Вне ритма смерти

Её старший брат, Эреш, сидел в тени, сжимая в тонких пальцах кубок с густой багровой жидкостью. Его лицо, белое, как надгробная плита, скривилось от досады.

– Эти цвета … – он указал когтем на её плечо. – Они не для нас. Ты выглядишь так, будто пытаешься выдать себя за живую. Это оскорбление нашей природы. Чёрные волосы и пастельный шелк – это безвкусица, дорогая сестра. Ты похожа на грозовое облако, обернутое в сахарную вату.

Изи остановилась, и в её черных волосах дрогнули живые маргаритки, вплетенные в косы. Она обернулась, и Эреш невольно зажмурился. Её желтые глаза не просто светились – они полыхали солнечным огнем, накопленным за день тайного наблюдения за деревенской площадью. В этих глазах не было голода. В них была чистая радость.

– А мне кажется, – Изи звонко рассмеялась, и этот звук заставил старую люстру слабо дзинькнуть, – что этот замок просто завидует моим платьям. Эреш, ты сидишь в этой темноте уже двести лет. Неужели тебе никогда не хотелось узнать, как пахнет солнце?

– Солнце убивает, глупая девчонка, – прошипел брат.

– Солнце греет, – парировала она, поправляя цветок в волосах. – А я хочу греть. Даже если я рождена во тьме, я не обязана быть её частью.

Она сделала изящный пируэт, и её персиковые ленты на мгновение осветили мрачный угол зала, словно короткая вспышка молнии. В этом доме, где каждый гордился своей связью со смертью, Изи была единственной, кто праздновал жизнь. Она была аномалией, ошибкой природы, «дефектом» в идеальной родословной Великого Вампира Морта Весталина.

Но именно за ней, скрываясь в тенях, молчаливо наблюдали старые слуги. Потому что там, где ступала Изи в своих нелепых светлых туфельках, на сером камне стен на мгновение проступал едва заметный розовый румянец.

Изи вышла на балкон, подставив лицо холодному лунному свету, но в её воображении она уже танцевала на деревенском празднике урожая, среди людей, чьи сердца бились так громко и быстро.

Каждое утро для Изи было маленькой трагедией. Когда первые розовые полосы рассвета касались горизонта, её семья с облегчением уходила в глубокие склепы, но Изи задерживалась до последней секунды, пока кожа не начинала неприятно покалывать.

Она ненавидела это вынужденное затворничество. В её комнате скопилась целая коллекция кружевных зонтиков – мятных, персиковых, лавандовых. Но даже самый плотный шелк не давал полной защиты.

– Почему самое прекрасное в мире должно меня убивать? – прошептала она, глядя на спящую внизу деревню.

Там, внизу, люди не ценили своё сокровище. Они ворчали на жару, прятались в тени, не понимая, что владеют величайшей магией – правом ходить под солнцем. Изи же была готова отдать свою вечность за один единственный полдень на городской площади, даже если этот полдень стал бы для неё последним.

Она поправила увядающий цветок в волосах. Ночь была её временем, но её сердце, вопреки природе, билось в ритме солнечного дня.

– Ты ведь понимаешь, Изи, что сегодня выход за пределы замка для тебя закрыт? – низкий, рокочущий голос отца раздался из густой тени прямо за моей спиной, заставив её вздрогнуть.

Она резко обернулась, прижимая ладони к перилам балкона. Её платье колыхнулось, словно испуганная бабочка, на фоне его тяжелого черного плаща.

– Но папа! – в её голосе смешались мольба и упрямство. – Я просто хочу гулять, как все нормальные существа. Почему мне вечно нужно ждать сумерек или грозовых туч? Ты ведь обещал… Ты говорил, что найдешь способ, что алхимия или древняя магия крови помогут мне не бояться дневного света! — она сделала шаг к нему, и её желтые глаза, обычно полные радости, сейчас вспыхнули лихорадочным блеском обиды.

– Почему Изанису можно? – она почти выкрикнула имя своего любимого. – Я видела, как он выходил на террасу сегодня утром, когда солнце уже поднялось над лесом! Он стоял там, и его кожа не дымилась. Если он может бросать вызов свету, почему я должна прятаться в этих склепах, как побитая летучая мышь? Разве я не твоя дочь? Разве во мне течет не та же великая кровь?

