу стала радостно улыбаться. Даже подпрыгнула и взвизгнула от радости. Потом стала вчитываться, огляделась по сторонам, нашла взглядом диван, села на него и продолжила читать. Пока читала, гримасничала, то заинтересовываясь, то удивляясь, то восхищаясь, то недоумевая. В итоге вошла в гримасу настороженности и осуждения, и так с ней и осталась, пока не дочитала до конца.

– Васнецова, ты, с ума сошла? Что ты тут нагородила? У нас не такой прогрессивный театр, чтобы ставить такие постановки!

– Так найди себе прогрессивный театр! Ты просила написать для тебя пьесу, где ты красавица-испанка, по которой сходят с ума мужчины и которая в начале спектакля танцует страстный танец. Я все твои запросы выполнила. Все. С меня спросу нет. А уж прогрессивный у вас театр или нет, это уже не моя забота. Скажи спасибо, что я, как автор, у тебя денег за пьесу не прошу.

– Какая ты стала меркантильная, Васнецова.

– У меня простой в работе. Я без денег сижу. Пишу ночами для тебя пьесы, а ты меня еще в меркантильности упрекаешь?

– Не пьесы, а пьесу. И в этой придется все переделать.

– Вот бери и сама переделывай!

Миранда попыталась сосредоточиться на последних абзаца про Ганса, но цветное пятно, маскирующееся под Лену, мозолило периферийное зрение и не давало покоя.

– Мирандочка, милая, – вдруг заговорила Лена совсем другим тоном. – Ты же понимаешь, что такое играть невозможно. Здесь всё нелогично, непонятно. Как такое вообще может быть?

– Это театр абсурда, – повернулась к подруге Миранда. – Тебе ли не знать? Здесь все метафорично. Все сказанное нужно делить на шестнадцать.

– Делить на шестнадцать? Зачем? Что это значит?

– Это значит не воспринимать буквально. Не верить стопроцентно. «Делить на шестнадцать» – это устойчивое выражение. Это идиома.

– Да ты сама ходячая идиома! – вернулась в русло упрёков Лена.

– Ты хотела сказать – идиотка!

– Заметь: хотела, но не сказала.

– Мне, действительно, уже кажется, что я живу внутри театра абсурда. Внутри плохой пьесы.

– Вроде той, что ты мне написала?

– Хуже.

– Куда уже хуже?

– Катерина стоит на пороге смерти, переосмысливает свою жизнь. А жизнь у нее содержательная, яркая, о ней есть, что рассказать. Она саму себя считает солнцем.

– Да, ты у нас не солнце, ты у нас бледная луна.

– Я не понимаю, что происходит в стране. Не понимаю, как я могу повлиять на происходящее.

– Не волнуйся, за тебя повлияют.

– Я просто сижу в своей норке, даже на улицу воздухом подышать не выхожу. Да, скоро придется съехать отсюда, ютиться у родителей на прежнем Витькином месте. Мою комнату он сейчас занимает. Папа любит телевизор смотреть. Где я буду работать, я не представляю. Может, Федор Игнатьич возьмет меня назад в машинописное бюро?

– Ага, и выделит тебе отдельный кабинет, чтобы ты за зарплату машинистки сидела и писала на работе свои романы.

– Это было бы чудесно.

– Держи карман шире.

– Вот, снова идиома.

– Снова ты, ведешь себя как идиотка, Васнецова. Федя тебя на работу взять не сможет. На таких условиях. Да и просто машинисткой тоже. Ты ведь теперь писатель! Писатели машинистками не работают.

– В стране абсурда работают.

– А ты переезжай из страны абсурда в нормальную страну. Вот как я. У меня никакого абсурда нет. Кроме пьесы твоей, конечно. Вот скажи мне, как она у тебя сначала в трактире танцует, а потом на фабрике работает. Это две разные женщины?

– Может, в современной Кате ее прапрабабка генетически проявилась, заговорила, – предположила Миранда.

– Так ты об этом писала?

– Нет, это Катерина мне так рассказывала свою историю. А я уже пытаюсь найти этому объяснение. Но понять и оправдать своего героя – это уже твоя задача, а не моя.

– Так мне же понять нужно, что тут происходит.

– Она умирает в борьбе за правое дело. Всё.

– Всё? Ты хочешь, чтобы я целый час на сцене умирала?! – возмутилась Лена.

– Здрасьте, приехали. А для кого там столько танцев?

– Но ты даже в танце, уже в самом начале, меня убила!

– Это не я. Это авторы до меня. Все претензии к французам, убивающим испанок.

