Через тернии к слову

Она вспомнила их разговор перед отъездом.

– Миранда, где мой галстук? – кричал Костик Миранде из спальни.

– Какой галстук? – не сразу оторвалась она от печатной машинки.

– Синий, красивый. Который я из Италии привёз.

– Откуда я знаю? Я не трогала твои галстуки.

– А рубашку ты погладила?

– Какую рубашку?

– Чёрную. Концертную.

– Зачем она тебе?

– Я тебя просил её погладить. Мне просто интересно, выполнила ли ты мою просьбу.

– Видимо, нет.

– Почему? – появился в дверном проёме Костик.

– Как тебе сказать? – положила голову на ладонь Миранда, опираясь локтём на стол.

– Так и скажи, – настаивал Костик.

– Я не посчитала это важным. У тебя ведь нет концертов в ближайшие дни.

– Я хотел надеть её к Ясуловичу?

– Концертную – к Ясуловичу.

– Так я же не домой к нему иду, а в телестудию. Он обещал включить моё выступление в эфир.

– Показать в эфире, – машинально поправила Миранда.

– Исправлять других ты мастер, а элементарно погладить рубашку мужу и галстук на место положить – это выше твоих возможностей.

– Видимо, да, – не стала спорить Миранда.

– Тогда зачем я вообще с тобой живу? Если в самом простом на тебя нельзя положиться?

– Ты о чём сейчас? – не очень понимала мужа и всё норовила вернуться к своим записям Миранда.

– Об ужине, например. Что у нас сегодня на ужин?

– Могу пельмени сварить. В холодильнике, кажется, сметана еще осталась.

– Кажется? То есть ты не уверена?

– Я уже ни в чем не уверена. Но пельмени должны быть. Мама несколько пакетов привезла и при мне в морозилку их положила. Заботливая, – улыбнулась Миранда.

– Вот, мама твоя – настоящая хозяйка, настоящая женщина, замечательная жена для своего мужа, мать для детей!

– Не спорю.

– Почему же ты не такая? Ты же готовила неплохо, когда мы познакомились и даже когда поженились.

– Ты всё время в разъездах, а у меня зверский аппетит и способность, а главное потребность всё имеющееся в наличии съесть, с годами прошли. Для кого готовить?

– Но я же приезжаю. Сейчас же я дома. Могла бы и оторваться от своего шедевра и заняться нормальным человеческим ужином.

– А в ресторанах тебя уже плохо кормят? Домашней еды захотелось?

– Захотелось, да.

– Ты весь список своих претензий озвучил или еще что-то хочешь сказать?

– Ты стала плохо выглядеть.

– Вот как? – Миранда посмотрела на себя.

Старые спортивные штаны и рубашка.

– Всё чистое, – ответила она мужу, тронула себя за волосы. – Голова помыта. Вид у меня вполне приличный – домашний. А как я должна выглядеть, если я целыми днями дома сижу?

– А ты не пробовала выходить?

– Пробовала. Там сейчас жарко. Как летом. И летом было жарко. Но я ведь в магазин хожу. Иногда. Еще я к маме езжу. Где-то раз в месяц. О, в филармонию твою недели три назад с тобой ходила. Что тебе не нравится?

– Ты похожа на привидение. В тебе жизни совсем не осталось. Взгляд отсутствующий.

– Ты же знаешь, мне сейчас трудно писать. Каждое слово даётся с боем. Вот я и отсутствую немножко.

– Так, может, пора прекратить боевые действия и отвлечься на мужа?

– Наверное, да, – закивала головой Миранда. – Но у меня сейчас тут диалог важный. Боюсь упустить.

– А меня упустить ты не боишься?

– Тебя? Упустить? А разве я тебя держу?

– То есть не держишь?

– Нет. Ты вполне большой мальчик, взрослый, самостоятельный, сам хорошо на ногах держишься. Когда трезвый. А когда выпьешь и шатаешься, то чего тебя держать, тебя нужно поскорее уложить в постель и дать проспаться.

