Через тернии к слову

– Зато ты эти грязные рубашки ему стираешь, – заметила Миранда.

– Вот именно! Но я не нашлась, что ему ответить.

– Хорошо. Я всё поняла. Иди дочке внимание удели, похвали за то, что она у тебя совсем другая, но тоже талантливая очень. Я недавно была на выставке, на которую её работы взяли, так мне очень понравилось. Особенно подсолнухи. Некоторое подражание Ван Гогу ощущается, но это неплохо. Пусть дальше себя ищет. Она у вас умница. Я по ней очень соскучилась.

– Спасибо, Миранда. Ты всегда умеешь поддержать и слова нужные найти. Про Ван Гога я передам.

– Про подражание Ван Гогу не надо, – усмехнулась Миранда. – Просто похвали её, скажи, что вы ею гордитесь. И что любите.

– Нет, мы такое не говорим, – засмущалась Вероника.

– Иногда нужно, – твёрдо сказала Миранда. – Я в одной статье научной читала: психологи доказали, что ребенку очень важно знать, чувствовать и слышать, что родители его любят. Практикуйтесь на Дашке – вам еще с Лёшкой разговаривать предстоит. Я буду ему объяснять, что вы его любите и заботитесь о нём. Так что в этом мы с вами должны совпасть.

– Хорошо. Я постараюсь, – неуверенно сказала Вероника.

– Тогда жди моего звонка и не беспокойся больше. Позвони классной и скажи, что Лёша сейчас в отъезде и завтра в школу не придет. А я пока поработаю – до его приезда. Пока. Толику и Дашке привет передавай.

– Конечно.

Положив трубку, Миранда несколько минут внимательно осматривала комнату, решая, наводить порядок или нет. Потом всё же убрала несколько вещей в шкаф, поправила покрывало на диване, сменила полотенца в ванной комнате и на кухне. Вернулась за печатную машинку.

«Грозовое небо осуждало и грозилось отомстить. Ганс ему верил, и потому спешил ещё больше. Споткнулся. Упал. Липкая грязь сделала влажной одежду и грязными руки и ноги. Несколько капель мутной жижи пырскнули в лицо, попали в глаза. Тыльной стороной ладони Ганс попытался протереть глаз, размазал грязь по лицу, проморгался, встал и пошёл дальше, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться снова. Гром прогремел над самой головой. Молния осветила кривую дорогу и растущие вдоль неё кусты до мельчайших подробностей. Ганс успел разглядеть большую канаву в шагах двадцати впереди. Мысленно поблагодарил небо. Гром прогремел еще громче и словно не только снаружи, но и внутри самого Ганса. От испуга ноги Ганса подкосились, и он снова чуть не упал. Увидел у обочины большую кривую палку, поднял её и превратил в посох. Идти стало легче. Канаву обошёл, опираясь на остатки кривого, но крепкого дерева в руках.

Несколько крупных капель, упавших с неба, притворились слезами на щеках Ганса. Он постарался ускорить шаг. Но тем самым лишь приблизил себя к дождю. Вошел в его усиливающийся поток и был поглощён. Одежда промокла насквозь. Дерево в руках скользило. Вода застилала глаза. Ганс успел подумать о том, что всё усиливающийся дождь может спасти город от тотального выгорания, ощутил, как нога при очередном шаге куда-то проваливается, и полетел вниз.

Проснулся. Мокрый от пота. Ощутил жар в теле. Вернее, в верхней его части. Ниже поясницы ощущений не было. Привстал на локтях, перевернул подушку, лёг на сухую сторону. Закрыл глаза. Стал глубоко дышать.