Отец медленно вышел на свет луны, и его лицо, застывшее в своей величественной суровости, показалось ей в этот миг каменной маской.

– Изи, душа моя, – голос отца стал мягче, утратив свою привычную сталь, но в нём зазвучала глубокая, вековая печаль. Он подошёл ближе, и его бледная рука коснулась её тёмных волос, задев лепесток цветка. – Я вижу, как ты смотришь на огни в долине. Вижу, что в тебе живёт та же неукротимая жажда жизни, что когда-то вела твою мать. Ты – её отражение, такое же яркое и неуместное в этом царстве теней.

Он тяжело вздохнул, и его взгляд обратился к горизонту, где ночная тьма уже начинала едва заметно сереть.

– Но пойми же: природа – судья суровый, и её законы написаны кровью, а не нашими желаниями. Мы – дети ночи, Изи. Изанису потребовалось больше столетия изнурительных тренировок и древних ритуалов причащения к свету, чтобы его плоть не превращалась в пепел мгновенно. И даже он, при всей своей силе, не может выдержать ярости солнца дольше десяти минут. Десять минут – это всё, что отделяет его от вечного забвения.

Отец заглянул ей прямо в глаза, и в его зрачках отразилось собственное отчаяние.

– Мы не можем жить наравне с людьми, как бы сильно ты ни наряжалась в их цвета. Для них солнце – колыбель, для нас – костёр. Пытаться стать частью их мира – значит добровольно войти в пламя. Я не для того хранил тебя все эти годы, чтобы однажды найти на этом балконе лишь горстку серой пыли и обрывки персикового шелка.

Изи закусила губу, чувствуя, как внутри закипает протест.

– Но если Изанис смог выторговать у солнца десять минут, значит, и я смогу! – она отступила на шаг, и жёлтые глаза сверкнули упрямым огнём. – Я не хочу просто выживать в подвалах, папа. Если цена за один час настоящей жизни – столетие боли, я готова её заплатить.

Голос отца дрогнул, и в этом звуке, обычно твердом, как гранит, послышался хруст старой боли. Он подошел вплотную, и она увидела, как в его глазах, повидавших века войн, отразилось пламя свечей – не хищное, а скорбное.

– Я попробую, Изи, – тихо произнес он, и его тяжелая ладонь почти невесомо коснулась её щеки. – Клянусь кровью предков, я найду этот путь, даже если мне придется перевернуть небеса. Но это будет мучительно и долго.

Он на мгновение замолчал, вглядываясь в ночную даль, где внизу, в долине, мерцали огни человеческих хижин.

– Ты видишь в них только радость, танцы и светлые наряды. Но помни: как бы мирно мы ни пытались сосуществовать с людьми, среди них всегда найдутся те, кто видит в нашей силе проклятие, а в нашем бессмертии – вызов богам. Они боятся того, чего не понимают, а страх рождает ненависть.

Отец горько усмехнулся, и эта гримаса исказила его благородное лицо.

– Я потерял твою мать, когда ты едва издала свой первый крик. В ту ночь рассвет был алым не от солнца, а от огня факелов разъяренной толпы. Я смог вырвать тебя из когтей смерти, смог укрыть за этими стенами, но её… её я не успел спасти. Слишком поздно я понял, что даже самое доброе сердце не защитит от серебряного клинка в руках того, кто верит, что творит правосудие.

Он крепко сжал мои плечи, заставляя смотреть прямо в его уставшие глаза.

– Ты – мой единственный луч света в этой бесконечной ночи, Изи. Ты носишь её жизнелюбие. Потерять тебя – значит для меня навсегда остаться во тьме, из которой нет возврата. Пойми: мой запрет – это не клетка. Это щит.

Я почувствовала, как по моей щеке скатилась холодная слеза, и на мгновение моё яркое платье показалось мне слишком тяжелым от груза этой правды.

****

Изанис зашел в библиотеку бесшумно, как ложится тень на старый пергамент, но Изи почувствовала его присутствие по едва уловимому запаху морозного кедра. Он нашел её в самом дальнем углу, заваленную пожелтевшими свитками и фолиантами, чьи названия давно стерлись от времени.

– Вот ты где, маленькая фиалка, – негромко произнес он.

