Вне ритма смерти

– Я не позволю тебе оборвать эту жизнь, Дэвид, – ее голос был едва слышным шелестом, но в нем звучала сталь, которой позавидовал бы сам Корн. – Ты хотел триумфа – ты его получишь. Это не просто «объект», это мой сын. И я вынесу его до конца.

Она фактически отстранила мужа от медицинских процедур, боясь, что он тайно введет ей смертельный для плода препарат. Оставшись в одиночестве в стерильных покоях, Элора сама, трясущимися руками, устанавливала катетеры. Она вливала в свои вены литры донорской крови и очищенной плазмы, пытаясь «насытить» существо внутри, чтобы оно перестало пожирать её собственные ткани.

Каждый день она наблюдала в зеркало свою необратимую трансформацию: её вены чернели, превращаясь в причудливую паутину под кожей, кости становились хрупкими, как сухой хворост, а лицо превратилось в обтянутый пергаментом череп. Но даже в бреду, когда сознание гасло, она продолжала гладить живот и шептать: «Мой маленький… мой особенный… ты увидишь этот мир». Каждое утро она заклинала мужа, хватая его за руки: «Обещай, что сохранишь его. Поклянись, что он будет жить, что бы ни стало со мной».

****

Спустя две недели тишину лаборатории разорвал протяжный гул мониторов. Смерть наступила в предрассветный час, когда ледяной туман за окном был особенно густым. Сердце Элоры, изможденное двойной нагрузкой и магическим резонансом плода, просто сдалось.

Дэвид Корн, великий стратег и борец с нечистью, оказался перед лицом самого страшного испытания в своей жизни. В мертвенном свете ламп, в окружении коллекции заспиртованных сердец, он стоял над телом женщины, которую принес в жертву своей идее. У него не было времени на скорбь – он видел, как живот мертвой жены всё еще содрогается от мощных, ритмичных толчков. Ему пришлось взять в руки скальпель и вскрыть плоть той, кого он поклялся защищать, чтобы извлечь из мертвой матери причину её гибели – живое воплощение своего биологического триумфа.

Когда Дэвид извлек из безжизненного тела Элоры окровавленный сверток, лабораторию не огласил крик новорожденного. Наступила мертвая, противоестественная тишина. Младенец распахнул глаза – не мутные, как у обычных детей, а ярко-алые, полные холодного, почти осознанного вызова. В этом взгляде не было нужды в защите; в нем читалась древняя, хищная сила, которая уже знала цену своего появления на свет.

Ослепленный горем, задыхаясь от ярости на самого себя и на это существо, забравшее жизнь его жены, Дэвид сорвал со стены ритуальный серебряный кинжал. Его рука, привыкшая к скальпелю и курку, занесла клинок над крошечной грудью. Он хотел оборвать этот эксперимент, уничтожить живой памятник собственной гордыни, который прямо сейчас смотрел на него глазами убийцы.

Но в стерильном воздухе, пропитанном озоном и кровью, вдруг отчетливо зазвучал голос Элоры. «Обещай мне… это наш сын…Это мой Кейн.» Эти слова, сказанные в предсмертном бреду, стали сильнее его ненависти.

Дэвид замер. Клинок дрожал в нескольких миллиметрах от кожи младенца. И тут произошло нечто, сломившее волю стратега: алое пламя в глазах ребенка на мгновение притухло, и в чертах его лица проступило поразительное, мучительное сходство с матерью. Те же линии скул, тот же изгиб бровей. В его руках лежал не просто «Объект Альфа», а плоть от плоти женщины, которую он погубил. Ребенок был теплым, его сердце билось ровно и мощно, заявляя права на этот мир.

Дэвид медленно опустил оружие. Металл со звоном упал на кафельный пол. Он понял: смерть Элоры не может быть напрасной потерей. Если он уничтожит Кейна сейчас, то признает, что её жертва была бессмысленной бойней.

– Ты будешь тем, кем она хотела тебя видеть, – прохрипел Дэвид, прижимая к себе живое дитя. – Но ты станешь и тем, для чего я тебя создавал.

В ту ночь в Обелиске Света траур не был объявлен. Корн стер кровь с лица сына и вернулся к мониторам. Теперь у него была не просто идея, у него был наследник, в чьих жилах текла магия вампиров, технология людей и предсмертная любовь матери.

