Вне ритма смерти

– Ты сегодня явно не в форме, Кэйн. Скучно, – бросил он, кривя губы в разочарованной гримасе.

Он спрыгнул с карниза, намереваясь приземлиться в паре метров от меня, но я не дал ему этой секунды на передышку. Сократив расстояние в два широких шага, я провел серию молниеносных выпадов. Сталь пела в моих руках. Последний удар достиг цели: острие глубоко вскрыло его бедро.

Тварь зашипела. Это был не человеческий крик боли, а сухой, змеиный звук. Он отшатнулся, оскалив клыки, которые хищно сверкнули в тусклом, умирающем свете уличного фонаря. Серебро сработало мгновенно – кровь, коснувшаяся лезвия, закипела, зашипев, словно кислота на открытой ране. Темное пятно быстро расползалось по ткани брюк, дымясь и источая едкий запах паленой плоти.

– Ну зачем же так … портить мой вид? – вампир театрально вздохнул, накрыв ладонью рану. Кровь густыми толчками просачивалась сквозь его пальцы, но в голосе вместо агонии по-прежнему звенела издевка. – Мне ведь ещё на свидание сегодня.

– Где твой хозяин? – я перехватил рукоять поудобнее, не опуская клинка ни на сантиметр. Мой взгляд впился в его лицо, ловя малейшую тень страха.

– Ну уж нет. На такие интимные вопросы я не отвечаю, – он снова оскалился, медленно отступая в густую тень переулка. – Хочешь, чтобы она мне голову открутила за длинный язык? Ищи сам, если такой смелый.

— Она?

В то же мгновение он резко выпрямился. Один короткий шаг назад – и тьма, словно живое существо, поглотила его. Он растворился среди теней так стремительно, что я не успел даже вскинуть руку. Пустой переулок ответил мне лишь тишиной и запахом паленой плоти.

****

Вернувшись в пустую квартиру, я с глухим звоном бросил серебряный клинок на журнальный стол. Тяжело, всем весом, рухнул в кресло и закрыл глаза, наполнив комнату хриплым, рваным выдохом. Спину ломило так, будто по ней проехались катком, а в мышцах пульсировала тягучая, выматывающая боль. Проклятье, сегодня я и впрямь был непозволительно слаб.

«Это чёртово тело…» – я с силой провел ладонью по лицу, чувствуя холод собственной кожи.

В полумраке комнаты мои глаза, должно быть, светились двумя багровыми углями. Эта сила, эта жажда, эта скорость – всё, что делало меня идеальным убийцей, одновременно выжигало меня изнутри.

– Я грёбаный мутант, не иначе, – прошептал я в пустоту, ненавидя каждое слово.

Я замер, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Оно билось слишком медленно для человека и слишком громко для мертвеца.

Отец хотел создать совершенство, а сотворил изъян. Ритуал, который должен был превратить меня в высшего хищника, захлебнулся на полпути: плоть взбунтовалась, отвергнув часть древней магии. Я замер в этой уродливой «середине». Ни человек, ни монстр. Кроваво-красный взгляд, обрывки вампирской мощи, растянутое на десятилетия долголетие и раны, затягивающиеся прямо на глазах – вот и всё моё наследство. Но за фасадом силы скрывалась хрупкость: я всё так же мог сгореть от лихорадки или умереть от банальной простуды. Я сохранил человеческую способность продолжить род – горькая ирония для того, кто считает себя последним в своем проклятом виде.

– Эй, милый, как дела?

Мягкий, живой голос разрезал густую тишину комнаты. В тот же миг на мои напряженные плечи легли теплые женские ладони. Их прикосновение обожгло меня сильнее, чем холодная сталь меча.

Я резко распахнул глаза, вырываясь из вязкого марева воспоминаний. Сон слетел мгновенно, сменившись инстинктивной готовностью к бою. Тело всё еще гудело от изнурительной ночной охоты, а разум лихорадочно сшивал лоскуты реальности: моя квартира, кресло, тусклый свет… и она.

– Ты что здесь делаешь? – я медленно повернул голову, встречаясь с ней взглядом. Голос прозвучал хрипло, выдавая мою усталость.

– Неужели совсем не соскучился? – Стелла чуть вздернула тонкие брови, мастерски разыгрывая обиду. Но я слишком хорошо её знал: в глубине её зрачков плескалась не нежность, а плохо скрытая тревога.