Снова этот сон. Сколько можно? Ему сломали позвоночник, когда он вышел на площадь, возмущенный завышенными налогами и тем, что духовенство и дворянство избрало королём не того человека. На площади было много не желающих принимать предложенный порядок вещей. Они кричали, чувствовали себя смелыми и сделавшими правильный шаг, придя сюда, на площадь. Сотня всадников окружила протестующих и, вооружившись дубинками, сжимала кольцо. Кому-то выбили зубы, кому-то – глаз, Гансу не повезло больше всех: он споткнулся, упал, по нему топтались люди, а в довершение прошлась лошадь. С седоком. Ганс ощутил, что его ноги больше ему не принадлежат. И жизнь тоже. Два дня он валялся в подвале тюремной башни. Потом его просто выбросили на улицу. Ночью. Провонявшего собственной мочой и испражнениями. Голодного и кашляющего кровью. От множества ног и пары копыт, прошедшихся по нему, оказалось пробитым лёгкое. Ганс терял сознание, приходил в себя, снова терялся в забытьи. Очнувшись на траве, а не на камнях мостовой, почти не удивился, решив, что уже умер. Но нет. Это был не рай, но и не ад. Пришло время чистилища. Чьи-то немилосердные руки терзали и мучили его на протяжении нескольких дней или недель. Ганс был не в состоянии отслеживать время. Ему казалось, что он попал в замедленную вечность, где каждая секунда – это горение неугасимого огня. Но однажды огонь стал ослабевать, а силы приходить едва ощутимыми мурашками по всему телу. Вернее, по его верхней части. Эта дрожь сначала пугала Ганса, а потом стала приятна и даже принесла на мурашьих лапках крохи надежды.

Жизнь ему спасли. Зачем – непонятно. Но спасли – нужно быть благодарным.

Было ужасно стыдно. Спасителями оказались древняя старуха и её совсем ещё девочка-приёмыш. Они-то и колдовали над Гансом бесконечную вечность дней. Он так и не узнал, сколько дней прошло. Он потерял память. Помнил только свои муки. Потом руки. Совсем юные и невообразимо старые. Они чередовались. Потом появились лица. Оба – некрасивые. Но всё равно было стыдно. Он взрослый мужчина, а ходит под себя. Ничего не может поделать. Не отвечает за это. Поэтому и словами не отвечал. Только мычал.

Ыыыыы – нет.

Ууууу – да.»

– Это не возьмут в печать, – вырвала лист из объятий печатной машинки и скомкала в ладонях Миранда, бросила его в мусорное ведро под столом. – Опять всё начинать сначала. Сколько можно? Почему не получается?

И в то же время ей было очень интересно, что же стало с этим Гансом, чем продолжилась его история. Он же пришёл к ней её рассказать. Вот такой – грязный, вонючий, увечный, мычащий – пришёл. А у неё сроки. От неё редактор ждёт понятного, легкого, оптимистичного полотна, который будет охотно продаваться и покупаться. А к ней приходят вот такие Гансы. И Лёшка скоро приедет. Придется делать вид, что она не в курсе его проблем. Или лучше сразу дать ему понять, что она уже переговорила с Вероникой, что она знает контекст и теперь готова ему помочь – как друг, но и как взрослый? Но что там с этим Гансом?

Миранда очень не любила бросать персонажей. Но за годы у неё накопилось уже несколько незаконченных историй. В какой-то момент они начинали ей сниться. Какие-то приходили и сидели у изголовья. Так она называла левый верхний угол периферийного зрения, где маячили не прописанные персонажи. Сидели в рядок и ждали, когда смогут рассказать ей полностью свои истории. Иногда Миранда чувствовала себя сумасшедшей. И сейчас немного тоже. Но достала смятый лист из мусорного ведра, разгладила его, положила к остальным. Подписала размашисто – «Ганс».

Два года назад прочитала в какой-то критической статье: «Как она может писать от лица мужчины или о мужчине, если сама она женщина? Это самомнение сыграло плохую шутку с автором и поставило крест на возможности воспринимать всерьез её тексты». А Миранда не знала, как объяснить критику, что персонажи-мужчины сами приходят к ней и рассказывают свои истории. Так, как рассказывают. А она лишь проводник. Переписчик. Интерпретатор. Дешифровальщик.

Костик тоже в какой-то момент стал ревновать Миранду к её героям-мужчинам.

