Вне ритма смерти

– Тогда нужно было смириться, – прошипела я, подходя к брату вплотную. – Нужно было оставить меня в покое.

Я смотрела на Эреша, и в моих новых глазах не было ни капли той прежней нежности.

– Не думаю, что вы спрашивали разрешения у отца, прежде чем вытащить меня из небытия. Не так ли? – мой голос прозвучал как хруст сухого льда.

Эреш замер. Его плечи поникли, и он едва заметно кивнул. Тяжелая тишина повисла в зале, прерываемая только треском факелов.

– И что будет, когда он узнает? – я усмехнулась, и эта гримаса на чужом лице показалась мне отвратительной. – Убьёт меня снова, чтобы исправить вашу ошибку? Или накажет тебя за некромантию?

– Я не знаю, – сухо отозвался брат, отводя взгляд.

– Зато я знаю одно: я хочу пить, ясно?! – я резко встала с трона, чувствуя, как внутри разгорается незнакомый, дикий голод. – Дай мне крови, а не читай нотации!

Эреш исчез в тенях коридора и вернулся спустя десять минут, протягивая мне тяжелый кубок. Я жадно припала к нему, сделала огромный глоток и… тут же с омерзением выплюнула всё на зеркальный мрамор пола. Алое пятно расплылось у моих ног, пахнущее чем-то приторным и дешевым.

– Это что еще за дрянь?! – прошипела я, вытирая губы тыльной стороной ладони и продолжая отплевываться.

– Как «что»? Белка. Свежая, – Эреш смотрел на меня с недоумением.

– Издеваешься?! – я почти взвизгнула, и мой голос сорвался на рычание. – Какая, к черту, белка?! Мне нужна нормальная! Это не кровь, а помои!

– Изи, но мы не пьем кровь людей, тебе ли не знать? – брат сделал шаг назад, явно напуганный моей реакцией. – Мы тысячи лет верны договору…

– Мне плевать, ясно?! – я ударила рукой по подлокотнику трона так, что камень треснул. – Я хочу пить. По-настоящему. Принеси мне человеческую кровь… Сладкую, горячую, живую. Либо я сейчас сама выйду в деревню и возьму то, что мне причитается. И поверь, я не буду выбирать.

Издевательский тон брата больно полоснул по моим чувствам, но его слова ударили еще сильнее.

– Хочу тебя расстроить, – протянул он, кривя губы. – Деревни больше нет.

У меня внутри всё заледенело. Неужели они вытащили меня в мир, где человечество вымерло, оставив нас наедине с бесконечным голодом?

– Вы что… вернули меня туда, где больше нет людей? – прошептала я, чувствуя, как паника подкатывает к горлу.

– Не совсем так, – Эреш вдруг набрался храбрости и картинно пожал плечами. – Всё гораздо масштабнее. Идем.

Он стальным хватом вцепился в мою руку, и реальность смазалась в сером рывке. Мгновение – и мы оказались на самом высоком балконе замка, откуда когда-то я смотрела на крошечные огоньки факелов.

– Это… это что еще такое? – выдохнула я, вцепившись в холодные перила.

Вместо темной долины были густые кустарники и деревья, в в дали передо мной расстилалось море из электрического света. Там пульсировал огромный город: в небо вонзались немыслимо высокие каменные башни, улицы светились неоном, а по широким дорогам, извиваясь змеями, двигались странные железные звери.

– Это машины, Изи, – усмехнулся Эреш, наслаждаясь моим шоком. – Их много и они набирают обороты, люди уже вовсю славят свои механизмы. Это новый век.

Я ошарашенно перевела взгляд с ярких вывесок на брата.

– Ты уверен, что прошло всего четыре столетия, а не тысяча?

– Конечно уверен! Я что, дурак по-твоему? Я считал каждую ночь твоего отсутствия.

Я посмотрела в даль на кипящий муравейник. Там, среди этих огней и шума, текла кровь миллионов. Горячая, молодая, приправленная адреналином новой эпохи. Жажда, которая секунду назад казалась пыткой, превратилась в азарт.