– У меня работа, если ты вдруг забыла, – я выдохнул и с силой потер переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. – Причем такая же, как и у тебя, Стелла. И эта работа не приучена ждать, пока я соизволю выспаться.

Стелла выпрямилась. Резким, почти капризным жестом она откинула светлые пряди за спину. В её небесно-голубых глазах, еще секунду назад обеспокоенных, вспыхнул опасный азарт – вызов, на который я всегда отвечал.

Она не была хрупким цветком. Она была таким же заточенным клинком, как и я, только в другой обертке.

– Кэйн, я знаю нашу работу лучше, чем кто-либо, – произнесла она, и её голос, обычно нежный, сейчас вибрировал от вкрадчивой настойчивости. – Но жизнь – это не только кровь на асфальте. Я хочу тебя. Неужели ты скажешь, что не хочешь меня?

– Стелла, я выжат… – выдохнул я, пытаясь выстроить хоть какую-то ментальную стену.

Она не дала мне закончить. Резким, бесстыдным движением Стелла задрала подол платья до самой талии и рывком оседлала мои бёдра. Я почувствовал жар её кожи сквозь грубую ткань своих джинсов. Она не смотрела мне в глаза, но я видел в них нежность и ласку.

– Хочешь, я заставлю тебя забыть об этой усталости? – прошептала она, склоняясь так близко, что её горячее дыхание обожгло мою щеку.

Я сжал кулаки до белых костяшек. Внутри, в самом низу живота, заворочалось то самое темное чувство – не то человеческое влечение, не то звериный инстинкт вампира, который она так упорно выманивала наружу.

– Давай не сегодня, – я упёрся ладонями в её талию, пытаясь отстранить, но Стелла лишь крепче вцепилась в мои плечи. Её пальцы больно впились в мышцы.

Дыхание девушки участилось, став прерывистым. Она прижалась ко мне всем телом, лишая пространства для маневра. Её губы мазнули по моим, дразня и требуя ответа.

– Ну же, милый … – шепот сорвался на хрип. В нём смешались мольба и властная настойчивость. – Один раз. И я исчезну. Обещаю.

Я зажмурился, борясь с накрывающей волной. Каждое её движение, каждое трение бедер о мои колени отзывалось внутри электрическим разрядом. Моя хваленая воля таяла, как воск под пламенем. Рассудок затуманивался, уступая место чистому желанию. В груди клокотала буря: усталость против похоти, долг против первобытной нужды поддаться.

Резким, почти грубым движением я перехватил её инициативу. Одним рывком перевернул, вжимая её в глубину кресла, и навис сверху, намертво упершись руками в подлокотники. Наши взгляды столкнулись мимолетно. В её расширенных зрачках горело негодование и голодное, почти отчаянное ожидание.

Она отвела взгляда, лишь подняла подбородок подставляя мне свою шею – бледную, пульсирующую, невыносимо желанную.

– Ты играешь с огнем, Стелла, – мой голос надтреснул, став чужим, хриплым рычанием. Внутри всё стонало от напряжения, последние барьеры человечности рушились с оглушительным треском.

– А ты … боишься обжечься? – выдохнула она прямо мне в губы. Её пальцы, тонкие и горячие, медленно скользнули вверх по моей груди, царапая кожу через тонкую ткань рубашки.

Это стало детонатором. Я сделал выбор, отшвыривая остатки самообладания.

Одним резким, не терпящим возражений движением я сорвал с неё кружевные стринги – тонкая ткань лопнула в моих пальцах, как паутина. Молния на моих брюках поддалась с сухим звуком, и я вошел в неё рывком, без предупреждения и прелюдий. Стелла вскрикнула, резко выгнувшись в кресле. Её пальцы до белизны в костяшках впились в кожаные подлокотники, голова откинулась назад. Из её приоткрытых губ вырвался рваный стон – в нем была и вспышка боли, и глубокое, на грани агонии, наслаждение.

Мои движения были яростными, лишенными нежности. Это была не любовь, а экзорцизм. Я двигался в ней в такт той буре, что выжигала меня изнутри: хаотично, мощно, первобытно. Моя ладонь накрыла её горло, слегка придавливая к спинке кресла. Я не сжимал пальцы до конца, но она чувствовала эту грань – грань моей абсолютной власти над её следующим вдохом.