– А в постели не только пьяные отсыпаются. Там еще кое-что происходит.

– Так у нас же было с тобой. Вчера, кажется.

– Кажется? То есть ты не уверена и в этом.

– Нет, я уверена. Вчера. Было. Точно. Мне так думается.

– Не было ничего вчера.

– Значит, позавчера. Я точно помню.

– Не знаю, с кем у тебя что позавчера было, но я в этом не участвовал. Ты была со мной три дня назад.

– Вот видишь, недавно совсем.

– А как это было, ты помнишь?

– А это сейчас важно? У меня тут диалог. А мы с тобой совсем не о том разговариваем. У меня персонажи уже сердиться начинают.

– Это просто дурдом какой-то! У неё персонажи сердятся, что она с мужем разговаривает!

– Ну, они не так чтоб совсем прям сердятся. Просто я чувствую их недовольство.

– Недовольство их чувствуешь? А моё недовольство ты не чувствуешь?!

– И твоё чувствую, – вздохнула Миранда. – Одни недовольные вокруг. Никому не угодишь.

– А ты всем угодить не пытайся. Ты с меня начни!

– Давай я тобой закончу. Мне буквально полчаса нужно.

– Выбирай: или я, или они.

– Что выбирать? Я не поняла.

– Или ты сейчас откладываешь свои диалоги, монологи и переключаешься на меня, или я сейчас же собираю вещи и уезжаю.

– Куда уезжаешь? Зачем?

– Не «куда», а «от кого». От тебя. Дальше так жить я не намерен.

– Это твоё право, конечно. Только я не понимаю, что я не так сделала. Ужин тебе нужен? Не хочешь пельменей? Хорошо, я сейчас яичницу тебе пожарю. Не хочешь яичницу – макароны сварю. Картошка ещё есть. Можно пюре сделать. Там еще две сардельки, кажется, были где-то. С кашей долго возиться, поэтому не предлагаю. Но только ты мне минут двадцать хотя бы дай. Я диалог этот закончу, а то он у меня в голове еще сидит. Боюсь его потерять. Прописать нужно.

– А меня ты потерять боишься?

– Ты хочешь, чтобы я боялась тебя потерять?

– Да, хочу.

– Хорошо. Я очень боюсь тебя потерять.

– Я тебе не верю.

– Начинается!

– Ты неубедительно говоришь. Будто просто, чтобы отделаться от меня.

– Почему у меня создается впечатление, будто ты делаешь всё, чтобы поссориться?

– Я делаю всё, чтобы переключить твоё внимание на себя.

– Ты уже его переключил. Мы уже полчаса тут с тобой… общаемся. И, честно говоря, мне эта сцена уже порядком надоела. Давай перевернем эту страницу. Я допишу диалог и сделаю тебе ужин.

– То есть ты не уступишь?

– Было время, Костя, когда я легко бросала текст, над которым работала, и бежала к тебе, с тобой, за тобою. Сейчас у меня есть обязательства, надо мной висят сроки, а у меня плохо идет эта работа. Это как если бы я пришла к тебе на репетицию оркестра и требовала, чтобы ты наплевал на людей, которые тебя ждут и весь переключился на меня.

– Сравнила! То оркестр! А у тебя печатная машинка!

– Мне очень приятно, что ты так думаешь. Всё, мне этот разговор надоел.

– Хорошо. Пиши свой диалог. С ужином и всем остальным я сам разберусь.

– Ты же мой чудесный! – радостно воскликнула Миранда. – Я тебя люблю, Костик! Спасибо!

Миранда, действительно, увлеклась диалогом. Слышала, как Костик гремел посудой на кухне и еще чем-то в спальне. Сколько прошло времени, она не заметила.

– Где ключи от дачи? – крикнул Костик из прихожей.

– Там, за трюмо, на гвоздике. А зачем тебе? – крикнула ему в ответ Миранда.