– Так вот, какой мужчина тебе нужен? С ним тебе интересно. Про него ты пишешь целую книгу, а про меня совсем забыла. Ты даже не знаешь, из какого города я приехал! – восклицал возмущенный погруженностью Миранды в роман и рассеянностью в её взгляде Костя.

А Миранде, действительно, приходилось словно выходить из очень плотного тумана, улавливая лишь отголоски слов, почти наощупь находить мужа и чуть ли не автоматически физически взаимодействовать с ним – думая совсем о другом. Когда она писала, то уходила вся в тот мир, в ту реальность, могла не отвечать на телефонные звонки, несколько раз просто выдергивала телефонный шнур из розетки, пока однажды не приехала всполошенная мама и не устроила ей скандал, рассказав о том, как чуть не поседела, беспокоясь за Миранду и надумав себе сотню страшных вариантов. Миранда тогда пообещала, что телефон отключать не будет, игнорировать звонки тоже, а в случае крайней занятости будет произносить фразу-пароль: «Всё хорошо. Я в романе. Выйду – перезвоню». Приходилось отвечать на телефонные звонки, а про пароль знали не все. Поэтому Миранда научилась говорить резко и кратко. Даже с Костиком. Даже если он был заграницей на гастролях. Да, она очень изменилась за эти годы. Да, писательство сделала её другим человеком. Да, женился он совсем на другой девушке.

– Но этой девушки больше нет, – сообщала Миранда со всей холодностью. – И в этом есть твоя вина, – напоминала она Костику, вспоминая их свадьбу и обескураженные лица гостей, узнавших, что жениха зовут иначе.

– Коля на регистрацию в ЗАГС не пришел. Я вышла за другого, – только и смогла сказать Миранда родителям Коли.

А после не могла смотреть им в глаза, узнав, что Коля в этот момент находился в тяжелом состоянии в больнице – после того, как его сбил автомобиль. Как получилось так, что никого из близких не оказалось рядом и никто не сообщил о случившемся Миранде, так и осталось загадкой, разгадывать которую было поздно. Костик увез Миранду с собой в Прагу – на гастроли, превратив эту поездку в свадебную и позволив Миранде в полной мере ощутить всё то, чего она в глубине своего тела хотела, но боялась. Участвовала ли в этих желаниях душа, Миранда не знала. Она не очень задумывалась о душе в тот момент. Тело тогда говорило громче.

Ганс снова шел по кривой и грязной дороге навстречу ливню, оставляя позади горящий город.

«Постепенно лёгкое зажило, и Ганс перестал проживать дни в горячечном бреду. Познакомился со своими спасительницами. Старуху звали Нормой, девочку – Веткой. Это странное имя дала ей старуха.

– Она лежала под деревом. В каких-то лохмотьях. Мне издалека показалось, что это обломанная ветка дерева. Не показалось. Ветка и есть. Обломанная, - рассказывала Норма, не стесняясь присутствия девочки.

Той было лет десять. Действительно, какая-то перекособоченная. С отталкивающими чертами лица. Но с умными внимательными и добрыми глазами. Она словно не умела радоваться. Была послушна и исполнительна. Единственное слово, которое Ганс от неё слышал за всё это время, было слово «хорошо». На все распоряжения Нормы она кивала головой и говорила: «Хорошо».

Первое, что Ганс сделал, ощутив, что силы и сознание к нему полностью вернулись, так это запретил женщинам переодевать его и мыть. Сам менял на себе тряпки, сам обтирался смоченным в теплой и мыльной воде полотенцем. Сам стирал в тазу своё грязное бельё. Каждый день растирал ноги. Сгибал и разгибал суставы, массировал пальцы. Было очень трудно, но не стыдно.

Хотелось вспомнить свою жизнь – до. И в то же время было очень страшно. Ночами какими-то всполохами приходили воспоминания.

Молодая женщина с распущенными пшеничного цвета мягкими волосами – смотрит ласково и улыбается Гансу.

