Через тернии к слову

Те мужчины что-то очень долго объясняли мне про значение слов, про то, как важно для мужчины отстоять свое мнение, доказать свою правоту другому, о том, что порой это можно сделать только с помощью кулака, а иногда – только с помощью ножа. Они говорили очень долго. Но они перестали драться. Перестали убивать друг друга на моих глазах. И в тот вечер я уснула спокойно, зная точно, что их жены и матери не будут рыдать на весь город. Значит, весь город может спать спокойно.

Но сегодня, сейчас покоя в городе нет. Город бушует. Бушует волнами людей, эти волны вспороты флагами, как мачтами корабля. И я хочу… хотела быть у руля. Нет, стоять на носу корабля и отгонять морских дьяволов.

Посмотри, Дьявол, я женщина! Я прекрасна! Я не отдам в твои руки свой город. Своим горячим сердцем я сомкну руки идущих рядом, своей красотой опалю глаза твоим морским чертям, свяжу их хвосты и накручу себе на руку.

Вот моя рука! Она может быть нежной, а может быть сильной, выносливой, как тысяча мужских рук, потому что в моей руке твоё сердце. Ты не знал? Ты забыл о многом!

Но что это? Почему так качает корабль? Почему так тяжело дышать? Болят рёбра. Болит тело. Болит! Значит, я еще жива.

Когда-то в трактире меня впервые ударил мужчина… Пьяный мужчина в плохом трактире. Я танцевала на сцене. Была совсем девчонкой. Мне нужны были деньги, а танцевать я всегда умела. Я вела себя прилично. Мне просто нравилось танцевать. Я и не видела этих плотоядных взглядов. Я слышала музыку – и мои ноги переставали принадлежать мне, мои руки двигались так, что, глядя в зеркало, я сама становилась завороженной ими. А этот мужчина в конце танца, когда я вышла на поклон к краю сцены, схватил меня за руку, сорвал вниз, грубо обнял и обслюнявил мне шею. Я маленькими кулачками толкала его в грудь и не могла оттолкнуть. Его слюни текли по моей шее. Мне было так противно! Я впилась в его небритое лицо ногтями. Он взвыл и отпустил меня. А потом ударил. По лицу. Наотмашь. Я упала.

Я слышала грязные ругательства в свой адрес. У меня болело лицо. У меня болели ребра, вот здесь же – от удара об пол. Кто-то помог мне встать и уйти в крохотную засаленную комнатку, где переодевались артисты. Кто-то приложил к моему лицу полотенце с завернутым в него льдом. Кто-то гладил меня по голове.

В тот трактир я больше не вернулась. Мне казалось, что во всем виноваты хмель и нищета. Мне казалось, что так себя ведут только пьяные, нищие духом и кошельком люди. Но однажды мне пришлось подставить другую щеку. По моему красивому лицу били рукой в белой перчатке. В другой руке у него была трость, на голове цилиндр. Лаковые туфли начищены до блеска.

Я отказала ему. Я! Голодная голодранка в порванном платье, с порванным сердцем и разбитыми в кровь ногами, пришедшая в большой город в поисках лучшей жизни и не успевшая тропинку к этой жизни рассмотреть в темноте дорог, отказала ему, высокородному господину.

Я шла на сцену, большую сцену, но не через коридор чужих спален.

Он ударил меня, но не сломил, не покорил, не сделал своей… вещью.

Посмотрите на меня! Я дар! Разве может солнце принадлежать одному человеку? Разве может оно светить только тому, у кого в кармане больше золотых кругляшей? Разве может оно ночью столкнуть с неба луну и звезды, чтобы занять чужое место? Нет. Солнце светит для всех и только в своё время. Я солнце! Позвольте же мне светить!

(танцует)

Если бы я жила в Испании, то меня бы звали Кармен! Только Кармен! Именно мой образ вдохновил бы Проспера Мериме. Именно я жгла бы ум и сердце Жоржа Бизе. И Щедрин назвал бы только меня своей музой.

Что? Вы говорите – они жили в разные времена и в разных странах? Но явиться каждому из них во сне мне ничто не мешает. Вот сейчас прямо отсюда явиться ко всем. Ко всем мужчинам, меня не знавшим. К каждому, кто испытывает жажду жить. К каждому, кто испытывает жажду, которую утолить невозможно.