– Кэйн… – её шепот сорвался на хрип, в котором мольба переплеталась с просьбой.

Но я не ослаблял хватку. Каждый толчок отдавался в моем теле электрическим разрядом, а в черепе набатом била одна-единственная мысль: «Ещё. Глубже. До конца». Через этот сумасшедший ритм, через трение тел и запах пота я выплескивал всё: горечь по убитой матери, ярость из-за смерти отца, ненависть к собственной крови.

Стелла стонала – то низко, утробно, то срываясь на пронзительный крик, – но её тело лишь плотнее прижималось к моему, требуя этой жестокой близости. Я балансировал на самом краю пропасти, там, где контроль превращается в прах. В этом хаосе движений и обжигающем тепле её кожи я чувствовал, как рушатся мои последние внутренние крепости.

В последний миг я замер, впиваясь взглядом в её лицо. В её глазах больше не осталось места для привычной игры, кокетства или вызова – только голый, неоправленный шок и чистое удивление. Стелла привыкла к другим правилам: к мягким ласкам, долгим прелюдиям и осторожности, граничащей с нежностью. Но я не сдерживался. Я был груб, предсказуемо яростен и не сделал ни шага навстречу её ожиданиям.

Отстранившись, я рывком привел одежду в порядок, ни разу не взглянув в её сторону. Я просто развернулся и ушел в душ, оставив её одну в развороченном кресле – растерянную, взъерошенную, с расширенными зрачками и дрожащими губами.

В комнате повисла тяжелая тишина, которую разрезало лишь её прерывистое, надломленное дыхание.

Когда я вышел, окутанный паром и запахом мыла, она уже стояла у окна. Её силуэт четко проступал в мертвенно-бледном свете уличных фонарей; руки были плотно скрещены на груди, словно она пыталась закрыться от меня.

– Почему не ушла? – сухо бросил я.

Я подошел к столу, налил воды из графина и сделал жадный глоток, изо всех сил стараясь не смотреть в её сторону. Стекло стакана казалось неестественно холодным.

– Ты стал странным, Кэйн, – проговорила она, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо, отражаясь от оконного стекла. – Раньше ты был другим.

Я лишь пожал плечами и поставил стакан на стол. Стук получился слишком громким, резонирующим в пустоте квартиры.

– Все мы когда-то были другими, – мой голос был ровным и безжизненным, как гранит. – Я предупреждал тебя, Стелла. Ты сама напросилась на это.

Она медленно повернулась, и в её взгляде я уловил новую эмоцию – не обиду, которую ожидал, а горькое, почти похоронное понимание.

– Значит, вот так теперь? – тихо спросила она. – Никаких объяснений? Никаких извинений?

– Извиняться не за что, – отрезал я, чувствуя, как внутри снова закипает глухое раздражение. – Ты знала, на что идешь. Ты знала, кто я.

– Почему ты так холоден? Что в тебе сломалось, Кэйн? – её голос дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок.

Я резко развернулся к ней, сжимая кулаки до хруста в суставах. Злость поднималась из самой глубины, вытесняя остатки вины.

– Стелла, чего ты от меня ждешь? Ласки? Букетов и дешевой романтики под луной? – я коротко, зло усмехнулся. В этом звуке не было ни капли веселья, только лязг металла. – Посмотри на меня. Я грёбаный мутант. Я сотворен, чтобы выполнять одну-единственную задачу. И я её выполняю. Всё остальное – лишний шум.

Она сделала шаг навстречу, сокращая и без того опасную дистанцию, но я рефлекторно отступил, увеличивая пропасть между нами.

– Найди себе другого дурака, который будет петь тебе сопливые серенады, – бросил я, и в моем голосе был только стержень. – Я предупреждал тебя с самого начала: не жди от меня любви. Ты приняла эти условия. Так какого черта ты требуешь теперь?

– Я требую хотя бы капли тепла! – выдохнула она, и этот шепот ударил меня сильнее любого кулака. – Хотя бы намека на то, что я для тебя – не просто случайная связь, не способ сбросить напряжение после охоты.

Я промолчал. Слова застряли в горле колючей проволокой.

– Стелла, мы охотники, – наконец произнес я, чеканя каждое слово. – Тепло и нежность – это балласт. Они не про нас. Каждый день он как последний.