****

Кейна растили не в детской, а в тренировочном боксе. Его не обнимали – его закаляли. С пяти лет его учили чувствовать запах вампирской крови за мили, отличать ритм сердца испуганной жертвы от хищника. Его тело обладало регенерацией монстра, но разум оставался человеческим, скованным железной дисциплиной и ненавистью к самому себе.

Дэвид так и не смог полюбить сына. Для него Кейн был лишь напоминанием о смерти Элоры и неудачным экспериментом, который, тем не менее, стал самым грозным охотником в истории.

– Ты – тень, – часто говорил ему отец, не глядя в глаза. – Ты существуешь только для того, чтобы чистить этот мир от таких же, как ты.

Детство Кейна было соткано из металлического привкуса крови животных и бесконечных тренировок на износ. Его не учили читать сказки – его учили читать следы на сырой земле и различать ритм замирающего сердца. Свое первое убийство он совершил, когда сверстники еще играли в деревянных солдатиков: в десять лет маленькая рука Кейна, ведомая холодным расчетом, вонзила кол в грудь опытного кровопийцы. В двенадцать отец, окончательно убедившись в смертоносности своего творения, отпустил поводок. Самостоятельная охота стала для мальчика единственным способом заслужить скупое кивание Дэвида. Кейн ненавидел каждую клетку своего тела. Он ненавидел зеркала, в которых отражались его крассные глаза, напоминавшие ему о том, что он – биологическая ошибка, чудовище, выкормленное на смерти матери.

Но переломный момент наступил в день его двадцатилетия.

Дэвид Корн, всегда холодный и отстраненный, вызвал сына в главный зал. Свет факелов играл на лезвиях оружия, когда отец впервые за двадцать лет посмотрел Кейну прямо в глаза без тени отвращения.

– Ты всегда был моим трофеем, Кейн, – голос Дэвида прозвучал непривычно глухо. – Живым доказательством моей силы. Но сегодня я вижу не просто эксперимент. Я вижу воина, превзошедшего своего создателя. Несмотря на то, кто ты есть… я горжусь тобой. Ты – лучшее, что случилось в моей жизни.

В тот вечер отец вложил в руки сына свой личный серебряный клинок – фамильную реликвию клана с гравировкой. Этот клинок стал для Кейна и благословением, и проклятием. Он носит его на бедре как символ единственного признания, которое он когда-либо получал, и как орудие, которым он должен истреблять себе подобных.

Глава 5

Кейн

Утро в нашем секторе началось так, будто кто-то взорвал дымовую шашку в муравейнике. С самого рассвета стены нашего охотничьего домика – одного из пяти опорных пунктов, разбросанных по периметру мегаполиса – буквально вибрировали от гула голосов. Высшие чины в главном штабе, наверное, уже оборвали все линии связи, а парни суетились так, словно наступил конец света.

Я вылетел в обеденный зал, не потрудившись даже застегнуть куртку. Серебряный клинок отца, мой бессменный спутник, тяжело хлопнул по бедру.

– Что вы опять галдите?! – рявкнул я, перекрывая звон посуды и крики. – Голова и так раскалывается, а вы тут устроили базар.

– Пока ты давишь подушку, Кейн, город буквально кипит, – выплюнул Вейн, тыча пальцем в экран. – У нас завелась проблема, и она очень голодная. Ночью совершено нападение на элитный клуб в центре. Камеры зафиксировали хаос, охрана в ауте. За одну ночь – пятнадцать покусанных.

Я замер, чувствуя, как ртуть в моих жилах начинает неприятно холодеть. Пятнадцать? За одну ночь? Это не охота, это публичная порка.

– Пятнадцать… – я вытаращил глаза, не веря услышанному. – И сколько трупов?

– В том-то и дело, – Вейн наш лидер, замялся, почесывая затылок. – Ни одной жертвы. Все живы. Просто… покусаны. Причем профессионально, если можно так сказать. Пара глотков – и следующий.

Я озадаченно нахмурился. Вампиры не оставляют пятнадцать живых свидетелей за раз. Они либо скрытны, либо устраивают кровавую баню. А тут – наглый, демонстративный вызов. Будто кто-то просто пробовал меню в ресторане и выкидывал блюда одно за другим.