Да, я не испанка. Я русская. Русская, но Кармен. Это только внешне кажется очевидным, что я из этих широт. Да, я умею петь русские песни так, что душа ваша перестанет принадлежать вам и будет принадлежать мне – потому что в моей груди бьется сердце бунтарки, по моим артериям и венам бежит горячая кровь, такая горячая, что мне слышатся звуки совсем нездешних песен и танцев. Такая горячая, что я воспламеняю мужчин одним взглядом. Такая горячая, что окружающие женщины, сами не зная почему, ненавидят меня.

Но как это ужасно: снаружи быть Катькой, а внутри Кармен. Что мне сделать с этим телом? Почему я не скульптор, чтобы вылепить себя снова? Чтобы быть и снаружи той, кто я внутри?

(Из-за кулис разными голосами и на разные лады слышится: «Катька! Катька! Катерина! Катька! Катька)

«Катька! Катька!» – доносится со всех сторон. Иногда «Катерина». «Екатерина Павловна» – никогда.

«Катенька», – звала меня в детстве бабушка. «Катенька, солнышко», – говорила она. Видите, она уже тогда знала, что я солнце!

И солнце горит. Солнце – догорающая звезда. Я догораю. Я русское солнце. Которое сгорает само. Которое сжигает других. Которое не знает пощады, но которое сама любовь. Не верите? Посмотрите на солнце. Какое оно разное – в Испании и у нас. Из этого города, из этого места я вижу его. И оно меня видит. Оно меня слепит. Кричит: «Закат! Закат!». И я закрываю глаза. Как тяжелы веки. Как тяжелы ребра. Им мало места в моём теле. Зачем им так мало места?

(падает)

Звучит Хабанэра «У любви, как у пташки крылья», постепенно переходит в гимн СССР «Союз нерушимый республик свободных». Катерина встаёт с пола – как марионетка на нитках.

КАТЕРИНА: Нет же! Нет! Я не просто красивая женщина. Я гражданин своей страны. Я представитель народа. Да я сама народ! Со всеми его пороками и страстями. Со всей широтой души и глубиной сердца, со всей внутренней болью, способностью любить и умением быть счастливой. Я народ. Я демос. Я соль этой жизни. Этой земли – соль.

И в то же время я птица. Маленькая птичка – колибри. Не умеющий видеть даже не заметит движения моих крыльев, даже не поймёт, каким образом я держусь в воздухе, каким образом я наполняю светом окружающий мир. Я птица свободы. Птица повстанцев. Тех, кто не боится. Тех, кто выходит из теплого дома и смело идет менять мир.

Сначала я думала, что Мериме и Бизе просто трусы. Они, французы, выбрали своими героями испанцев, чтобы говорить о смелости идти на смерть. Но потом мне открылось, что у испанцев есть то, чего нет у других. То, чего нет у французов и у русских тоже.

Коррида!

О, милый мой Эскамильо, отважный тореадор, ты не сумел пленить свободолюбивую цыганку Кармен. Даже ты – не сумел! Но восхитил моё сердце! Ведь ты, тореадор, каждый день сражаешься со смертью. И только победа над смертью даёт право на любовь. А подлинная любовь подобна смерти.

Я птица! Птица, отданная в жертву свободе!

(распахивает руки, не может удержаться на ногах и падает)

Но в моей русской жизни не было Эскамильо. Был только дон Хосе.

Вы думаете, что это мужчина? Что у него есть своё русское имя?

Возможно. Но настоящий дон Хосе моей жизни – это политический режим.

Тсссссс! Тссссс!

Все жмутся по стенам. Боятся. Боятся говорить. Ходить по газонам. Лежать на газонах в опавшей листве или в благоухающих цветах.

Нужно ведь быть послушным. Нужно ходить по канату: слева направо, справа налево. Галстук завязать потуже и послушно идти туда, куда гонит стадо пастух.

Мой дон Хосе полюбил меня не сразу. Пришлось завоевать его любовь. Доказать ему, что я способная, красивая, пленяющая, умная даже. И проявление ума заключалось в способности не противоречить ему. Но однажды мне надоело. Однажды я устала. Однажды я поняла, что что-то значу. Что могу жить без него. Жить вопреки ему.

Пусть другие, не знавшие боли и унижений, разочарований и страха, ему верят, за ним идут, умоляют защитить. Они думают, что дон Хосе всё ещё сержант, а он ведь давно разбойник. Вы просто не заметили этого. Вы просто не знаете, что на его совести чужая кровь.