– С чего ты это взял?! – взорвалась она, резко развернувшись ко мне. В её глазах, обычно теплых и мягких, сейчас полыхал пожар. – Мы люди, Кэйн! И мы имеем право чувствовать! Ты хоть раз … хоть один чертов раз пытался посмотреть на меня как на девушку, а не как на напарницу по стрельбе?

По её щеке, медленно и мучительно, скатилась одинокая слеза. Внутри меня что-то надсадно хрустнуло, как старая кость.

– Стелла… – я тяжело вздохнул, чувствуя, как горечь затопляет легкие. – Я не могу.

– Почему? Почему нет? – её голос дрожал от невыносимой смеси обиды и ярости.

– Потому что я не человек, Стелла! – я сорвался на крик, и мой голос эхом отразился от голых стен. – Посмотри в мои глаза!

Я шагнул к ней вплотную, прежде чем она успела отпрянуть. Схватил её за кисти рук – мои пальцы, холодные и твердые, сомкнулись на её запястьях, как наручники – и притянул к себе.

– Посмотри на них! Ну же! Разве я похож на человека?

Стелла испуганно вскинула голову. В её взгляде я прочитал всё: первобытный страх, недоумение и ту самую искру, которую так ненавидел в себе.

– Вот и я об этом же, – тихо, почти беззвучно произнес я, выпуская её руки.

Она вздрогнула, отступая на шаг, но тут же выпрямилась, вскинув подбородок с упрямством приговоренного.

– Ты никогда не смотришь мне в глаза, Стелла… О чем тогда вообще речь? – прошептал я, и в этом шепоте просочилась вся моя многолетняя боль. – За два года ты хоть раз посмотрела в них с той нежностью, которую сейчас просишь? Нет. Ты избегаешь моего взгляда. Ловишь его лишь мимолетно, когда думаешь, что я не замечу. Ты боишься меня. Боишься этой красной бездны, но при этом жаждешь близости. Приходишь в мою постель, а потом сбегаешь. Определись уже, чего в тебе больше – страха или нужды!

Она замерла, словно я ударил её наотмашь. В её глазах вспыхнула горечь, такая густая, что её можно было потрогать.

– Боюсь? – переспросила она, и её смех был похож на хруст битого стекла. – Я не тебя боюсь, Кэйн. Я боюсь того, что ты делаешь со мной. Ты то подпускаешь меня так близко, что я чувствую твое сердце, то отталкиваешь с такой силой, что я едва держусь на ногах. Ты ломаешь меня, и тебе это, кажется, нравится.

Я сжал кулаки так, что суставы побелели, пытаясь укротить внутренний шторм.

– Я не играю в эти игры, Стелла, – мой голос прозвучал глухо, будто из-под земли. – Я такой, какой есть. И если это не то, что тебе нужно…

– Но я хочу, чтобы это было то, что мне нужно! – перебила она, и в её крике прорвалось всё отчаяние последних месяцев. – Я хочу верить, что за этой стальной броней осталось хоть что-то живое! Что ты способен быть кем-то большим, чем просто цепной пес на охоте! Закрыть в себе эту суть хищника.

– Я не могу! – я сорвался, словно сорванная с петель дверь. Слова вылетали из меня резкие, рваные, хриплые. – Сколько, черт возьми, раз мне повторить? Тебе не понять моих ощущений! Я не человек, Стелла! Это не закрыть за стальной дверью.

Я с силой ткнул пальцем себе в грудь, чувствуя, как там, под ребрами, всё полыхает черным огнем.

– Здесь всё работает иначе! Мой пульс, мои мысли, мой голод… Сколько еще раз мне нужно вскрыть себя перед тобой, чтобы ты поняла?

Она замолчала. Её взгляд – пронзительный, почти осязаемый – сверлил меня насквозь. Она искала трещину в моей защите, искала человека за этой кровавой пеленой моих слов. Но я не дал ей этого шанса.

– Ты либо принимаешь это, – я с трудом сглотнул, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе, – либо уходи. Прямо сейчас.

Стелла не проронила ни звука. Медленно, будто каждое движение причиняло ей физическую боль, она наклонилась и подняла с пола свое белье. Не глядя на меня, не оборачиваясь, она вышла. Грохот захлопнувшейся двери отозвался в моей голове пушечным выстрелом.