– К кому? – не поняла Лена.

– К французу Просперу Мериме, – начала пояснять Миранда, – который написал новеллу «Кармен», к композитору Жоржу Бизе, который написал оперу по этой новелле, потом уже к русскому композитору Щедрину, который написал балет «Кармен-сюита» для своей жены Майи Плисецкой. К ним всем претензии предъявляй. Это они Кармен многократно убили. Но ты же любишь страдать... На сцене. Вот и страдай. Ты же у нас драматическая актриса. Вот тебе и драма. Или трагедия. Я их путаю. Я же не драматург, Калымакина. Что ты от меня хочешь?

– Я пьесу от тебя нормальную хотела, – начала всхлипывать Лена. – Нет, гениальную пьесу. Под стать моему таланту. И ты такое хорошее начало написала, а потом муть какую-то. А если всю муть вычеркнуть, то от пьесы ничего не останется. Ыыыыыы, – начала выть Лена. – Зачем ты так со мной?!

– Всё, порепетировала? А теперь можешь с этими же эмоциями какой-нибудь монолог почитать. А я посмотрю, получается ли у тебя.

– Какой монолог?

– Да хоть вот этот. Где она обращается к матери.

– К матери – это я так сразу не смогу.

– Тогда вот этот. Вот отсюда, где про пеленки.

– Мгу, сейчас.

Лена вчиталась в текст. Потом закрыла глаза. Открыла и стала говорить так, что никто не поверил бы, что это говорит та же Лена.

– Да, я не могу быть просто матерью, просто женой, – воодушевленно и театрально заговорила Лена, невидящим взглядом устремившись куда-то за пределы стен. – Стирать пеленки, готовить завтраки, обеды и ужины по бесконечному кругу. Не могу жить в угоду мужу, свекрови и всей родне. Не только мужчина может что-то значить в этой жизни, в этом обществе. Не только для мужчин мы, женщины, рождены красивыми. Любуйтесь, восхищайтесь нами, но не владейте. Дайте и нам взойти на баррикады и пробовать изменить мир. Кто сказал, что женщины не способны бороться? Нет, мне не нужно оружие. Это не мой способ. Посмотрите в мои глаза, услышьте мои слова – и идите за мною!

– Ну, вот! У тебя прекрасно получается, – искренне похвалила её Миранда.

– Да, что-то в этом есть. То есть ты предлагаешь мне уже начать репетировать?

– Да, и не дурить мне голову. Мне через две недели отсюда съезжать, а я еще роман не написала.

– Но пьеса ведь не дописана.

– Так и ты прогрессивный театр еще не нашла. Может, пока режиссера найди. Современного, сумасшедшего... В хорошем смысле слова. Который тебе эту пьесу поставит. Или Мериме инсценирует. Словом, ты уже можешь начинать работать, – встала Миранда и жестом пригласила Лену к выходу.

– Ты меня выгоняешь, что ли?

– Я тебя провожаю до двери, чтобы приблизить к реализации твоей мечты.

– К реализации мечты – это хорошо. И рукопись ты мне отдаешь?

– Даю. Перепечатать. Мне же ее дописать нужно. Ты перепечатай себе экземпляр, а мой мне принеси. Можешь не сегодня.

– Договорились!

Они вышли в прихожую, следом за ними тут же появился Егор.

– Вы так выразительно… и громко что-то читали, – сиял он. – Я совершенно нечаянно всё слышал. Это было великолепно! Вы настоящая актриса! Я в искреннем восторге! Мы обязательно с папой придем на ваш спектакль!

– И цветы захватить не забудьте, – кокетливо улыбалась Егору Лена. – Я розы предпочитаю. Чайные. Шучу-шучу, – рассмеялась Лена. – Обычные розы. Большим букетом.

– Всенепременно! – воодушевился Егор. – А вы, Миранда Александровна, почему отсюда съезжать собираетесь? Вам разве здесь жить не нравится?

– Ей нравится, Егорушка, нравится, – ответила за Миранду Лена. – А ты бы так не прислушивался к чужим разговорам.

– Да я и не прислушивался, – стал оправдываться Егор. – Здесь просто хорошая слышимость, а у меня тонкий музыкальный слух.

– И как, никто не сфальшивил? – в голосе Миранды слышалась угроза.

– Что, простите? – не понял вопроса Егор.

– Говорю, слух твой музыкальный никакой фальши не услышал? – пояснила Миранда. – Ты вообще зачем сюда приехал, Егор?

– За нотами, – ответил он.