Но посмотрите – я проколота его рукою. Посмотрите. Откройте глаза шире. Откройте разум. Это его нож пронзил мои рёбра.

Я хотела уйти. А он не мог отпустить.»

Закончив, Миранда протерла двумя руками уставшие глаза, встала размять затекшие ноги и одеревеневшую спину. Пока она писала эти несколько листков текста, у неё было впечатление, будто она засовывает руку в глубокий чан, доверху заполненный густым белым киселём. Она нащупывает в этом киселе отдельные слова, достаёт их и цепляет на леску – одно за другим. Слова связаны между собою паутинными нитями. Главное – не порвать нити. Уловить связь. Задержать её, укрепить. Собрать вместе нужные смыслы.

Пока писала, Миранда совсем не думала про Лену, но в голове Миранды шло кино: Лена на сцене играла эту пьесу. Лена на сцене была Катериной.

Воплощением Катерины больше никто не мог быть. Может быть, сама Миранда хотела что-то сказать о себе в этом монологе, но не нашла места. Пока – не нашла.

Она посмотрела на часы: было три часа ночи.

Не переодеваясь, Миранда упала на кровать, прямо на одеяло. Другим его концом накрыла свои плечи и провалилась в сон.

Миранда увидела крупным планом лицо Грэга, главного героя своего первого романа. Он стоял прямо, спрятав руки в карманы куртки. Его со всех сторон обдувал сильный ветер, отчего волосы на голове Грэга метались, напоминая порванные паруса. Он смотрел с болью в глазах на сцену. Он смотрел с болью в глазах на Кармен. Русскую Кармен – испанку в исполнении Майи Плисецкой. Рядом с ним корчилась в подобии танцевальных па Катерина. На неё смотреть он не мог.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Грэг у Миранды.

– Я хочу даль ей возможность сказать о своей боли, – ответила Миранда.

– Тогда пусть говорит своими словами. Зачем из работницы фабрики делать балерину?

Миранда проснулась. Подошла к столу с печатной машинкой, включила лампу.

«Звучит музыка. Катерина снова «умирает» на сцене, отползая к стулу, на котором висит пиджак. Поднимается, садится на стул, снимает со спинки стула пиджак, надевает его, меняет осанку, приобретает другой характер. Играет следующую роль.

КАТЕРИНА: Сегодня на митинге мне в спину воткнули нож. Начальник смены протиснулся ко мне и сказал:

– Недотёпова, завтра мы тебя уволим. За участие в несанкционированных митингах. Уволим сегодняшним числом.

– Пора бы запомнить мою фамилию. Я Недотопова. Для вас – Екатерина Павловна. И попрошу впредь обращаться ко мне только так. Ваша обойная фабрика с бесчисленным количеством трафаретов заставляет вас думать, что те, кто не помещается в трафарет, автоматически попадают в брак. Так вот. Я не брак. И больше не винтик вашей бесконечно дублирующей себя системы. Я человек мыслящий. Я гражданин. Я люблю свою родину и ненавижу своё государство. И это неправильно. Я хочу жить в такой стране, которой смогу гордиться. И я делаю всё для этого. Всё, что в моих силах.

– Делай, Недотёпова, делай. Свободный ты наш гражданин государства. Но завтра мы тебя уволим. И денег не жди. Оштрафуем тебя – за что-нибудь. За что – найдём, не сомневайся.

КАТЕРИНА: Хороший удар в спину. Шатаюсь до сих пор. Но на ногах держусь.

(навевает слова Хабанеры:)

У любви, как у пташки, крылья,

Её нельзя никак поймать.

Тщетны были бы все усилья,

Но крыльев ей нам не связать.

Всё напрасно – мольба и слёзы,

И страстный взгляд, и томный вид,

Безответная на угрозы,

Куда ей вздумалось – летит.

Любовь! Любовь!

Любовь! Любовь!

Вы думаете, Кармен поёт о любви? А я вам говорю, что она поёт о смерти. Любовь возвышает, а смерть тянет в пропасть.

Послушайте (поёт): У любви, как у пташки крылья, её нельзя никак поймать.

Всё еще сомневаетесь. Но вот же! Вот же!

(поёт) Тщетны были бы все усилья, Но крыльев ей нам не связать.

И так четыре раза! Четыре! И только потом!

(поёт) Любовь! Любовь! Любовь! Любовь!