– До отъезда на гастроли поеду на дачу.

– Зачем? – встала из-за стола и вышла в прихожую Миранда.

– Я, Миранда, от тебя ухожу. Ты в своём писательском запале можешь этого и не заметить, поэтому я тебе сам официально сообщаю. Я. От тебя. Ухожу. Приеду с гастролей, подадим на развод. Прощай! – сказал Костик и вышел из квартиры с дорожной сумкой в одной руке и виолончелью в другой.

Миранда стояла на месте, понимая, что, наверное, должна броситься за ним следом и умолять остаться, соглашаться со всеми его претензиями и стараться исправить ситуацию, но в то же время осознавала, что совершенно не хочет за ним бежать, не хочет его останавливать, а хочет открыть окно и проветрить комнаты. В последнее время Костик стал пользоваться новым одеколоном, который совершенно ей не нравился.

Воспоминания Миранды прервал телефонный звонок.

– Что это за телефонный день сегодня! Алло!

– Мирка, привет. Ты будешь дома? Я зайду к тебе скоро. Займи мне двадцатку до получки.

– Витя, где я тебе возьму двадцатку? Я сама непонятно на что живу, мама мне десятку на прошлой неделе оставила, так хоть есть за что пакет молока купить.

– Видишь, тебе десятку дала, а мне нет.

- Правильно сделала. Ей еще за тебя налог за тунеядство платить и алименты. Ты когда к Рите вернешься и за ум возьмешься? Неужели в наше время так трудно найти работу.

– Мне некогда!

– Ходить митинговать у тебя время есть, а работу найти некогда.

– Мне поэтому и некогда, что я митингую.

– И какой толк твоей двухлетней дочери от митингующего безработного папы?

– Ты узко мыслишь, Мирка. Мы в такое время живём! Во время перемен! На наших глазах мир меняется! От нас зависит, каким он будет. А вы все посели по своим тепленьким норкам и боитесь пискнуть. Но всё, шестеренки уже запущены, механизм уже в действии, ход истории вспять не повернуть. И я буду стоять у истоков этих перемен, я буду их активным участником. Я дочке потом скажу: «Это всё руками твоего папки было сделано».

– Пока ты шестеренки истории двигаешь, Ритка на трех работах надрывается. Ребенка на пятидневку отдала.

– Сними шоры, Миранда! Это всё мелочи! Сейчас жизнь изменится, я пойду работать, вернусь в семью – все мы начнем жить по-настоящему!

– Я предлагаю жить по-настоящему уже сейчас. Мне недавно Лавров звонил. Сказал, что у них в исследовательской лаборатории вакансия. Как раз по твоему профилю. Позвони ему. Он расскажет тебе подробности. Хорошее место. Приличная зарплата.

– Я тебе про идею – ты мне про кусок хлеба.

– Ты мне зачем позвонил? Просил денег тебе занять? Вот если в лабораторию устроишься и пообещаешь в семью вернуться, я для тебя у соседей займу, а так – нет у меня, Витя. Пойми ты, нет, – сказала Миранда, и услышала короткие гудки.

Миранда успела только сходить на кухню и выпить полстакана воды, как в дверь позвонили.

– Что ж это за день такой! – воскликнула Миранда и поспешила в прихожую.

За дверью оказалась мама.

– Привет, мам, – поприветствовала Миранда Ларису Фёдоровну и пропустила её в прихожую.

– А я смотрю, у тебя свет горит. Дай, думаю, зайду. Я тут недалеко по работе заезжала. Так вот и к тебе зайти решила. Я тебе голубчиков принесла и сырников.

– Ты вместе с ними по работе по городу разъезжала?

– А Костик не вернулся еще? Что слышно от него? – проигнорировала вопрос мамы Миранда.

– Ничего не слышно и не вернулся. Проходи на кухню.

– Ничего. Всё образуется. Ты бы поехала к нему. Голубчиков моих ему отвезла.