Изанис опустился на край дубового стола рядом со ней. Его белые волосы, прямые и холодные, как горный лед, рассыпались по плечам, контрастируя с темным камзолом. Он бережно заправил выбившуюся угольно-черную прядь ей за ухо и мягко коснулся губами щеки.

Изи подняла голову и улыбнулась. Изанис был её идеалом. В отличие от старших братьев, в которых застыла вековая жестокость, в нем жила какая-то благородная мягкость. Его желтые глаза, такие же яркие, как и её, светились чистым янтарем. Они оба знали секрет этого цвета: отказ от человеческой крови в пользу животной сделал взор живым, лишив его красного блеска хищников. Он был высок, статен и казался высеченным из самого дорогого светлого мрамора.

– Привет, – выдохнула она, закрывая книгу, где на полях были нарисованы странные руны, похожие на лучи.

Изи не стала ждать его расспросов. Изанис всегда видел её насквозь.

– Я хочу выйти на солнце, – твердо сказала она, глядя прямо в его золотистые глаза. – По-настоящему. Не на десять минут, как ты, а так, чтобы почувствовать, как оно согревает кожу, а не превращает её в уголь. Я хочу прожить хотя бы один день так, как жила бы мама.

Изанис на мгновение замер. Его улыбка погасла, а взгляд стал серьезным и глубоким. Он долго изучал её лицо, будто искал в нем тень сомнения.

– Ты действительно в этом уверена, фиалка? – его голос стал непривычно низким. – Это не просто прогулка. Это тяжелое, изнурительное испытание, которое ломает волю. Свет будет пытаться выпить твою жизнь через каждую пору, а магия, удерживающая нас в этом мире, начнет рвать тебя изнутри.

Он накрыл её ладонь своей – холодной, но надежной.

– Ты готова пройти через эту боль ради нескольких часов в лучах, которые нас ненавидят?

– Мне это важно, понимаешь? – её голос сорвался на шепот, и она прижала ладонь к груди, прямо там, где под слоями шелка затаилось странное, непокорное сердце. – Я не знаю, как это объяснить, но здесь… здесь всё трепещет, стоит мне увидеть из окна полоску дневного света.

Изи обвела рукой пыльные стеллажи библиотеки, которые казались сейчас клеткой.

– Там, за стенами, жизнь по-настоящему живет. Люди смеются на ярмарках, актеры разыгрывают комедии на площадях, повсюду музыка и шум… А что ночью? Ночью вся жизнь замирает. Города спят, цветы закрывают бутоны. Мир погружается в тишину, похожую на саван. А я хочу жить, Изанис! Чувствовать ритм этого дня, а не просто дожидаться его заката.

Изанис смотрел на неё с такой нежностью, что ей на миг показалось – его ледяная кожа потеплела.

– Понимаю, любимая, – отозвался он, и в его словах не было ни капли осуждения. – Я всё понимаю.

Он бережно накрыл её ладонь своей.

– Я ведь и полюбил тебя именно за это. За твою непохожесть на остальных, за этот свет, который ты носишь внутри. Мы с тобой вместе уже десять лет, и за это время я научился читать твои желания раньше, чем ты их произносишь. Но пойми и мой страх.

Его желтые глаза потемнели, в них отразилась тревога веков.

– Солнце – не единственная опасность. Помимо мирных лавочников и актеров, по тем же улицам ходят охотники. Те, кто веками оттачивал мастерство убивать нас. Они не видят в тебе девушку в светлом платье, Изи. Для них ты – трофей, порождение тьмы, которое нужно искоренить. Они не смирились и никогда не смирятся.

– Но почему? – она с недоумением посмотрела на него, и в глазах отразилось искреннее непонимание. – Мы ведь подписали мирный договор столько лет назад! Мы не трогаем людей, ушли в тень, живем вдали от их поселений и не пролили ни единой капли их крови. Напротив, мы помогаем им! А наша кровь? Ты же сам знаешь, что алхимики и лекари покупают её за золото, чтобы исцелять безнадежных больных. Мы для них – спасение, а не угроза.

Изи замолчала, ожидая логичного ответа, но Изанис лишь тяжело вздохнул.

– Я не знаю, фиалка, – он нежно провел большим пальцем по её бледной щеке, и его взгляд стал бесконечно усталым. – Охотников слишком много. Старые кланы помнят уговор и чтят закон, они нас не трогают. Но новое поколение … они молоды, горячи и еще не обучены традициям. Им не нужны договоры, им нужны подвиги.