Я праздную торжество любви на кончике смерти! Лишь в последнем шаге прощания по-настоящему осознаёшь, как же прекрасно жить и любить. Как мелочны все обиды и ссоры, как нелепы упрёки и фальшивые слова.

Мама, прости меня. Я столько раз по-детски говорила тебе: «Я больше не буду» и поступала не так снова и снова.

Прости меня. За то, что не берегла твои чувства. Что спорила с тобой. Бросала тебе в лицо горькие слова. За то, что бросала слова – громко, грязно, низко – прости меня, мама.

Как смела я быть сердитой, быть непреклонной, злой?! Как могла не благодарить жизнь за каждую секунду с тобой?!

Нет, нет! Не думай, что я стою здесь, чтобы что-то доказать тебе. Я просто хочу изменить этот мир, хотя бы немножко поучаствовать в том, чтобы он стал лучше. Чтобы родители не волновались за своих детей. Чтобы дети не кричали на своих родителей. Чтобы никто ни на кого не поднимал руку. Чтобы в этом просто не было никакой нужды. Чтобы в человеке просто пропала способность бить беззащитного и безвинного другого. Вот он поднимает руку, чтобы ударить, а опустить и совершить удар уже не может. Я хочу, чтобы стало так.

Прости, что я стою здесь сейчас с дыркой в рёбрах. Я не хотела. Честное слово, я не хотела. Делать тебе больно через мою боль.

Время, вселенское время глухо и беспощадно. Но даже если отмотать его назад, я всё равно пришла бы на эти баррикады жизни, я всё равно поднялась бы на самый верх, моя красная юбка металась бы на ветру и призывала оглядеться вокруг и увидеть, в каких тисках мы живём и с каким трудом дышим. Моя белая блузка напомнила бы всем, что внутри мы чисты и праведны, свободны и равны.

Что? Не нужно о равенстве? Почему? Шар не равен кубу, танец не равен песне? Жизнь не равна смерти? Но смерть подводит черту. Две черты. Ставит знак равенства для всех.

Мама, мама! У меня болят ребра! Я хочу к тебе! Хочу склонить голову на твоё плечо и уснуть под колыбельную моего детства.

(снимает красную юбку и оказывается в белой сорочке, танцует одновременно представляя себя и матерью, и ребенком)».

Миранда посмотрела на часы: обе стрелки опустили головы вниз, слились в одну линию, указывающую на цифру шесть.

– Можно еще пару часов поспать, – сказала сама себе Миранда, расстелила постель, переоделась в ночную спортивную майку Костика и быстро уснула.

Глава 5.

Проснулась от настойчивого телефонного звонка.

– Алло, – хриплым голосом ответила Миранда.

– Доброе утро, Мира, – прозвучал в трубке голос Кости. Холодно прозвучал. – Сегодня Золотянский заедет, заберет мою папку с нотами. Коричневую. Кажется, я её на столе оставил. Или на полку с нотами положил. Отдай её ему, пожалуйста.

– Хорошо, отдам, – прокашлявшись, ответила Миранда.

– Ты заболела?

– Нет, просто с утра голос не появился, так прокашлялась.

– Опять писала ночью?

– Писала. А ты как там… один?

– Всё хорошо. Не волнуйся. Ко мне тут приезжают. Не дают скучать.

– Вернуться не хочешь?

– А ты хочешь, чтобы я вернулся?

– Что-то вернуть мне хочется. Это правда.

– Миранда, надеюсь, ты понимаешь, что по окончании гастролей жить на летней даче будет уже холодно. Тем более у меня инструмент. Находясь дома, слушать целыми днями печатную машинку, соревнующуюся с Дворжаком – не понимаю, почему именно этот его концерт так пришелся тебе по душе – я не собираюсь. Пока это было стучание на машинке моей любимой жены, это можно было вынести, а теперь незачем. Ты же понимаешь, что за время моего отсутствия тебе лучше подготовить свои вещи, а еще лучше перевести их туда, где ты намерена жить. Квартира перешла мне по наследству от бабушки. Я уверен, ты не будешь претендовать на часть жилплощади. Я надеюсь на твою порядочность в отношении вещей в доме. Но всё, что тебе жизненно необходимо, конечно, забирай.

– Я поняла тебя, Костя. Присылай своего Золотянского. Всё ему передам.

– Вот и договорились.