– А может, обстановку разведать? – наступала на Егора Миранда. – Приехал, на кофе напросился, плюшки съел, сделал всё, чтобы задержаться.

– Так автобус же… – залепетал Егор.

– И про автобус придумал! – не сдавалась Миранда.

– Да не наседай ты так на парня, – встала между Мирандой и Егором Лена. – Мы его сейчас перевербуем, – а потом повернулась к Егору и ласково обняла его за одно плечо. – Егорушка, мальчик, а скажи-ка, ты к Константину Ильичу на дачу надолго едешь?

– До вечера, – несколько растерянно ответил Егор. – Он обещал позаниматься со мной, несмотря на свой отпуск. У меня на следующей неделе выступление в консерватории. Он помогает мне подготовиться. В индивидуальном порядке.

– Молодец какой! – похвалила Лена. – Значит, ты целый день у него будешь? А он там один или еще с кем-то занимается?

– Лена, не смей! – сердито смотрела на Лену Миранда.

– Вполне невинный вопрос, Миранда Александровна, не кипятитесь так, – ответила ей Лена и продолжила беседу с Егором. – Итак, Егорушка, твой учитель еще с кем-то занимается?

– Я точно не знаю.

– Так ты разузнай для нас, пожалуйста.

– А зачем?

– Чтобы утолить наше женское любопытство. Нужно же нам понять, почему Константин Ильич всё время так занят. Но это будет наш с тобой маленький секрет. Представляешь? Твой и мой!

– Ты про меня не забыла? – напомнила о себе Миранда.

– Нет, конечно, – ответила ей Лена. – Я же для тебя стараюсь!

– Столько старательных вокруг – спасу нет! – возмутилась Миранда. – И покоя тоже. Слушай, Егор, а почему бы тебе не проводить Елену Багратионовну? До автобуса время еще есть.

Егор ошарашено посмотрел сначала на Миранду, потом на Лену, улыбнулся и обратился к Лене:

– А вы позволите?

– Конечно, позволит, – ответила за Лену Миранда. – Еще и пригласительный на спектакль тебе пообещает.

– Пообещаю? – удивилась Лена.

– Всенепременно, как говорит Егор, – заверила Миранда, сверля взглядом подругу.

Лена снисходительно посмотрела на Миранду:

– Тебе словечко понравилось?

– Именно! – подтвердила Миранда.

– Вдохновляет на творчество? – с сарказмом поинтересовалась Лена.

– Очень! – подыграла ей Миранда.

– Тогда не будем мешать, – приняла решение Лена.

Егор сиял:

– Ой, мне так приятно, Миранда Александровна, от осознания, что я одним неосторожным словом вдохновил настоящего писателя!

Лена оценивающим взглядом посмотрела на Егора и с вызовом сказала:

– Егор, а как на счет беседы с настоящей актрисой?

– Я… я… я просто счастлив! – стал задыхаться Егор.

– Значит, уходим! – заявила Лена.

Егор подал Лене её дамскую сумочку и поспешил попрощаться с хозяйкой дома:

– Миранда, Александровна, до свидания. Спасибо за кофе. И плюшку.

– На здоровье! – буркнула ему в ответ Миранда.

Лена заглянула в зеркало, достала помаду и поправила макияж:

– Миранда Александровна, сосредоточьтесь на нашей пьесе! Я вечером позвоню!

– У меня еще роман, – напомнила Миранда.

– Пьеса важней! – бросила помаду в сумочку Лена.

– Идите уже! – сказала Миранда и закрыла за гостями дверь.

Наконец-то она осталась одна.

Подошла к проигрывателю, достала пластинку из картонных объятий, сдула невидимые пылинки, положила на диск, поставила иглу на край черного круглого пластика, включила свой любимый концерт для виолончели с оркестром си минор Дворжака, в исполнении Константина Павлова и государственного симфонического оркестра.

Костик не любил эту запись, раздражался, когда Миранда снова и снова слушала ее. Не мог простить себе двух ошибок. И еще больше – того, что рассказал о них Миранде.

– Вот здесь, сейчас, слушай. Я поторопился, – с досадой говорил Костик, когда они первый раз слушали вместе этот концерт. – А вот здесь чуть опоздал.

«Как в жизни», – подумала тогда Миранда, но вслух ничего не сказала, только погладила Костика по руке.

Полюбила слушать этот концерт и замечать ошибки. Но и не только их. Концерт заряжал Миранду на творчество, помогал работать. Позволял ошибаться. Она однажды услышала очень мудрую фразу от кого-то из других писателей: «Человек ценен и своими ошибками тоже». И перестала излишне корить себя за недочеты.