– Мама, он голубцы не любит. Даже твои.

– Привередливой какой. Так сырники же он ест?

– Сырники ест. Но сырники я и сама съем. Я ему ничего не повезу.

– Почему?

– Захотел уйти – значит, так ему лучше. Это женщины любят, чтобы за ними вслед бежали, на колени падали и умоляли остаться. А мужчины – они другие. Если он решение принял, значит не надо ему мешать.

– Как ты легко с этим его решением примирилась.

– Я вообще не уверена, что правильно сделала, что замуж за него вышла. Вернее, уверена, что сделала неправильно. Так что сейчас просто пришло время логичной развязки.

– И ты рада?

– Рада? Нет. Я опустошена, если честно. Мне роман нужно писать, а у меня не пишется. И Калымакина придумала себе, что я должна для неё пьесу написать. Представляешь?! Я – пьесу?! Но она же такая настырная, как вцепится – не отстанет. Пришлось писать. Я несколько раз начинала, что-то выписывала и понимала, что нет, не то, не туда и не так. Не умею я. И всё тут. В следующий раз позвонит – так ей и скажу. Мне роман писать нужно.

– Отдохнуть тебе нужно, проветриться. Сменить обстановку. Душно у тебя тут. Дышать нечем. Может, мышь где дохлая лежит?

– Это с балкона от соседей вонью тянет. Не знаю, что они там делают. Вечно какой-то тухлятиной несет. Я уже и ругаться к ним ходила – не помогает.

– Ты б, может, к нам приехала, погостила недельку?

– Подожди, мам. Съездит Костик на гастроли, вернётся, разведется со мной, и вернусь я к вам жить на веки вечные.

– Мы, конечно, не против. Мы всегда тебе рады и поддержим тебя всегда. Спальню, правда, пока Витя занимает, но в зале диван стоит, спальное место тебе всегда найдем. Но ты, правда, именно этого хочешь?

– Я хочу роман написать и редактору в срок отдать.

– А тебе не кажется, что реальная жизнь важнее романов?

Миранда внимательно посмотрела на маму. Будто вынырнула из мутной воды. Нет, будто на неё вылили ведро холодной воды. Дыхание перехватило. Стало легко и страшно одновременно.

– Знаешь, мам. Мне уже давно кажется, что я живу не свою жизнь. Что вот эту, свою, я давно не живу. Я просто в ней присутствую. Выполняю какие-то действия, преимущественно механически, но саму жизнь не живу. Она не настоящая какая-то. Мне кажется, что когда-то я поступила очень неправильно, и всё пошло не так. Мне нужно вернуться к себе настоящей. Найти себя и жить свою жизнь.

Глава 4.

– Как ты думаешь, почему он ушёл? – спросила мама Миранду после долгого молчания обеих.

– Он сказал, что уходит от меня, но я думаю, что ему тоже нужно вернуться к самому себе, – подняла глаза на Ларису Фёдоровну Миранда. – Мне больно об этом говорить, но мы с ним потеряли друг друга не сегодня, а намного раньше. Просто продолжали жить вместе, непонятно на что надеясь. А тут подошёл замечательный возраст, когда ему уже мало быть женатым и в то же время востребованным мужчиной, ему захотелось свободы. Мне сегодня казалось, что он просто ищет повод поссориться со мной. Повод хлопнуть дверью и уехать. Мне показалось, что он просто не решился сказать мне: «Миранда, у нас больше нет ничего общего. И чувств нет. И страсти нет. Давно». Он пожалел меня, и не стал говорить, что больше не любит меня, как женщину. Что я неинтересна ему.

– Думаешь, у него кто-то есть?

– Конечно. Всегда, мама. У него всегда кто-то есть. Я ведь не совсем ушедшая в другой мир. Я прекрасно понимаю, что, так часто находясь в отъезде, он, здоровый, красивый, известный мужчина, пользующийся неослабевающим интересом у женщин, не может сдерживать себя. Он ведь не Лавров. Хотя и в том я не уверена на сто процентов. А у Костика артистическая натура.