Я опустил голову, тяжело вдыхая остывающий воздух комнаты. В висках стучало, мысли путались в ядовитый клубок, а ярость, густая и темная, сжимала горло железной хваткой. Мне нужно было выплеснуть это. Сейчас же.

Резким движением я встряхнул головой, отгоняя остатки наваждения. Рука сама нашла рукоять клинка на столе – холодный, надежный металл отозвался привычной тяжестью, будто приветствуя старого друга.

– Если я сейчас не пущу кому-нибудь кровь, – процедил я сквозь зубы, чувствуя, как мир вокруг начинает окрашиваться в багровые тона, – моя башка просто лопнет.

Я шагнул в ночь. Охота началась снова.

****

Впереди разверзлась пасть ночного города – лабиринт из чернеющих силуэтов и глухих переулков. Я шагнул в эту тьму как в родную стихию; там, в тенях, меня ждал враг, на котором я собирался выместить всё: и ярость, и горечь, и ту непонятную пустоту, что жгла грудь после ухода Стеллы.

Я блуждал по самым гнилым закуткам, пока не заметил её. Среди серого бетона и зловонной мглы она возникла как редкое, почти кощунственное пятно. Невесомая, пугающе нереальная, она не шла, а словно скользила над асфальтом. Её черные волосы густым водопадом спускались по плечам, развеваясь на ледяном ветру, точно шелковые ленты. Тонкое алое полупрощрачное платье, вызывающе яркое для этого часа, струилось по телу, подчеркивая каждый изгиб и едва слышно шелестя при каждом шаге. Она двигалась на высоких шпильках с грацией хищницы, вышедшей на променад, – плавно и уверенно, будто исполняла сольный танец. С её губ слетала тихая, едва уловимая мелодия, которая странным образом перекрывала гул спящего мегаполиса. На мгновение я замер, полностью дезориентированный этим видением. Ярость отступила, сменившись опасным оцепенением.

Я последовал за ней, превратившись в тень. Шаг за шагом, стараясь не тревожить воздух, я сокращал дистанцию, ведомый её странным напевом. Но вдруг музыка оборвалась.

Она резко замерла посреди пустой улицы. Её голова чуть качнулась вбок – она не просто прислушивалась, она считывала пространство: запахи, вибрации, малейшее колебание эфира. Я инстинктивно нырнул за угол старого магазинчика, вжался плечом в холодный кирпич и затаил дыхание, боясь выдать себя даже стуком сердца.

Но в тот же миг реальность перевернулась.

– Следишь за мной, охотник? – обжигающий шепот раздался не издалека, а прямо у самого моего уха.

Реакция сработала раньше мысли: я резко рванул руку с клинком, намереваясь нанести удар наотмашь, но она была очень быстрой. Одним плавным, почти ленивым движением она перехватила мое запястье. Короткий рывок – и мою руку с сокрушительной силой впечатало в стену. Серебряный клинок со звоном отлетел в сторону, затерявшись в мусоре.

Я поднял взгляд и оцепенел. Лицо незнакомки казалось отлитым из драгоценного фарфора: безупречно бледное, с тонкими, аристократичными чертами, напоминающими работу великого мастера. Она была ослепительно красива, но эту красоту перечеркивал первобытный ужас, застывший в её глазах. Ало-красные глаза, ярче её платья, они горели во тьме, как два раскаленных угля, в которых отражалась моя собственная смерть.

Она расплылась в хищной, томительной улыбке, разглядывая меня, словно редкое насекомое, попавшее в коллекцию. Склонившись ниже, она почти коснулась своим лицом моего, вглядываясь в расширенные зрачки.

– Ты… не человек, – выдохнула она, и в то же мгновение её забава сменилась ледяным любопытством.

Резким, неуловимым движением она полоснула острым когтем по моей щеке. Боль была тонкой, как укол иглы, но из раны тут же выступила горячая влага. Она поднесла испачканный палец к своим губам и медленно, с почти интимным наслаждением, слизала каплю моей крови.

Я замер, пригвожденный к стене от неведомой силы.

– На вкус – человек, – задумчиво протянула она, пробуя слова на языке. – Так кто же ты, маленькая ошибка природы?

– Я – твоя смерть, – прошипел я сквозь зубы и, собрав остатки воли, оттолкнул её от себя со всей силой.