Жар кузницы. Наковальни. Ганс смотрел на свои сильные руки и понимал, что они знали тяжёлую работу.

Глиняный кувшин с молоком. Налитый до краёв. С воздушной пенкой. Запах парного молока. И клевера запах.

Сейчас в избушке Нормы пахло только хвоей. Горько, настойчиво. Чтобы перебить запах мочи и испражнений.

На улице была поздняя осень. Холодно. Да и выбраться наружу не представлялось возможным.

– Как вы затащили меня сюда? – спрашивал он у Нормы. – Я ведь тяжёлый, а вы две хрупкие женщины.

Ветка хмыкнула на слово «женщины».

– Нашлись парни, которые перенесли тебя ко мне. Предлагали сразу в лес отнести и могилу выкопать, но я решила за тебя побороться, – рассказывала Норма своим шелестящим голосом.

– Зачем?

– Ты дышал. Пока человек дышит, душа его уходить не готова.

– Дышал? При пробитом легком?

– Велика была твоя воля к жизни.

– Меня просто не добили. Надо было дать мне умереть.

– Каждый несет свой крест сам. Смиренно. И ты неси. Не ропщи. Бог послал меня той дорогой, чтобы я тебе помогла. Я не ропщу. Живу с тобой под одной крышей. Дышу с тобой одним воздухом этих комнат. И не ропщу.

– Мне нужны два больших колеса, два маленьких, дерево, зубило и молоток.

– Ветка, запомнила? – обратилась старуха к стоящей неподалеку девочке.

– Хорошо, – кивнула Ветка.»

Раньше Миранде хватило бы нескольких минут, чтобы написать эту страницу текста, но сейчас слова путались между собой, задевали друг друга, толкались локтями и норовили спрыгнуть с лестницы, разбежаться, пропасть. Миранда усилием воли держала их, будто на привязи, тонкими нитями и сажала каждое на своё место. Но они сопротивлялись, настаивали на том, что не хотят сидеть здесь и вместе, словно они школьники в первые учебные дни, когда учитель рассаживает их за парты.

Когда в дверь позвонили, Миранда даже обрадовалась возможности выйти из шумного класса в коридор, оставить упрямых школьников, дать им пошуметь, устать и успокоиться.

– Привет, малой. Не разувайся. Вот тебе деньги. Сходи в магазин, тут рядом. Купи себе колбасы, хлеба. Молока купи. У меня, кроме сладостей к чаю, ничего нет, – сказала Миранда, протянув Лёше деньги.

– А чего ты сама не сходила? – поставив портфель на пол в прихожей, удивился Лёша.

– Я работаю. Пока сходишь, мысль закончу и буду вся твоя.

– Это сейчас так гостей встречают? – бурчал Лёша.

– Ты не гость. Ты свой человек. Сам же говорил. Всё, иди. Я тебя жду. Чайник поставлю. Макароны сварю. Макарон будешь? С колбасой своей?

– Буду. Почему чайник, а не кастрюлю с водой?

– Чайник у меня со свистком – узнаю, когда закипит. Я же работать буду.

– Понятно. Писатель в деле. А на мороженое тут хватит?

– Ты же взрослый и самостоятельный. Зачем тебе мороженое?

– У меня завтра день рождения.

– Так то завтра!

– А сегодня я из дома ушел!

– И я должна поощрять это мороженым?

– Ну, тёть Мир, – заныл Лёша, мигом превратившись в простого ребенка.

– Если хватит, купи себе «Пломбир». И мне тоже. Нет, не так. Если хватит на два «Пломбира», то купи. Если нет – то се ля ви. Во взрослом мире всё поровну, а не детям мороженое, взрослому дырка от бублика. Вот тебе авоська. Иди уже. Ты меня с мысли сбиваешь, – сказала Миранда и буквально вытолкала Лёшу за дверь.

Прошла в кухню, налила в чайник воды, поставила на огонь газовой плиты. Вернулась в комнату к печатной машинке.