– И ты так легко относишься к этому?

– Нет, нелегко. Особенно сейчас. Когда он сменил одеколон. Когда стал носить другие рубашки и особенно полюбил синий галстук, явно подаренный какой-то женщиной. Мне даже проще спрятаться за написание книги и делать вид, что я ничего не замечаю.

– В тебе совсем нет ревности?

– Во мне собственничества нет. Желания конкурировать с кем-то. Я ведь знаю, что проиграю. Даже Витька еще сто лет назад не преминул сказать мне, что я не красавица и подавать себя не умею. Он прав. Не красавица. И не умею. И не научилась за эти годы. Я бы должна рядом с таким мужем наоборот – блистать. Пока Витька с Нэлей встречался, та над моим гардеробом хорошо поработала, но потом, без влияния Нэли, платья сносились, а новые не появились у меня. Я свои шансы оцениваю реалистично. Но нам долго было интересно вместе. Мы подолгу разговаривали о музыке, о композиторах, об исполнителях, вообще о музыкантах. Мне было очень интересно. Я была впитывающей. А когда я стала автором, которого публикуют... Когда стала конкурировать с мужем в том, что я не только жена музыканта, но и он муж писательницы, что-то пошло не той дорогой. Я уже не хотела говорить только о музыке. Ему не очень нравилось слушать о писательстве, издательствах, критиках и новых книгах. И я не стала настаивать. Да ещё с детьми не получилось.

– Это мне особенно больно. Я не понимаю, почему у вас, молодых и здоровых, не знавших войны и голода, не получается с ребенком.

– Не надо об этом снова, мам. Врач же объяснил, что и со мной, и с Костей всё в порядке. Но так бывает. Нужно чаще стараться, подгадывать нужные дни. А как подгадывать дни, если у него гастроли? И вот сейчас я даже рада, что у нас с ним нет общих детей. Так расстаться легче.

– Жаль, конечно, что вы можете развестись. Но, с другой стороны, может, ты еще найдешь себе кого-то. Хорошего. Надежного. С кем и ребеночка родите.

– Тебе одной внучки мало?

– Мало. Я её и не вижу почти. Ритка отдала ребенка на пятидневку! Я ей предлагала. Говорила, в обычный садик отдавай, а я буду за ребенком ходить, вечерами у себя подержу, а когда надо, так и на ночь оставлю. Покормлю, помою в случае чего. Ладушка такая девочка хорошая, не капризная совсем. Так нет, Рита заупрямилась. Сказала, что не хочет, чтобы Ладушка с нами и Витей жила, пока они не вместе. Она надеется еще на что-то, горемычная. А как на Виктора повлиять, я не знаю. Уже и отец с ним разговаривал, но только волноваться начинает, тогда у него сердце болит. Я ему велела оставить сына в покое. Пусть сам решает, как ему лучше. Он упрямый. Его не переспоришь. Главное – не пьёт. А митинги эти однажды закончатся. Не век же им быть.

– Чем закончатся, мама?

– Я не знаю. Я знаю, что жить стало неспокойно. Внучку не вижу почти. Отец твой болеет. На работе у нас преобразования какие-то предстоят. Живём, как на пороховой бочке. Уж и не знаю, чего ожидать. Поэтому и переживаю, что Витька от Риты ушёл, а Костик от тебя. Что ж это такое? Когда ж всё наладится? Ты с Костей помириться не хочешь?

– Нет, мама. Сегодня не хочу.

– А потом, может, поздно будет.

– Мне без него нужно побыть. Совсем без него.

– Смотри сама, доченька. Мы с папой всегда тебя поддержим. Отец очень переживает, но я его прошу на тебя не давить. Он ведь после того случая, когда вы спасали Лену Калымакину с её ухажером, когда они с башни в обрыв на ветки упали, проникся к твоему Костику. Зауважал его за то, что он, музыкант, не побоялся лазать везде, за руки свои не трясся.