– Это странно, – я почувствовал, как рука сама легла на клинок. – И что, их никто не перехватил? Где твои хваленые патрули, Вейн? Где люди из засады? Как можно было упустить существо, которое устроило дебош в самом охраняемом месте района?

Вейн с размаху шлепнул на стол помятую брошюру, присланную из соседнего сектора. На снимке, сделанном камерой наружного наблюдения, виднелся лишь смазанный силуэт, застывший в прыжке.

– Это один вампир, Кейн, – Вейн ткнул пальцем в зернистое изображение. – Точнее, одна.

Я прищурился, вглядываясь в фото. Серая, перепачканная чем-то темным одежда, волосы чёрные как смоль, разметавшиеся по плечам. Лица не было видно – только хищный разворот корпуса и пугающая скорость, которую не смог зафиксировать затвор камеры. Но даже по этому снимку от неё веяло не могильным холодом, а какой-то выжигающей яростью.

– Одна? – я вскинул брови, чувствуя, как кровь в моих жилах отозвалась странной вибрацией. – И её никто не убил? Пятнадцать укушенных в «элитке», и ни один патруль не всадил ей кол в спину?

Вейн лишь развел руками, в его глазах читалось раздражение пополам с облегчением.

– Там была не наша территория, Кейн. Чужой квадрат. Нам прислали только сводку, чтобы мы были начеку, если эта «балерина» забредет к нам.

– Понятно, – я резко поднялся, одергивая куртку. – Значит так: сегодня выходим все. Патрулируем каждый чертов переулок, каждую крышу. Ищем эту черноволосую дрянь. Если она решит, что наш район – её новая столовая, я лично познакомлю её с подарком моего отца.

Вейн лишь одобрительно кивнул. Как глава нашего сектора, он всегда прислушивался к моему мнению, хотя я категорически не хотел брать на себя бремя лидерства. Отец наверняка был бы в ярости, узнай он, что я добровольно отдал власть обычному человеку. Но меня до дрожи бесили эти тупые, полные суеверного страха взгляды. Все эти шепотки за спиной о том, кто я и что течет в моих жилах.

Как только отец умер, я решил: с меня хватит. Я полностью перекроил свою жизнь.

Я перестал употреблять кровь животных, хотя поначалу ломка была невыносимой. Стал жить как обычный парень – снимать квартиру, ходить за продуктами, спать по ночам. Я даже начал забывать, как пользоваться той пугающей силой, которую мне подарили перед рождением. Я продолжал выполнять работу охотника, но теперь делал это наравне со всеми, опираясь только на свои человеческие рефлексы и мастерство владения клинком.

– Ладно, Вейн. Раздели ребят на группы. Я пойду один. Если она настолько быстра, толпа охотников её только спугнет.

****

Я вышел на улицу, и утреннее солнце, которое я так любил за то, что оно не могло меня убить, сегодня казалось слишком ярким.

Этот ритм стал моей религией: двенадцать часов человеческой маскировки и двенадцать часов кровавой работы. Днем я был просто Кейном – парнем, который пьет безвкусный кофе в пластиковом стаканчике, щурится от настоящего солнца и старается не слышать, как у кассирши в супермаркете бешено бьется пульс на шее. Это была моя тихая гавань, мой способ обмануть судьбу.

Но как только сумерки съедали горизонт, маски сбрасывались. Мы точно знали: день – для тех, в ком течет жизнь, ночь – для тех, кто хочет её отнять.

Глава 6

Изи

5 лет спустя…

Прошло пять лет с той ночи, когда холодный мрамор алтаря сменился теплом живых тел. Я научилась носить это двадцатилетнее тело как изысканное платье, скрывающее внутри бездонную пропасть.

Я сидела на большой, неприлично мягкой перине, чувствуя, как тонкое полупрозрачное кружево белья холодит кожу. Мои пальцы, тонкие и бледные, медленно скользнули по губам – я лениво вытирала уголок рта, где еще теплилась капля густого, багряного нектара.

А вокруг меня, в беспорядке шелковых простыней, лежали они – мои «гости». Полуголые мужчины и женщины, чьи тела еще содрогались от изнеможения и сладкого дурмана моего внушения. Они не помнили боли, только экстаз, который я дарила им взамен на их жизнь.