Она попыталась вспомнить написанное для Лены. Почему-то сегодня всё виделось иначе. Теперь на месте Катерины была сама Миранда. Укачав на руках несуществующего ребенка, она обратилась в зал.

«КАТЕРИНА: Мне самой порой кажется, что я застряла между мирами. Что я одновременно и здес,ь и где-то там, в других столетиях, в другой одежде, с другими волосами и даже чертами лица. И тело у меня всегда другое. А суть одна. Я женщина, которая хочет сделать мир лучше. Я женщина, которая не может не видеть грязь человеческих душ, боль человеческих сердец, свет человеческих глаз. Грязь можно стереть или вымыть, боль утешить, а свету нужно дать светить ярче. Зачем-то я пришла в этот мир. Зачем-то я прихожу сюда снова и снова. Снова поднимаюсь на баррикады, снова подставляю свои ребра под нож, снова падаю и умираю.

(звучит «Реквием» Моцарта).»

Миранда встала из-за стола, подошла к проигрывателю, сменила пластинку. Из окон комнаты на залитую сентябрьским солнцем улицу полились звуки скорбного вселенского плача. Моцарт оглушал и заполнял всё собою.

«Катерина стоит неподвижно, лишь постепенно поднимает голову вверх, затем задирает её, протягивает руки к небу\потолку. Опускает глаза в зал.

КАТЕРИНА: Мне велено жить. Мне. Велено. Жить. Жить! Не умирать снова и снова, не сгорать в праведном огне, а жить.

А как? Как это сделать? Как научиться дышать, когда легкие обожжены? Как заставить сердце качать кровь, когда от сердца остались лишь обрывки?

Мне часто говорили, что не нужно всё так близко брать к этому самому сердцу. Говорили: «Жадная ты, Катька, всё хватаешь и тянешь к самой груди, жмёшь к себе, будто оно всё, что есть – твоё. А, может, оно и не твоё вовсе?!

Почему тот избитый мальчик не даёт тебе спать? Почему стоны заключенных ты слышишь ночью? Тюрьма не рядом. Почему ты рвёшь флаги на тонкие ленты и перешиваешь их в новое полотно? Оно всё из кусочков прежнего мира. Ты не можешь создать новое из ничего. Только из обломков разрушенного ты строишь своё ветхое жилище, конопатишь его своими волосами, омываешь слезами, опечатываешь кровью: «Вход только своим». А кто они, эти твои «свои»? Ты сама-то знаешь?».

А я им не отвечаю. Я молчу. Штопаю суровой ниткой правды своё разорванное сердце, беру лоскуты ткани, чтобы сшить из них флаг новой жизни, беру черенок лопаты или швабры, привязываю к нему сшитые лоскуты и крепкой мачтой очередного корабля вспарываю небо над океаном жизни.

Соседка из дома напротив учила меня, как правильно развешивать постиранное бельё на бельевой веревке. В какой последовательности должны висеть постельное бельё, верхняя одежда, исподнее, кухонные полотенца. Еще она говорила мне: «Запомни, девочка, от тебя в этой жизни ничего не зависит. Всё решат без тебя. Всё уже давно решили другие. Ты, главное, подчиняйся. Тогда жить будет легче. Чего ты со всеми споришь? Зачем за всех заступаешься? Тебе больше всех надо? Так ты и получишь больше других – по своему загривку. Посмотри на себя: все колени разбиты, ногти обломаны, ссадины на руках. А ты будущая женщина. Ты должна быть красивой. Умная женщина своей красотой и мягкостью может сделать намного больше, чем криками и дракой».

Мне не понравились тогда слова соседки. Отец говорил мне, что добро – это хорошо, а добро с кулаками – еще лучше, потому что в обиду себя не даст. А мама приносила с поля цветы и ставила их в бутыль вместо вазы. Не было у нас вазы, а бутыль всегда где-то да найдется.

Когда я впервые увидела кошку с привязанными к её хвосту жестяными банками, я с большим трудом смогла её поймать. Пока я отвязывала веревку с банками, кошка царапалась и вырывалась. В итоге она убежала освобожденная, а я осталась сидеть на камне с поцарапанными руками и пораненными ногами: крышки жестяных банок оставили на моей коже глубокие кривые порезы. Тогда я впервые поняла, что живое существо, которое ты спасаешь, может сделать тебе очень больно. Если оно не понимает, что в твоих руках его хрупкая жизнь, его слишком длинный хвост.