– Это Фёдор Игнатьич тогда проявил себя настоящим героем, Мужчиной с большой буквы, а Костик как раз таки руки свои музыкальные поберег. И правильно сделал. Лена директора нашего, как следует, рассмотрела и предпочла его этим всем прославленным музыкантам.

– А в итоге музыкант тебе достался.

– Всё получилось глупо и некрасиво, – закрыла лицо руками Миранда и стала растирать его ладонями, – не хочу и вспоминать об этом.

– Хорошо, не будем.

Зазвонил телефон. Миранда прошла в прихожую, ответила на звонок.

– Алло. Да, пап. Мама ещё у меня. Хорошо, я скажу ей, чтоб она уже выходила. Не волнуйся. Хочешь, провожу её на автобус. Хорошо, пап. Спокойной ночи.

– Засиделась я тут у тебя, – тоже вышла в прихожую Лариса Фёдоровна и стала обуваться. – Ты меня не провожай. Я и сама дойду хорошо. Остановка рядом. Работай. Сырничков поешь. Совсем ты спала с лица.

– Сплю плохо.

– Оно и понятно. Отдыхай, дочка.

– Так отдыхай или работай.

– Смотри сама. Пойду уже. Засиделась совсем. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам. Спасибо, что зашла.

Когда Лариса Фёдоровна ушла, Миранда вернулась за печатную машинку. На улице было совсем темно. В комнате горела лишь настольная лампа. Желтый абажур наполнял комнату мягким приятным светом.

Миранда постучалась к Гансу. Он коротко оглянулся на неё и повернулся спиной. Сделал вид, что чем-то очень занят. Миранда попыталась посмотреть, чем там заняты Ветка и Норма, но они задернули занавеску между комнатами и заговорили на датском.

– Почему все ваши персонажи – иностранцы? – спросил как-то Миранду репортер местной газеты в одном из интервью.

– Не знаю. Само так получается, – искренне ответила Миранда.

– Почему вы не пишете про советских людей? Они не кажутся вам интересными?

– Напротив. Это самые интересные люди. Но ко мне в качестве героев книг почему-то приходят жители других стран. Может потому, что сама я нигде не была, не могу поехать и познакомиться с ними, поэтому они сами ко мне приходят.

– Среди ваших реальных друзей и знакомых есть иностранцы?

– Есть несколько. Но это больше знакомые моего мужа. Он гастролирующий музыкант. Нередко бывает заграницей вместе с симфоническим оркестром. Там заводит друзей и знакомых. Тоже музыкантов. С некоторыми из них я знакома. Но писать о ком-то из них я бы не стала.

– Почему?

– Когда ты уже знаешь историю человека, ты ограничен этой историей. Ты вынужден находиться в её рамках. А когда перед тобой только образ, то он становится самостоятельным и может рассказать о себе всё, что угодно. Зачастую даже то, чего ты от него совсем не ожидал.

– А разве не вы сами придумываете истории своих персонажей?

– Технически, конечно, я. Но как они приходят ко мне в голову, я не знаю. Надо почитать научную литературу, может, ученые уже разгадали эту тайну и всё давно объяснили.

– Я о подобном не слышал.

– А вы читаете журнал «Наука и жизнь»?

– Нет.

– Зря. Очень интересное издание. Я раньше в библиотеке его читала, а теперь на дом выписываю.

Костик очень ругал Миранду за это интервью. Оказывается, она всё сделала неправильно. И не так себя держала, и не то отвечала, и напрасно говорила правду.

– Подавать себя нужно так, чтобы ты была интересна общественности. Придумай себе образ и придерживайся его. Никогда не говори, что что-то там приходит тебе в голову. Преподноси всё так, будто это твой кропотливый труд. Пусть не думают, что писать легко. И главное – не давай повода думать о тебе, как о сумасшедшей, которая слышит какие-то голоса, которые ей диктуют. Этим ты и меня компрометируешь.