– Вы самый сладкий десерт, – прошептала я, обводя их тягучим, хищным взглядом.

Мой голос, когда-то хриплый от могильной пыли, теперь звучал как чистый бархат. Я смотрела на пульсирующую жилку на шее одного из юношей и чувствовала… ничего.

Пять лет я пыталась заполнить свою внутреннюю пустыню этой теплой влагой. Я пила их страсть, их молодость, их обожание, но внутри всё так же царила мертвая тишина.

Я лениво накинула на плечи шёлковый халат цвета запекшейся крови – мой любимый оттенок, напоминающий о том единственном, что всё ещё имело для меня значение. Перешагнув через расслабленное, едва дышащее тело юноши, я вышла из спальни, наполненной ароматом мускуса и железа.

В коридоре, освещённом тусклыми бра, я замерла перед ростовым зеркалом в золочёной раме. Привычным движением я поправила выбившуюся чёрную прядь, любуясь контрастом.

Больше всего в этом новом облике мне нравились глаза. Глубокие, пугающе алые, они были единственным честным отражением того, что скрывалось внутри. В них не было ложного тепла, только холодная жажда. И хотя моё сердце оставалось безмолвным камнем, у меня всё ещё были свои капризы. Я любила эстетику: то, как гармонично смотрелись мои красные глаза на фоне мертвенно-бледной кожи и воронова крыла волос.

Я не чувствовала любви, жалости или страха, но я чувствовала стиль. И я чувствовала азарт.

****

Я остановилась, небрежно затягивая пояс шелкового халата. Эреш стоял в тени массивной колонны, выглядя всё так же безупречно и всё так же неуместно в этом веке.

– Сестра… – он низко поклонился, но в его глазах я видела не почтение, а глубокую, не проходящую печаль.

– Надо же. Какая встреча, – я прислонилась плечом к холодной стене, рассматривая свои безупречно подпиленные ногти. – Как ты меня нашёл, Эреш? Прошло пять лет.

– Сложно не найти тебя, Изи, когда твой путь к этому дому вымощен телами, – тихо ответил он, не поднимая взгляда.

– Правда? – я притворно вскинула брови, и в зеркале в конце коридора мелькнул алый блеск моих глаз. – Прямо целая дорожка? Звучит… эстетично. Хотя, признаться, я не считала. Для меня они лишь бокалы, которые я отставляю в сторону, когда жажда стихает.

Я сделала шаг к нему, наслаждаясь тем, как он невольно напрягся.

– Ты пришёл прочитать мне мораль о ценности человеческой жизни? Я сделала шаг к брату, и в воздухе между нами отчетливо запахло озоном и старой кровью. Эреш не отвел взгляда, но я видела, как расширились его зрачки.

– Фу, – я поморщилась, рассматривая его лицо с холодным любопытством. – Не смотри на меня так. Твои желтые глаза начинают меня раздражать. Мне по душе алый, – прошептала я, и на моих губах заиграла змеиная улыбка.

Эреш тяжело вздохнул, и этот звук заставил меня поморщиться еще сильнее.

– Ты стала жестокой, Изи. Даже для нашей породы.

– Я стала честной, – отрезала я.

– Ты ставишь под удар все кланы, Изи! – Эреш преградил мне путь, и в его голосе впервые прорезался настоящий гнев. – У нас договор, вековой кодекс: мы не убиваем людей и не пьем их кровь открыто. Мы тени, а не мясники. Посмотри на себя, кем ты стала? Твои глаза… они выдают тебя за версту!

Я остановилась и медленно повернулась к нему, изгибая бровь в притворном удивлении.

– А что мои глаза? – я подошла вплотную, заставляя его вжаться в перила лестницы. – Красивые, правда? И яркие. Мне просто не нравится вкус животных, Эреш. Я не собираюсь давиться кровью облезлых крыс или лесных оленей только ради твоего спокойствия. И где я убила человека? Покажи мне хоть один труп в этом доме? – я рассмеялась, и этот звук был сухим, как треск ломающихся костей. – Они все живы. Да, они бледные. Да, они, возможно, не узнают своих матерей завтра утром и будут еле передвигать ноги. Но они дышат! Разве твой драгоценный договор запрещает мне брать «налог» за удовольствие, которое я им дарю?