– Это даже лучше, чем деревня, Эреш… – я несильно отпихнула его, чувствуя, как сила нового тела откликается на ритм города. – Думаю, мне будет очень интересно.

Прежде чем он успел вставить хоть слово о правилах или отце, я шагнула за край балкона и растворилась в ночном воздухе, устремляясь навстречу огням мегаполиса.

****

Город встретил меня электрическим оскалом. Когда я спрыгнула с крыши здания и мягко, по-кошачьи, приземлилась на крышу одного невысокого ларька, воздух ударил в лицо гарью, бензином и озоном. С высоты мегаполис казался огромной раной на теле земли, залитой расплавленным золотом и неоновым ядом. Огромные рекламные щиты размером с крепостную стену транслировали смеющиеся лица людей, чья кожа была неестественно идеальной. Цвета здесь были не пастельными, а агрессивными: кислотно-розовый, ядовито-синий, слепящий белый. Они не ласкали взор, а вгрызались в него. Внизу, в каньонах улиц, ревели «машины» – стальные челноки, чьи фары прорезали тьму, как глаза разъяренных демонов. Гул города был похож на низкое рычание хищника, который никогда не спит.

Я шла по тротуару, и моё новое, чужое тело двигалось с пугающей грацией. Я была тенью в мире софитов.

Меня охватила яростная, жгучая драма несоответствия. Я видела тысячи людей, идущих навстречу, – они были так близко, что слышен шелест их синтетической одежды и писк их гаджетов, но между мной и ними лежала пропасть в четыресто пятьдесят лет и одну смерть.

Я стояла посреди тротуара, и меня бил мелкий озноб – не от холода, которого больше не чувствовала, а от экзистенциального ужаса. Мир, который я помнила, был неспешным, пахнущим лошадиным навозом, дегтем и печным дымом. Четыресто пятьдесят лет назад предел мечтаний человека – это быстрый вороной конь или надежная карета.

– Четыресто пятьдесят… – прошептала я, и голос утонул в реве проносящегося мимо черного глянцевого автомобиля. – Как? Они не смотрят в небо. Они не боятся теней. Они так уверены в своем электрическом бессмертии?

В моей душе боролись два чувства: скорбь по той девочке в цветах, которую сжег отец, и дикое, хищное превосходство. Эти люди казались хрупкими сосудами, наполненными драгоценным теплом. Я видела пульсацию каждой вены на шее случайного прохожего, слышала каждый удар сердца, и этот звук больше не вызывал умиления – только голодный спазм в горле.

Остановившись у витрины модного закрытого бутика, из зеркального стекла на меня смотрела среднего роста, девушка с ледяным взглядом и черными, как смоль длинными, волосами. Никаких ромашек. Никакого румянца. Только бледная маска хищника с веснушками.

Этот момент стал окончательным крахом прошлого. Я замерла перед зеркальной витриной магазина электроники, где десятки экранов транслировали одно и то же лицо, но я видела только свои глаза.

Вместо солнечного янтаря, который когда-то светился радостью и любовью к людям, на меня смотрели два колодца, наполненных жидким алым пламенем. Они не просто отражали свет – они горели собственным, хищным и яростным огнем. Красный цвет, символ всего, что я презирала в своих сородичах, теперь стал моей сутью.

– Что ты со мной сделал, Изанис?.. – прошипела я, и голос прозвучал как шелест змеи в сухой траве.

В горле возник не просто голод, а раскаленная пустота. Красные глаза видели мир иначе: всё живое вокруг теперь подсвечивалось мягким розовым сиянием – я видела движение крови в венах прохожих, слышала испуганный ритм их сердец, стоило просто взглянуть в их сторону.

Воспоминания тут же нахлынули, как я с Изанисом гордилась тем, что пьют кровь животных, сохраняя «человеческий» взгляд. Теперь это казалось детской сказкой. Изанис не просто вернул меня – он сломал природу, превратив светлую Изи в первородный кошмар, в машину для убийства, которой плевать на договоры и мораль.