Положив трубку, Миранда прошла на кухню, поставила чайник на огонь. Затем умылась, почистила зубы. Решила заварить себе крепкий кофе. Достала баночку с мёдом. Знакомый пасечник угостил Костика замечательным мёдом. Осталась последняя баночка. Миранда подумала о том, что теперь придется самой с ним договариваться или покупать мёд на рынке. И такой хороший кофе, какой привозил Костик из поездок, пить уже не придется.

– Что ж, можно перейти на чай с сахаром. Или пить компот, – рассуждала вслух Миранда. – Правда, компот совершенно не бодрит. Особенно, когда ты полночи писала, – сообщила Миранда турке, насыпав в неё перемолотый кофе и залив кипятком.

На часах было девять утра.

– Ганс или Катерина? – задала Миранда вопрос запыленной люстре в кухне.

В дверь позвонили.

– Калымакина, – вздохнула Миранда и пошла открывать двери прямо в майке, которая не доходила даже до середины бедра.

– Писательница, дай два рубля. Очень нужно, – прогнусавил помятого вида мужичок.

– Дядя Миша, у меня нет. Я вам уже сто раз говорила: не ходите ко мне за деньгами на опохмел.

– А ты напиши про такого как я! – начинал распаляться неудовлетворенный жизнью сосед. – Как меня жена бросила. Как жизнь меня била! Про несправедливости все напиши. Про соседку-писательницу, которой двух рублей человеку жалко. Вот, про скупердяйство человеческое напиши! – наступал сосед, грозя Миранде кривым и заскорузлым пальцем. – Или дай два рубля!

– До свиданья. Хорошего дня, – сказала Миранда и захлопнула дверь.

Из кухни потянуло запахом сбежавшего кофе.

– Вот чёрт! – выругалась Миранда и побежала снимать турку, выключать газ и ликвидировать последствия неудачной варки кофе.

Всё помыв и поставив новую порцию, Миранда даже вздрогнула от нового звонка в дверь. Но на этот раз она предусмотрительно выключила огонь под туркой и пошла открывать двери. Ощущая некоторое раздражение внутри, она резко открыла дверь со словами:

– Незачем ко мне хо… Кхм, – поперхнулась собственными словами Миранда. – А, это ты, Егор. Проходи. Константин Ильич звонил. Я сейчас.

– Доброе утро, Миранда Александровна, – поздоровался с Мирандой ученик Костика. – Извините, что так рано. Но Константин Ильич очень просил меня как можно раньше привезти ему ноты, – постепенно, по мере удаления Миранды в спальню, повышал голос Егор Золотянский.

Миранда сняла майку, надела свои обычные спортивные штаны и рубашку, нашла нужную папку с нотами и вернулась в прихожую.

– Вот, – протянула она папку юноше.

– Спасибо, – ответил Егор. – А можно у вас попросить воды попить, а то душно уже с утра, – громко сглотнул он.

– Да, конечно. Тебе сюда принести или на кухню пройдешь?

– Пройду, если вы не против?

– Да чего там?! Проходи.

– Ммм, вы кофе варите? – принюхался к запаху в кухне Егор.

– Пыталась, но неудачно. Первая порция сбежала. Со второй ты меня спугнул.

– Так вы заваривайте, не спешите. Я подожду. Я не тороплюсь. Я бы посидел немного. А то автобус на вашу дачу через полтора часа только.

– Тогда чего ты так рано приехал?

– Да меня Константин Ильич очень торопил, а я только, подъезжая к вам, понял, что ехать-то на дачу, а раньше автобуса я туда никак не доберусь.

– Понятно. Кофе будешь?

– Нет, что вы! Только если немножко.

– Хороший кофе кружками никто и не пьёт, – усмехнулась Миранда.

– А это что у вас, плюшка?

– Да, осталась одна. Угощайся.

– А как же вы?

– А я и без плюшки хорошо выгляжу.

– Да, подтверждаю, вы, Миранда Александровна, всегда замечательно выглядите!

– Кто тебя научил так кособоко льстить?!

– Почему кособоко? – обиделся юноша. – Мама называет это комплиментами.

– Либо мама твоя тебя обманула, либо ты что-то напутал. А слова твои – низкопробная лесть, Егор. Я в домашней одежде, еще даже непричесанная, чудом успела умыться. Без косметики. Стою здесь перед тобой, над туркой колдую, а ты мне – «замечательно выглядите»! У меня уже весь возраст на лице!

– А сколько вам?

– Тридцать пять.

– А моей маме сорок два. Её я тоже видел в домашней одежде, утром и без косметики. Вы выглядите лучше.