Я ткнула пальцем ему в грудь, прямо туда, где у него, в отличие от меня, всё еще теплилось подобие жизни.

– Живы же. А то, что они теперь наполовину пустые оболочки – не моя забота. Я просто беру то, что мне причитается по праву силы. Если кланы боятся за свои шкуры, пусть придут и попробуют меня остановить. Но ты же знаешь… – я хищно оскалилась, обнажая клыки, – убить меня теперь не так-то просто. Даже вампирам.

Эреш промолчал, но я видела, как в его желтых глазах отразился настоящий ужас. Он понимал: я больше не подчиняюсь их правилам. Я сама стала правилом.

– А теперь проваливай, брат, – бросила я через плечо, продолжая свой путь.

– Тебя вызывает отец, – бросил он мне в спину, и в его голосе лязгнуло железо. – Вообще-то, именно для этого я и явился. Не для того, чтобы любоваться твоим новым гардеробом.

Я остановилась на верхней ступени и медленно, с кошачьей грацией, обернулась. Шёлк халата зашуршал, словно предупреждающее шипение змеи.

– Да мне плевать, Эреш, – я скучающе зевнула, прикрыв рот ладонью с безупречным черным маникюром. – Он вызывает меня каждый божий день как только я вернулась сюда. Ты не первый, кто приходит с этой «великой миссией» почтового голубя. Пусть сам приходит, если ему так не терпится посмотреть в мои алые глаза. Мои двери открыты…

– Изи! – рявкнул Эреш, и этот крик заставил хрустальные подвески на люстре мелко задрожать. – Ты забываешься! То, что ты теперь окончательно бессмертная, не даёт тебе права плевать на законы крови и уходить из клана. Ты – вампир, и у тебя есть семья!

– Где был отец, когда вы, два идиота, воскрешали меня? – мой голос разрезал тишину коридора, как бритва. Я сложила руки на груди. – Уверена, он был, мягко говоря, не в восторге, когда узнал, что его драгоценный сын нарушил законы мироздания ради своей прихоти.

Эреш отвел взгляд, и на его скулах заиграли желваки.

– Я буду наказан, Изи… Если не придёшь, – глухо вклинился он, и в его голосе промелькнула обреченность, которую не скрыть за гордой осанкой.

Я замолчала. Целую минуту я просто сверлила его взглядом, изучая каждую морщинку на его лице, которое когда-то казалось мне родным. В моей голове проносились картины прошлого: как мы охотились вместе, как он прикрывал меня от солнечных лучей… и как он стоял над моим алтарем, позволяя Изанису совершить это безумие.

– Ладно, – наконец бросила я, разрывая гнетущую паузу. – Я приду.

Я сделала шаг мимо него, обдав его холодом своего присутствия.

– Но запомни, Эреш: если он решит закрыть меня в темнице, вы все горько об этом пожалеете. Я не та слабая девчонка, которую вы оплакивали. Если я захочу, этот замок станет вашей общей братской могилой.

Я остановилась у самого края лестницы, не оборачиваясь, но чувствуя, как брат затаил дыхание за моей спиной. Мой голос стал тише, приобретая ту самую пугающую глубину, которая появляется лишь у тех, кто заглянул за край и вернулся не до конца.

– Лучше тебе сразу искать способ вернуть меня во тьму, Эреш. Но вот только поздно, – я замерла на ступенях, и мой смех, тихий и надтреснутый, поплыл по холлу, как ядовитый туман. – Я пока не хочу обратно.

Глава 7

Кейн

Дневная суета мегаполиса всегда казалась мне лишь картонной декорацией, фальшивым фасадом, за которым люди прячут свою хрупкость. Но городская тишина, медленно опускающаяся на улицы вместе с сумерками, действовала иначе – умиротворяюще, почти целебно. В этом кратком моменте безмолвия, когда гул машин стихал, я ловил редкие ноты гармонии, те крохотные крупицы порядка, которые этот безумный мир ещё пытался сохранить. Но стоило последним лучам солнца утонуть в бетоне, как мой призрачный покой сгорал без остатка. Наступало моё время. Я выходил на охоту.