«Через несколько дней Ветка приволокла в дом два больших колеса. Вернее, одно волокла она, а второе – грязного вида мальчишка чуть старше самой Ветки.

– Это Свенд, – представила друга Ветка, нарушив границы своего привычного лексикона.

Вручила мальчику краюху хлеба, клюнула в грязную щёку, выдавая это прикосновение за поцелуй, и помахала рукой, давая понять, что ему пора.

– Твой друг? – кивнул Ганс в сторону удаляющегося мальчика.

– Хорошо, – кивнула Ветка, выгребая угли из печки.

– Со мной можешь говорить нормально, – попытался улыбнуться краем рта Ганс.

– Хорошо, – снова безучастно кивнула Ветка.

– Тебе нравится здесь жить? – Гансу почему-то очень захотелось разговорить эту девчонку, пока Норма где-то запропастилась.

Ветка перестала выгребать угли, задумалась о чём-то, посмотрела в окно на тропинку, по которой ушёл Свенд, и сказала, не глядя на Ганса:

– Мне нравится жить, – и снова занялась углями.

– А мне почему-то не очень, – не мог скрыть отвращения к самому себе Ганс.

Ветка внимательно посмотрела на него.

– Это пройдёт.

– Это – не пройдёт, – сказал Ганс, указав на свои ноги, и страдальчески улыбнулся.

Ветка подошла к нему, пристально глядя на его искривившийся рот.

– Ты умеешь улыбаться. Научи меня, – неожиданно попросила Ветка.

– Научить тебя улыбаться? – сменив гримасу улыбки на гримасу настороженности, спросил Ганс.

– Да, – растягивая уголки рта в стороны пальцами, сказала Ветка. – Как ты это делаешь?

– Я не знаю. Оно само. Вот так, – и Ганс снова криво улыбнулся лишь одной стороной рта.

Вторая сторона категорично устремлялась вниз.

– Этой стороной ты улыбаешься, а этой плачешь, – тыкнула пальцем в лицо Ганса Ветка.

– Так было не всегда, – тихо сказал Ганс и ощутил, как в глазах защипало.

Он проморгался, вытер кулаком глаза.

Дверь стукнула. В избушку вернулась Норма с корзиной грязного белья. Значит, женщинам предстоит стирка. Платят за неё немного, но хоть что-то платят. Норма что-то говорила девочке, а Ветка лишь кивала и повторяла: «Хорошо. Хорошо».

Ганс откинулся на подушку, закрыл глаза, постарался глубоко не дышать. Пытался почувствовать, нравится ли ему жить.»

Миранда встала из-за стола, прошла на кухню. Чайник как раз закипал. Она перелила воду в кастрюлю, оставила её на огне, дождалась кипения, всыпала соль, налила немного подсолнечного масла, высыпала твёрдые рожки из картонной пачки. Перемешала. Подождала, когда вода снова закипит, сделал маленький огонь, прикрыла кастрюлю крышкой. Засекла время по часам на кухне.

Вернулась в комнату, достала из печатной машинки лист, сложила с другими, перечитала напечатанное. Сразу внесла несколько правок. Прошла на кухню, перемешала макароны. Приготовила дуршлаг. В дверь позвонили. Миранда выключила огонь под кастрюлей и прошла в прихожую.

– Всё купил? – спросила она у вошедшего Лёши.

– Нет, на два «Пломбира» не хватило. Я купил кулёк ирисок, – ответил Лёша, разуваясь, отдав авоську с продуктами Миранде.

– Молодец! – похвалила Миранда. – А что это у тебя? – взяла она Лешу за подбородок и повернула к себе пострадавшей стороной.

– Бандитская пуля, – отмахнулся Лёша.

– Опять подрался? Красивый фингал. Тебе идёт.

– Ты так считаешь?

– Конечно.

– То есть это был комплимент?

– Да. Шрамы вообще украшают мужчину.

– Ты самая странная тётя.

– Это комплимент?

– Безусловно. Обычный человек не способен понять другого, особенно в критической ситуации. Вся надежда на странных.