Однажды я брела по городу. Было уже очень поздно. На душе скребли те самые кошки, к хвостам которых было привязано по дюжине жестяных банок. Они скребли по моей душе всеми банками и всеми когтями. Они противно мяукали и шипели. Они отказывались меня слушать. Они гадили прямо здесь, прямо сюда (прикладывает руку к солнечному сплетению) – в мою душу. «Это естественно, – уговаривала я сама себя. – Это естественные процессы живого организма: потреблять, переваривать и выделять в виде отходов. А то, что для этого ты подставила им саму себя, так это уже только твоя вина». Я разговаривала сама с собой. Не раскрывая рта. И потому со стороны сумасшедшей не казалась. Никому, кроме себя самой. Я шла через мост. И вдруг увидела девушку, стоящую на перилах. Она не показалась мне репетирующей канатоходкой. Она показалась мне моей собственной тенью. Мне тоже захотелось туда, на перила. Я подошла. Поздоровалась и спросила разрешения стать рядом.

– Можно и мне с вами? – спросила я.

– Со мной? – вдруг испугалась чего-то и без того слабо проявленная в пространстве моя тень.

– Да, с вами, – сказала я ей. – Вы же собираетесь прыгнуть –в воду. Здесь глубоко, и вода холодная. Я, например, плавать не умею. Так что вариант надежный. Мне подходит. Я очень устала.

– Отчего же? – поинтересовалась тень.

– От борьбы, – призналась я честно. – Сколько можно бороться с людьми за их собственное счастье?! Не для того, чтобы это счастье у них забрать, а чтобы отдать им в руки?! Подходишь, протягиваешь, говоришь: «Бери!», а человек отворачивается, обижается, уходит. Доказывает тебе со всем красноречием, что счастье ему не нужно, что он и так привык жить – без него. Терпеть, страдать, жаловаться, чувствовать себя заключенным, но охраняемым, а значит – защищенным, с редкой баландой вместо еды, но еще не умершим с голода – привык. Зачем ему ключи от тюрьмы, если тогда придется начинать жизнь сначала, учиться заново жить вне клетки? Зачем? Теперь я и сама не знаю. Теперь я устала ходить между клеток, распахивать дверцы и видеть, как птицы не хотят улетать. Лучше полететь самой. Хотя бы с моста – в реку. Но одной страшно. Можно я с вами?

У тени вдруг появились глаза. Большие, карие, с бахромой ресниц. Я даже испугалась сначала. Потом из этих глаз полился свет. Стали видны лоб, нос, щеки. Нарисовались линии рта. И рот заговорил.

– Как вы хорошо сказали. Про клетки. Я долго боялась покинуть свою. Я даже придумала себе, что могу освободиться из её прутьев только так – головой в реку. Но ведь я ещё даже не летала. Как, должно быть, прекрасно летать, а не жить в клетке.

– Прекрасно! – охотно с ней согласилась я.

– Помогите мне спуститься,–- попросила меня тень с человеческим лицом.

Я не знала, чем можно помочь тени, но протянула ей руку. В ответ мне в ладонь легла теплая рука, а потом тень спрыгнула с моста ко мне, и оказалась простой девушкой. Мне даже стало как-то сразу неинтересно. Ни тень и ни птица в клетке – просто человек. Даже прыгать с моста расхотелось. Романтичный момент был упущен.

Девушка хотела говорить со мной о чем-то, но я её остановила. Сказала: «С этой минуты ты свободна. Клеток больше нет». И она улетела, скрылась в лабиринтах домов. Это была первая улетевшая от меня то ли тень, то ли птица, чью клетку я даже рассмотреть не успела.

А потом, стоило мне спуститься с моста и завернуть в темноту каменных улиц, как кто-то набросил мне на шею удавку и стал душить, требовать кошелек. У меня не было с собой денег. Я отдала часы и серьги, даже кулон, подаренный мамой, серебряный, сорвала с шеи и отдала. Душитель разозлился на мою небогатость и затянул удавку так туго, что мне вспомнилось жаркое лето моего детства, много счастливых моментов – быстрым калейдоскопом, и один глупый эпизод – коротким кино. Я стою в лагере у стены. Много раз приседаю, громко дышу, потом прислоняюсь к стене. Кто-то из ребят туго скрученным полотенцем перехватывает мне горло и сильно давит. Я теряю сознание. Ухожу куда-то невесомым облаком. Потом меня резко дергают, я возвращаюсь в комнату, уже сидящая на полу, снова могу дышать и неожиданно выдыхаю ожёгшее мой язык, рот и сознание матерное слово.