– Твоя смерть была слишком легкой… – когти непроизвольно полоснули по стеклу витрины, оставляя глубокие борозды. – Оторвать тебе голову было милосердием. Ты заслужил вечности в той пустоте, из которой вытащил меня.

Отвернувшись от своего отражения, я больше не была «лучиком света». Теперь я была красной искрой в пороховом погребе этого мегаполиса.

Увидев молодых людей в темном переулке за ночным клубом, я направилась к ним. Парень смеясь, прижал девушку к кирпичной стене, и целовал её. В прежней жизни я бы сочувствовала им или прошла мимо, смущенно улыбаясь. Но сейчас… сейчас я чувствовала только запах их юности, который дурманил голову сильнее любого вина.

Зрачки расширились, поглощая алое пламя радужки. Мир вокруг потемнел, оставив лишь одну цель – горячую пульсацию на их шеях.

– Привет… – этот шёпот прозвучал тише шелеста шин по мокрому асфальту, но в нём было столько ледяного холода, что воздух в подворотне, казалось, мгновенно застыл.

Я возникла рядом с ними за долю секунды – вспышка пастельного шелка среди мусорных баков и облезлых стен. Парочка, увлечённая друг другом в тени грязной подворотни, даже не вздрогнула. Парень, не оборачиваясь, лишь небрежно махнул рукой, продолжая прижимать к себе девушку.

– Слышь, вали отсюда, – грубо бросил он, его голос был пропитан алкоголью и самоуверенностью. – Не видишь, мы заняты? Найди себе другое место для прогулок, кукла.

Я даже не шелохнулась. Стояла неподвижно, медленно наклоняя голову то к одному плечу, то к другому, словно хищная птица, изучающая диковинных насекомых. Мои ярко-красные глаза в полумраке пульсировали живым огнём, выжигая остатки человечности. Я смотрела, как они бесцеремонно ласкают друг друга, как их пальцы впиваются в одежду – так жадно, так примитивно.

– Я хочу… пить, – пролепетала я. Слово «пить» сорвалось с губ вместе с утробным, низким рыком, от которого у нормального человека кровь застыла бы в жилах.

Только тогда они лениво соизволили обернуться. Девушка первая побледнела, увидев это бледное, застывшее лицо и горящий алый взор. Парень открыл рот, чтобы выдать новую порцию ругани, но слова застряли у него в горле. В воздухе повис густой, удушливый запах страха.

– Кто согласен быть первым? – мой голос стал сухим, как треск ломающихся костей.

Не дожидаясь ответа и не давая им шанса даже вдохнуть для крика, я метнулась вперёд. Пальцы мёртвой хваткой впились в плечи парня, а клыки – острые, как бритвы – вошли в его горло. Он истошно закричал.

Девчонка взвизгнула так, что у меня заложило уши. Она с такой силой отпихнула своего обмякшего парня, что тот едва не сбил с ног, и припустила прочь. Её вопли о помощи беспомощно бились о холодное стекло небоскребов, улетая куда-то ввысь, к равнодушным звездам. Она бежала, спотыкаясь на своих нелепых каблуках, и что-то бессвязно выла, превращаясь в крошечное пятно в конце улицы.

Я сделала всего пару глотков. Ровно столько, чтобы унять этот обжигающий зуд внутри, от которого темнело в глазах. Слишком сладко, слишком много адреналина – человеческая кровь нового века оказалась на вкус как дешевое крепленое вино.

Я с отвращением оттолкнула парня. Он глухо ударился о кирпичную стену и медленно сполз вниз, судорожно прижимая ладонь к рваной ране на шее. Его глаза были круглыми, как два блюдца, полные животного ужаса.

– Иди уже, – бросила я, даже не глядя на него. – Я не собираюсь наслаждаться твоей смертью, не надейся. Сказала же – пить хочу, а не убивать. Орете как ненормальные, тошно слушать.