Она мгновенно, по-кошачьи, отпрянула назад и расхохоталась. Смех был звонким, мелодичным и совершенно безумным.

– Забавный ты, – она склонила голову набок, не сводя с меня пылающих глаз. – И опасный. Мне чертовски интересно, на что еще способна эта помесь.

Её глаза вспыхнули алым заревом, а губы разошлись в широком оскале, обнажая острые, идеально белые клыки.

– Какое противоречие… Глаза истинного вампира, а кровь – человеческая, теплая, – она принялась расхаживать вокруг меня кругами, пока я осторожно пятился к брошенному клинку.

Она будто забыла о моем присутствии, рассуждая вслух, смакуя детали моей аномалии. Но стоило моим пальцам коснуться холодной, спасительной рукояти серебра, как её взгляд мгновенно пригвоздил меня к месту.

– Так-так… – хищно прошептала она. – Значит, ты и есть тот самый «незавершенный»? Ритуальный охотник?

Я не стал дожидаться продолжения. Рванулся вперед, вкладывая в этот выпад всю накопленную за ночь ярость. Воздух зазвенел. Но она лишь лениво повела плечом – движение было настолько скупым, что казалось, будто она не шевелится вовсе. Мой клинок вошел ей в грудь, чуть ниже сердца.

Она лишь слегка вздрогнула. На её фарфоровом лице не отразилось ни тени боли, ни капли страха. Мир вокруг меня вдруг перевернулся: быстрым, стальным захватом она перехватила мою руку и с необузданной силой швырнула в сторону. Я пролетел несколько метров и с грохотом врезался в мусорные баки, опрокинув их и погрузившись в вонючую темноту переулка.

– М-да, с девушками тебя обращаться явно не учили, – донесся её насмешливый, кристально чистый голос из глубины переулка.

Я тряхнул головой, пытаясь вырваться из оглушающего звона в ушах. Мои глаза расширились от недоумения: её плоть даже не задымилась, серебро не вызвало того мучительного шипения, которое обычно превращает вампиров в вопящие куски мяса. Она стояла там, где я её ударил, и рана на её груди казалась лишь досадной зацепкой на дорогой ткани, не опаснее царапины от простой стали.

– Кто ты такая? – прорычал я, с трудом отрываясь от земли. Кости протестующе хрустнули. Я нащупал рукоять клинка среди обломков и баклажек, вырывая его из мусора, как последнюю надежду.

Она лишь одарив меня лучезарной, почти невинной улыбкой.

– Я – Изи, – бросила она легко, будто представлялась на светском рауте.

И, не дожидаясь ответа, она крутанулась на шпильках, продолжая свой путь. Её бедра плавно покачивались в такт той самой мелодии, которую она снова начала напевать, словно секунду назад не впечатала взрослого мужчину в стену.

Я замер, ловя ртом воздух, и смотрел ей вслед, пока алое пятно её платья не растворилось в ночном тумане. В голове набатом бился один вопрос: «Что это, черт возьми, было?»

Эта пугающая легкость, эта беззаботность после вспышки насилия… Если серебро не обожгло её, значит, она не из тех тварей, на которых я охочусь всю жизнь. Но кто тогда? Какое существо способно обладать такой чудовищной силой и при этом вести себя столь … непринужденно?

Я коснулся лица, чувствуя жжение. На пальцах осталась свежая кровь из глубокой царапины, оставленной её когтем. Весь мой опыт, все инструкции отца и привычные схемы охоты рассыпались в прах. Впервые за долгие годы я ощутил не привычный прилив ярости, а ледяной укол удивления и… странный, болезненный узел интереса где-то под ребрами.

Она знала про ритуал. Она знала, кто я. И она оставила меня в живых просто потому, что я показался ей «забавным».

Глава 8

Изи

Я переступила порог, и тяжелые створки из мореного дуба захлопнулись за спиной с глухим, окончательным звуком, похожим на удар крышки гроба. Я шла по бесконечным анфиладам залов, которые в прошлой, почти забытой жизни называла своим домом. Но внутри, в самой глубине груди, где когда-то билось живое сердце, не ёкнуло ни разу. Не было ни сладкой ностальгии, ни жгучей боли – лишь ледяная пустота.

Здесь всё до тошноты пропиталось пылью веков и тем специфическим, застарелым пафосом, который так любят древние роды.