– Может, в сорок два я буду выглядеть старше?

– Может быть, я не исключаю такой возможности. Но сейчас же вы выглядите лучше. А мама моя красавица! И если вы выглядите лучше моей мамы красавицы, значит, вы выглядите замечательно! – сиял Егор. – По-моему, всё логично.

Миранда рассмеялась.

– У тебя такая обезоруживающая логика, Егор. Я в восторге! – сказала смеющаяся Миранда.

– Правда? Я очень рад, – расплылся в улыбке юноша. – Кофе!

– Ой, – вскрикнула Миранда, но успела снять с огня турку. – Спасибо! Это мой кофе. Сейчас тебе заварю. Не такой крепкий. Ты ведь еще ребенок.

– Я бы так не сказал, – возразил Егор.

– Да не красней ты так. Тебе сколько ложек сахара?

– Две, пожалуйста.

– Хорошо. Ты собираешься целый час у меня сидеть? – спросила Миранда, прищурившись, глядя на юношу и с удовольствием глотая обжигающий крепкий напиток.

– Вы против?

– Мне работать нужно. Если тебе некуда податься, можешь пока на пианино поиграть или что-то из книг посмотреть. У Константина Ильича замечательная подборка книг по искусству, – сказала Миранда, явно намереваясь покинуть кухню, как только кофе для гостя будет готов.

– Спасибо. Я посмотрю обязательно. А о чём вы сейчас пишете? – не хотел отпускать Миранду юноша.

– О чём? – задумалась Миранда. – Трудно сказать.

– Но всё-таки? – настаивал Егор.

– Я пишу о человеке, который пострадал в столкновении с хранителями порядка. У него сломан позвоночник. И он потерял память.

– Очень интересно! – блестел искренним интересом в глазах Егор, опираясь подбородком на одну руку.

– Но я пока не знаю, получится ли из этого роман или вообще ничего не получится, – допила Миранда кофе и сполоснула чашку. - А, может быть, я скачусь в малую прозу – и это будет только рассказ.

– Почему «скатитесь»?

– Так мой редактор Прохоров говорит. Стращает меня тем, что я скачусь в малую прозу и придется ему вместо романа издавать сборник рассказов. А это уже ценится совсем иначе и денежно оплачивается тоже.

– Дороже?

– Нет, дешевле.

– Разве рассказы хуже романа?

– Нет, не хуже. Но меньше. Значит, в одной книжке будет много рассказов. А, как показывает практика, из десяти рассказов все десять одинаково удачными быть не могут.

– А вы уже писали рассказы?

– Несколько. Это начатые якобы романы, которые не доросли даже до повести. Росли, росли, но не доросли. Сначала я хотела их просто выбросить, а потом усиливала кульминацию и делала быструю развязку.

– Вы очень интересно рассказываете.

– Твой кофе готов, – налила напиток в чашку Миранда. – Держи. Выпей здесь, а потом можешь пройти в гостиную. Там пианино и книги, – сказала она и направилась к выходу из кухни.

– А вы? – привстал Егор.

– А я пойду работать.

– А можно мне почитать то, что вы сейчас пишете? – встал он, оставив дымящийся кофе на столе.

– Почитать? Зачем? – смотрела на него в недоумении Миранда.

– Это так интересно. Никогда не читал рукописи настоящего романа. Или рассказа.

– Даже не знаю, Егор. Когда-то давно, когда я писала свой первый роман, мой брат, он тогда был чуть старше, чем ты сейчас, читал написанное мною по мере его написания. О, писатель называется! Масло масленое. Словом, неважно. Брат тогда читал, и родители тоже. Мама даже сотрудницам на работу носила и в обеденный перерыв читала им новые страницы. Но так давно уже никто не делает. Брат мой последний изданный роман даже не читал, наверное.

– Так можно?

– Не знаю. Егор, ты ведь музыкант. Зачем тебе читать чьи-то еще не дописанные романы или рассказы?

– Я сам немного пишу, – краснея, признался юноша.

– Ах, вот в чем дело! – рассмеялась Миранда. – А следующим шагом, должно быть, будет предложение прочесть что-то написанное тобой?

– Я не мог бы и надеяться на это! – воскликнул обрадованный Егор. – Но был бы счастлив! У меня как раз с собой есть три новеллы, – сказал он и стал рыться в своём портфеле.

– Новеллы, значит, – скептически смотрела на юношу Миранда.