Он замолчал на мгновение, и тень старой боли промелькнула в его янтарных глазах.

– Всего двадцать лет назад они убили одного из наших. Просто так, в лесу. И только потому, что они даже не слышали о мире между нашими расами. Они увидели клыки и нанесли удар. Я не могу и не хочу тобой так рисковать, Изи. Твоя жизнь для меня дороже любого солнечного дня.

Он взял её ладони в свои и заставил посмотреть ему прямо в глаза.

– Пообещай мне одну вещь. Если ты всё-таки найдешь этот способ, если твои поиски в этих книгах увенчаются успехом … мы пойдем туда вместе. Ты не сделаешь ни шага за ворота замка без меня. Обещаешь?

– Конечно, обещаю, – прошептала она, подаваясь вперед, пока их дыхания не смешались. Её губы коснулись его – прохладных, но таких знакомых и родных. В этом поцелуе была вся благодарность за его терпение и страх потерять ту единственную искру тепла, что еще теплилась в этом замке.

– Я люблю тебя, Изи, – его голос прозвучал глухо, почти болезненно, будто это признание было его единственным якорем в бесконечном океане вечности.

Она лишь молча прижалась к его широкой груди, зажмурившись. Под тонкой тканью его камзола она чувствовала монументальное спокойствие. Изи вдыхала его любимый аромат морозного кедра – запах зимнего леса и чистого снега, который всегда успокаивал её мятежную душу.

****

Встречи с Изанисом всегда напоминали тихую гавань в океане холодного камня. Они проводили часы напролет в её спальне, где тяжелые балдахины отгораживали от остального мира. Вампиры не знают физической усталости, поэтому каждая минута, когда он был свободен от дел отца, превращалась в бесконечный танец нежности. Изанис много работал, помогая Великому Вампиру управлять их землями, и Изи ценила каждое мгновение, когда могла просто чувствовать его рядом.

Лёжа на его обнажённой груди, она лениво водила пальцем по его бледной, гладкой коже, прослеживая линии, которые знала уже наизусть. В комнате пахло морозным кедром и её засушенными цветами.

– Знаешь… Я хочу, чтобы у нас всё было, как у людей, – она резко приподнялась на локтях, заглядывая в его янтарные глаза.

– О чём это ты, маленькая мечтательница? – он переплел свои пальцы с её, заинтересованно приподняв бровь.

– Я хочу настоящую свадьбу, Изанис. Я знаю, у нашего рода есть свои обряды, но я не хочу стоять в сыром, темном подвале, окруженная запахом горьких трав и старой пыли. Я не хочу этого мрачного ритуала, где мы просто испиваем кровь друг друга из чаши под заунывные молитвы старейшин. Я хочу клятвы перед небом, обмен кольцами, торжество и музыку! Я хочу белое платье, а не черный саван.

Изанис мягко улыбнулся, притягивая её ближе, но в его взгляде проскользнула тень сомнения.

– Я думаю, мы сможем решить этот вопрос, Изи. Мы устроим праздник, который затмит солнце. Но… ты ведь не забыла главное правило отца? – он осторожно коснулся моего носа. – Он не позволит мне официально сделать тебя своей женой, пока тебе не исполнится пятьдесят. По меркам нашего бессмертия ты всё еще считаешься дитя.

– Но мне ведь уже в этом году… – начала она с лукавой улыбкой.

– Верно, – усмехнулся он, прижимая её к себе сильнее. – В этом году тебе исполняется пятьдесят. Поразительно, как быстро летит время, когда рядом с тобой такое яркое создание. Значит, скоро у отца не останется оправданий, чтобы удерживать тебя в девках.

Изи зарылась лицом в его шею, вдыхая любимый аромат. Пятьдесят лет – для людей это целая жизнь, а для нас – лишь миг, после которого она наконец-то сможет принадлежать ему не только в тени этой комнаты, но и перед всем миром.