– Ты в кого такой умный?

– Может, в тебя?

– Маловероятно.

– Почему?

– Маловероятно, что меня можно назвать умной.

– Но ты же столько книжек написала!

– Так я же не по ядерной физике книжки написала, а так, романы. Сейчас я тебя огорчу банальностью: мой руки и проходи на кухню. Макароны почти готовы.

– Это хорошо. Я ужасно голодный, – сказал Лёша уже из ванной комнаты.

– Сначала поедим, потом поговорим или будем есть и разговаривать? – спросила она вошедшего в кухню племянника, отбросив макароны на дуршлаг и ополоснув их оставшейся водой из чайника.

– Говорят, что есть с набитым ртом – некультурно, но не в тишине же ложками стучать, – взялся нарезать колбасу Лёша.

– То есть ты готов обсудить сложившуюся ситуацию? – уточнила Миранда.

– Вполне. Если ты меня воспитывать не будешь, – согласился Лёша.

– Такая глупость мне бы никогда в голову не пришла. Если уж у твоих родителей с этим ничего не вышло, то мне и браться не стоит.

– Разумно! – улыбнулся во все имеющиеся зубы Лёша.

– Ты ведь уже в детстве был персонажем греческой мифологии: исчадием ада.

– Нет в греческой мифологии такого персонажа, – возразил Лёша.

– Исчадие ада – есть! Некоторые считают, что в романе Толстого «Война и мир» природа – это отдельный герой. Да, он нигде не назван конкретным персонажем, но он, или вернее, она, природа, всё равно есть. Вот так и с тобой.

– Только не начинай мне рассказывать, каким ужасным я был ребенком. Я все эти истории знаю. Сто раз уже слышал. Кое-что и сам помню. И сейчас понимаю, что это просто была такая познавательная активность.

– Ты где таких сложных слов понабрался?

– А меня к психиатру водили или к этому, нервному врачу. Я точно не запомнил. Он сказал, что я нормальный, только слишком стремлюсь исследовать этот мир. На прочность, кажется, или на точность.

– На ударостойкость, – подтвердила Миранда. – Я, как часть этого мира, не всегда эти испытания проходила успешно.

– И не только ты, – улыбнулся Лёша.

– Ладно. Однажды ты вырастешь, и будем мы все твои проказы вспоминать с улыбкой. А сейчас рассказывай. Что у тебя произошло? – спросила Миранда, разделив сварившиеся макароны на две порции.

– Идейные разногласия у меня с одноклассниками, – глядя на макароны и облизывая губы, ответил Лёша, уже держа на вилке отрезанный кусок «Докторской» колбасы.

– А из дома зачем уходить? – поставила в раковину и залила водой кастрюлю Миранда.

– Я родителям прямо сказал, что учиться в этой гимназии не хочу. Меня же в гимназию перевели. Весь город на уши поставили для этого. Кого-то там подкупили, а я, неблагодарный такой, как сказал папа, плюю на их старания. А я не плюю. Я на занятия хожу учиться, а не отстаивать своё место под солнцем. Все говорят, что я умный. Родители без конца твердят об этом, а собственному умному ребенку не доверяют. Да зачем мне эта гимназия, если там такие отморозки учатся?! – перестал есть и активно жестикулировал Лёша.

– Ты родителям сказал об этом? Про отморозков и идейные разногласия? – внимательно смотрела на Лёшу и тщательно жевала пищу Миранда.

– Нет, они только себя слушали и слышали. Только о своих стараниях думали. Всё про моё будущее говорили. А какое будущее без настоящего? Вот пусть посидят без меня, подумают. Вспомнят, что я уже не просто ребенок, а человек. И мнение своё у меня есть, – вернулся к поглощению макарон Лёша.

– То есть ты их таким образом наказал?

– Нет, я отошел на расстояние. Я отстаиваю свои позиции. Моя позиция такая: я всё равно в эту гимназию ходить не буду. Нравится им это или нет. Может, мне бы там и понравилось, если бы мне дали просто учиться. Но мне не дали. Тогда зачем я там?