Прошло пять лет с той ночи в клубе, но мы так и не нашли ту черноволосую вампиршу, затеявшую массовый пир. Она словно растворилась в неоновом мареве, и, честно говоря, нам это было на руку – одной головной болью меньше. Но затишье оказалось обманчивым. Спустя два года город захлестнула новая волна: твари стали появляться повсюду, действуя дерзко, открыто и жестоко. Похищения и убийства стали обыденностью, и тогда наша охотничья жизнь закипела зловещими красками ночи.

****

Сегодняшняя погоня выпила из меня все соки. Я прочесал дюжину кварталов, петлял по зловонным, зажатым между небоскребами переулкам и часами замирал в тенях, сливаясь с холодным камнем стен, становясь частью самой архитектуры. Вампиры в последнее время окончательно потеряли страх. Они словно сорвались с цепи: в наглую нарушают древние, негласные пакты, оставляя после себя слишком много грязи, крови и изуродованных трупов. Они забыли, чья воля на этих улицах является единственным законом. Но память возвращается к ним быстро – обычно вместе со вспышкой боли. Моя работа проста и необратима: я прихожу, чтобы забрать их фальшивую вечность. Смерть за смерть. Жизнь за жизнь.

– Тебе здесь не место, тварь, – мой голос сорвался на глухое рычание.

Я шагнул из тени, чувствуя, как ладонь привычно обжигает рукоять клинка из чистого серебра. Кровосос среагировал мгновенно. Он небрежно, словно надоевшую куклу, отшвырнул в сторону хрупкое тело девушки. Её голова безжизненно мотнулась, когда она ударилась о мокрый асфальт.

Он медленно обернулся ко мне. На его бледном лице застыл хищный оскал, а в свете тусклого фонаря блеснули окровавленные клыки. Пижонским жестом он вытер подбородок рукавом дорогой рубашки..

– Надо же, сам Кэйн … – прошипел он, смакуя каждый слог, будто пробуя его на вкус. – Что-то ты припозднился сегодня, охотник. Заблудился в трех соснах или просто вежливо ждал, пока я закончу ужин?

Я рванулся в атаку, вкладывая в этот бросок всю ярость и силу, на которую был способен. Но воздух лишь свистнул в пустоте – вампир исчез с неестественной, ломаной быстротой. Секунда – и он уже возвышался надо мной, припав к краю крыши приземистого здания, словно огромная хищная птица.

– Кэйн, Кэйн … ты сегодня какой-то вялый, – протянул он, насмешливо склонив голову набок. – Тяжело идти против природы, да? Всё потому, что настоящая кровь дает силу, а ты давишься лесными белками … Тебе не кажется, что вырезать собственных сородичей – это как-то … не по-семейному?

В его голосе сочился яд. Я почувствовал, как ногти впиваются в ладони, но заставил себя дышать ровно.

– У меня нет сородичей среди тех, кто кормится невинными, – мой голос прозвучал глухо, как удар камня о землю.

– Невинная? – он буднично хмыкнул и сложил руки на широкой груди. Его фигура подавляла: мощный разворот плеч, литые мышцы под тонкой тканью и короткий, жесткий «ёжик» волос. Уродливый шрам, рассекающий бровь и уходящий глубоко к скуле, превращал его лицо в маску застарелой жестокости.

– Да она забыла, что такое невинность, ещё до того, как я её встретил.

Он плавно опустился на корточки, нависая надо мной, словно горгулья.

– Послушай, Кэйн, – прошипел он, и в его глазах вспыхнул опасный интерес. – Примкни к нам. Ты ведь один из нас, как ни крути. И глаза у тебя такие же… – он прищурился, вглядываясь в темноту под моим капюшоном. – Вот только странно: пьешь кровь зверья, а глаза горят алым, как у истинного убийцы. Может, ты не так уж свят, а? Может, тебя тоже пора проучить?

Я стоял неподвижно, из последних сил подавляя дрожь – не от страха, а от пробуждающегося внутри голода, который всегда отзывался на близость чужой крови.

– Они с рождения такие, – отрезал я, обрывая его пустую болтовню.

Воздух свистнул, когда я вложил всю инерцию корпуса в резкий выпад. Клинок метил в плечо, стремясь пригвоздить его к стене, но вампир лишь коротко хохотнул. С неестественной легкостью, почти смазанным движением, он отпрянул назад, разорвав дистанцию.