Изм смотрела в потолок, на котором тени от канделябров сплетались в причудливые узоры, и рисовала в воображении их бесконечную жизнь. Вечность с Изанисом казалась ей самым прекрасным даром, но в этой сказке была одна темная глава: у них никогда не будет детей так, как это бывает у людей. Они не могли зачать жизнь в тепле и трепете человеческой плоти. Их путь был иным – древним и пугающим. Чтобы в замке зазвучал детский смех, им пришлось бы совершить ритуал возрождения, буквально сотворив новое существо из слияния крови и магии предков.

По человеческим меркам Изи скоро должно было исполниться двадцать – время, когда девушки в деревне внизу уже давно надели венчальные венки и создали семьи. Но для вампирского рода она всё ещё считалась едва оперившимся птенцом. Большинство вампиров тянут столетиями, прежде чем решиться связать себя узами брака, проверяя чувства веками холода и скуки.

Но она… она была другой. Её кровь кипела, а не текла ленивым ручьем.

– Я не хочу ждать сотни лет, Изанис, – прошептала она, приподнимаясь и заглядывая в его золотые глаза, в которых отражалось всё нетерпение. – Зачем нам эти пустые столетия ожидания? Я уверена в себе, я чувствую каждое твое движение души так, будто оно моё собственное. Я хочу стать твоей женой сейчас, пока огонь во мне горит так ярко.

Изи знала, что по их законам пятьдесят лет – это лишь порог зрелости, когда отец официально признает её право на выбор. И этот год должен был стать решающим.

– Ты ведь тоже чувствуешь это? – она провела ладонью по его щеке. – Что мы не такие, как тени в тронном зале? Нам не нужно время, чтобы проверить любовь. Нам нужно время, чтобы ею насладиться.

Изанис перехватил её руку и нежно поцеловал ладонь, не сводя со своей фиалки серьезного, почти благоговейного взгляда. Он понимал, что за её жаждой свадьбы стоит не просто каприз, а желание окончательно закрепить союз перед лицом наступающей вечности.

– Конечно, не нужно ждать веками, Изи, – прошептал он, притягивая её к себе так близко, что она чувствовала прохладу его кожи. – Давай просто дождемся твоего дня рождения, хорошо? Всего несколько месяцев – и ты официально переступишь порог зрелости.

Изи лишь счастливо кивнула и ответила ему долгим поцелуем, запечатывая это обещание.

****

Прошло три месяца. И вот, невероятное свершилось: они с Изанисом стояли рука об руку в самом центре шумной, пестрой ярмарки. Изи задрала голову вверх, щурясь от ослепительного, настоящего солнца, и не могла наглядеться на его золотое сияние. Благодаря эликсиру её кожа не дымилась, она лишь впитывала это неведомое ранее тепло.

– У нас и правда получилось … – выдохнула она, глядя на него с восторгом.

– Да, это просто невероятно, – отозвался Изанис. В его голосе слышалось легкое замешательство от новых ощущений. – Так странно чувствовать это тепло кожей, а не просто видеть его со стороны.

Весь день они прожили как обычные люди. Они смешались с толпой, покупали горячую, пахнущую корицей выпечку и ели её прямо на ходу – не ради насыщения, а ради самого вкуса человеческого праздника. Они хохотали над нелепыми куклами в уличном театре, а потом нашли уединенную поляну, скрытую от любопытных глаз ветвями старой плакучей ивы. Там, в густой сочной траве, они просто лежали и смотрели в бесконечную синеву неба.

– Я так счастлива, Изанис… Ты даже не представляешь, как сильно, – прошептала она, чувствуя себя частью этого живого, дышащего мира.

Вдруг он приподнялся и нежно прошептал ей прямо на ухо:

– С днем рождения, любимая.

Он поднялся на ноги и протянул ей руку, помогая встать. Его движения были торжественны и полны трепета. Достав из кармана изящное кольцо, он заглянул в её глаза.

– Я поговорил с твоим отцом. Он дал свое благословение. В замке уже кипит работа – я распорядился подготовить всё так, как ты мечтала. Свадьба будет через три дня. Да, из-за нашей природы её придется провести ночью, чтобы не подвергать риску остальных, но всё – от клятв до цветов – будет по-твоему. Я люблю тебя больше самой вечности… Согласна ли ты стать моей женой навсегда?

– Конечно! Боже, Изанис, конечно, согласна! – она бросилась ему на шею, почти сбивая с ног от нахлынувших чувств. – Я согласна на нашу общую бесконечность!