Но следовать указания Костика не получалось. Поэтому Миранда постепенно перестала давать интервью.

Сейчас она сидела в душной комнате. Прохладный воздух шевелил занавески на окнах, но не мог заполнить собой комнату. Миранда встала, открыла пошире окно, потом открыла окна в других комнатах, прошла в прихожую, открыла дверь, устроив тем самым сквозняк. Подождала несколько минут, пока ворвавшийся порыв ветра прогуляется по всей квартире, и закрыла двери. Поспешила к печатной машинке.

«Русская. Кармен.

.

Катерина танцует танец под музыку из «Кармен-сюиты» Щедрина, проигрывая сюжет в миниатюре. На последних тактах, разжалованный в солдаты Дон Хосе в порыве ревности закалывает возлюбленную. Катерина падает и остаётся на сцене одна.

КАТЕРИНА: Неужели это всё? Неужели этим всё и закончится? Столько любви, столько страсти осталось в моих жилах, но я ощущаю, как холодеют руки и ноги. Мне трудно дышать. Откройте окна! Откройте двери! Впустите воздух!

(Встаёт, пошатываясь)

О, как прекрасна я была сегодня! С какой страстью я призывала! Меня слушали! Меня слушали тысячи глаз, видели тысячи ушей. Полтысячи сердец бились с моим в унисон. У меня путаются мысли. Сейчас. Но днём я говорила, и речь моя была пламенной и чистой. Я не заслужила предательства. Наказания – не заслужила. Я рождена, чтобы вести других за собой.

Да, я не могу быть просто матерью, просто женой. Стирать пеленки, готовить завтраки, обеды и ужины по бесконечному кругу. Не могу жить в угоду мужу, свекрови и всей родне. Не только мужчина может что-то значить в этой жизни, в этом обществе. Не только для мужчин мы, женщины, рождены красивыми. Любуйтесь, восхищайтесь нами, но не владейте. Дайте и нам взойти на баррикады и пробовать изменить мир. Кто сказал, что женщины не способны бороться? Нет, мне не нужно оружие. Это не мой способ. Посмотрите в мои глаза, услышьте мои слова – и идите за мною!

Я была совсем маленькой, когда впервые увидела драку двух мужчин. Я не знала никого из них, но мне было страшно. Я боялась, что они убьют друг друга. Совсем недавно у нас умер сосед, и вся его семья страшно горевала: жена и мать его плакали так, что у всех проходящих мимо их дома закладывало уши. Дети не смели пискнуть, а только тихо выли. Я, совсем кроха, представила себе, что эти двое сейчас убьют друг друга, и тогда две жены и две матери будут причитать на всю округу, а дети тихо выть. И эти мужчины будут лежать восковыми лицами в небо со сложенными руками – спокойные и бесполезные. Мне стало страшно. Я подошла к этим дерущимся и спросила:

– Ты хочешь его убить?

Они не расслышали моих слов, не обратили внимания на меня. Тогда я подошла еще ближе и крикнула им:

– Ты хочешь его убить?

Они перестали бить друг друга и посмотрели на меня.

– Кого ты спрашиваешь? – спросил один из них.

– Тебя и тебя, – тыкнула я в каждого своим маленьким пальчиком. – Ты (!) хочешь его убить? – спросила я у одного.

– Нет, – ответил он мне.

– А ты(!) хочешь его убить? – спросила я у другого.

– Нет, – ответил мне другой.

– Тогда зачем вы убиваете друг друга?

Я была маленькой девочкой и не понимала разницы между словами «бить» и «убить». Мне казалось, что каждый удар – это ступенька к смерти. Много ударов – это лестница к смерти. И мы никогда не знаем, большая лестница за спиной этого человека или достаточно одной ступени, чтобы человек упал навсегда.