– Действительно, – поддержала Миранда.

– Да, предметы интересные. Программа расширенная. Учителя прекрасные. Физик наш вообще бомба. На Эйнштейна похож – внешне. Я сразу загорелся, только от первого урока с ним. Но одноклассники – это же стадо, в котором слишком много быков, и у каждого наточенные рога чешутся. Каждый день отбиваться от них? Денег у родителей моих нет, должностей тоже. Меня в эту школу, то есть гимназию, взяли только за мой ум. Ну и взятку. На этом далеко не уедешь, когда рядом такие.

– Нужно родителям об этом рассказать, – спокойно сказала Миранда.

– Станут ли слушать? – засомневался Лёша.

– Давай я расскажу. Меня послушают, – предложила Миранда.

– Это хорошее предложение. Ты взрослая. Книги пишешь. Они к тебе прислушаются. Но тогда получится, что сам я ничего им не доказал. Сам не объяснил. А я хочу сам. Хочу, чтобы они научились меня слушать, а не только себя и других взрослых. Я тоже уже взрослый.

– Пока нет. Получишь паспорт – тогда посмотрим.

– Я и без паспорта взрослый. Тот, кто сам может за себя отвечать, а не только разрешения на всё у родителей спрашивать, тот и взрослый.

– А ты представляешь себе, что сейчас с твоими родителями творится?

– Жалеют, небось, обо всём, что мне вчера сказали. Раскаиваются, – предположила Лёша.

– Нет, они страшно переживают, не находят себе места, пьют сердечные капли и стареют от таких переживаний.

– Чего это стареют?

– А ты слышал, что нервные клетки не восстанавливаются? Что человек, переживший горе, седеет. Видел, как у матерей, потерявших детей на войне, меняется лицо? Становится угрюмым и старым. Почему ты думаешь, что у тебя, такого умного и независимого, родители другие и переживать, потеряв сына, не будут.

– Но они же меня не до конца потеряли. Я же здесь, у тебя на кухне колбасу ем.

– А им откуда это знать? Они тебя ищут и не находят. Ты их своим побегом медленно убиваешь. Они о своих словах сожалеть не успевают. Им сейчас главное – тебя найти.

– Можно я позвоню? – по-детски тряся подбородком, но стараясь сдержать выступившие слезы, спросил Лёша.

– Давно пора. Телефон в прихожей, – ответила Миранда.

Лёша выбрался из-за стола и, ссутулившись, прошёл в прихожую. Оттуда доносился его еще детский голос.

– Алло, мам? Это я. Да не волнуйся ты так! Я у тёти Миры. Да, приехал навестить. Почему вру? Я не вру! Нет, не был! И больше туда не пойду. Да, обижают. Вернее, не так. Они отморозки. Они сказали, что вы с папой годитесь только на то, чтобы обувь им чистить. И что я такой же. Хотели, чтобы я своим носовым платком чистил их ботинки. А я одному брюки порвал. Сорвать с него брюки хотел, но ремень на нём крепкий оказался. Я только колошину порвал. А они меня бить начали. Я вырывался, рубашку порвал, но убежал. Жаловаться никому не стал. Я не стукач. И вам бы ни слова не сказал. И не разрешаю вам ходить туда и жаловаться. Я сам всё решу. Я уже решил. Я в этой гимназии с этими отморозками учиться не буду. Эйнштейна жалко, конечно. Чему он таких научить может?! Но я даже ради него не останусь. Да, тетя Мира здесь. На кухне сидит. Она меня макаронами накормила. А в магазин за хлебом, колбасой и молоком я сам сходил. Еще ирисок купил. Хочешь, я вам эти ириски привезу? Думаю, тётя Мира разрешит. Зачем ей ириски? У неё же детей нет. Почему грубо? Я говорю, как есть. Чего вы всё время ко всем моим словам цепляетесь! Если я вам так надоел, могу вообще не возвращаться!