Он бережно надел кольцо ей на палец и крепко прижал к себе.

Миг, который должен был стать началом их вечности, превратился в ледяной кошмар. Счастье ослепило их: они, дети ночи, привыкшие слышать шорох крыла летучей мыши за версту, пропустили шаги самой смерти.

Охотник возник из тени ивы, словно соткался из ядовитого тумана. Он двигался бесшумно, его движения были отточены годами ненависти. Когда их взгляды встретились, в его глазах не было жалости – только холодный азарт палача. Расстояние в четыре шага он преодолел за мгновение, и в воздухе хищно блеснула сталь освященного кинжала.

Время для Изи замедлилось, став вязким, как древесная смола. Она видела траекторию полета лезвия, направленного точно в спину Изаниса. Её мозг, отравленный радостью и эликсиром солнца, выдал единственно верное решение.

– Я люблю тебя … и дарю тебе эту жизнь, – сорвалось с её губ едва слышным выдохом.

Используя всю вампирскую скорость, на которую только была способна, она рванулась вперед. Её пальцы впились в плечи Изаниса, и резким, отчаянным рывком развернули его в другую сторону, вырывая из-под удара. Она закрыла его собой, как щитом, подставляя свою спину под ледяное лезвие.

Удар был не больно – он был холодным. Острое лезвие вошло точно под лопатку, прошивая ткань и вонзаясь в её живое, трепещущее от счастья сердце.

Мир вокруг начал стремительно терять краски. Яркое солнце, которым она так восхищалась, померкло, превращаясь в тусклое пятно. Кольцо на её пальце в последний раз поймало блик света. Последним, что запечатлело её угасающее сознание, были расширенные от ужаса и неверия янтарные глаза Изаниса. В них отражалась вся боль мира, а его крик, полный отчаяния, стал последним звуком, который она унесла с собой в наступающую тьму.

Колени Изи подогнулись, и она начала падать на ту самую густую зеленую траву, которая еще минуту назад казалась ей самым уютным ложем на свете.

Глава 3

Изи

Атмосфера в тронном зале Пан-Эритрона была пропитана не торжеством, а тяжелым, липким раздражением. Я сидела на массивном троне отца, небрежно свесив ноги с подлокотника – поза, за которую в прошлой жизни меня бы пронзили ледяным взглядом. Но теперь мне было всё равно.

Мой старший брат, Эреш, чей голос обычно напоминал шелест сухих листьев, теперь буквально переходил на крик. Он нарезал круги по залу, и эхо его шагов больно било по моим новым, еще не привыкшим к миру чувствам.

– Брат, у меня уже голова от тебя раскалывается, – я лениво перевела взгляд на потолок, изучая трещины в камне. – Я воскресла всего час назад, а ты всё никак не замолчишь.

– Ты убила его, Изи! Ты… да как ты только смогла?! – Эреш замер, уставившись на меня с ужасом. – А что, если твоё сердце завтра застучит? Что, если это просто замедленное воскрешение? Что ты будешь делать? Вечно жить с этой болью?

Он подошел ближе, его бледное лицо исказилось от гнева и непонимания.

– Он четыре столетия… слышишь? Он не смыкал глаз, он перерыл все запретные архивы, он продал душу древним сущностям, чтобы найти способ вернуть тебя! Ты отдала свою жизнь за него, и он вернул долг. А что сделала ты в первую же минуту? Оторвала ему голову?!

Я резко выпрямилась на троне, и мои новые глаза – холодные, лишенные того солнечного янтарного блеска – сверкнули яростью. Теперь они были красные.

– Да мне плевать, ясно?! – прошипела я, и звук моего голоса показался мне чужим. – Я не просила об этом! Мне было нормально там, во тьме… Никакого солнца, никаких обещаний, никакой боли. Может, я когда-то и любила, но я выбрала смерть, Эреш! Смерть была моим подарком ему и себе!

Я взглянула на свои руки – чужие, непривычно длинные пальцы, лишенные того изящества, к которому я привыкла.

– И вообще… это не моё тело. Почему нельзя было воскресить меня в моём собственном?

– Потому что его нет, ясно?! – Эреш сорвался на хрип. – Отец сжег его в тот же день, когда тебя принесли с поляны.

Я спрыгнула с трона, и мои босые ноги коснулись ледяного мрамора.