Я брезгливо вытерла губы тыльной стороной рукава своего теперь уже грязно-серого наряда. Кровь на ткани мгновенно потемнела, становясь почти черной. Не оборачиваясь на хрипы за спиной, я решительно зашагала в глубь подворотни. Прямо передо мной изрыгала тяжелый, вибрирующий бас железная дверь – черный вход в ночной клуб.

Я шагнула в гудящее нутро зала, где воздух был густым от пота и дешевого неона. Вспышки стробоскопов дробили реальность на рваные куски: в одну секунду я видела чье-то смеющееся лицо, в следующую – лишь серый туман. Мои ярко-красные глаза, пылающие голодным огнем, в этом безумии света не вызывали ужаса – люди принимали их за линзы, за часть какого-то изощренного клубного грима.

Я шла напролом, и толпа невольно расступалась, подсознательно чувствуя исходящую от меня угрозу. Мое серое, перепачканное кровью платье и дикий взгляд выбивались из ритма танцующих тел. Но путь мне преградила живая стена – огромный, широкоплечий мужчина в строгом черном костюме. Его массивная фигура заслонила свет, а тяжелый взгляд охранника впился в мое лицо.

– Эй, полегче, красавица. Сегодня здесь не маскарад, – пробасил он, выставляя вперед огромную ладонь. – Ты ошиблась дверью. С таким прикидом иди на тематическую вечеринку, а отсюда вали, пока я добрый.

Я остановилась, медленно поднимая на него глаза, в которых отразилось всё мое презрение к этому новому веку.

Обведя взглядом его нелепый, сковывающий движения костюм и вызывающе улыбнулась.

– Какой странный на тебе наряд. А теперь так принято? – я кивнула в сторону танцовщиц на узких балконах, чьи тела прикрывали лишь полоски блестящей ткани. – Или сейчас в моде ходить почти голыми?

Охранник лишь утробно хохотнул, оглядывая мой серый наряд.

– Ты что, малявка, ночных клубов никогда не видела? – он издевательски сощурился. – Из какой ты дыры вылезла в таком тряпье? У нас тут приличные люди отдыхают, а не нищие из деревень.

Я почувствовала, как под кожей закипает холодная ярость.

– Полегче, парень, – я подняла тонкий палец, указывая на него. – Эта девушка не виновата, что её эпоха оставила ей только это. И она уж точно не «беднячка».

Но он не унимался. Его смех, громкий и пустой, резал слух сильнее, чем этот грохочущий бас колонок.

– Вали отсюда, оборванка! Это элитное заведение, тебе тут даже за вход не расплатиться.

В этот миг реальность треснула. Жажда, дремавшая на дне моего нового сознания, вспыхнула сверхновой. Музыка в голове превратилась в удары молота, вышибая остатки человеческого сострадания. Я не просто шагнула к нему – я исчезла и возникла вплотную, впиваясь в его холеное, пахнущее дорогим одеколоном горло.

Зал взорвался криками. Вспышки стробоскопов превратили панику в кошмарное немое кино: люди в ужасе бросали стаканы, спотыкались, давили друг друга, стремясь к выходу. Я пила жадно, чувствуя, как сила этого огромного тела перетекает в меня. Его кровь была густой, горячей, с привкусом власти.

Я с силой оттолкнула его тушу, и он рухнул на барную стойку, сбивая стройные ряды бутылок. Стекло с дребезгом осыпалось на пол. Я медленно выпрямилась, чувствуя, как алое пламя в моих глазах выжигает всё вокруг.

– Твоя кровь… определенно лучше той, из подворотни, – я слизнула багровую каплю с клыка, глядя на пустеющий зал. – Но всё равно что-то не то. В ней нет того, что я хочу.

Парень, еще секунду назад считавший себя хозяином этой «элитной» жизни, замер. Его холеное лицо побледнело, став почти одного цвета с моими руками, а в расширенных зрачках отразился мой алый оскал. Увидев мои окровавленные клыки, он издал звук, больше похожий на визг перепуганного животного, чем на голос взрослого мужчины.

Забыв о своей гордости и дорогом костюме, он рванул к выходу, спотыкаясь о перевернутые стулья. Его панический ор тонул в грохоте басов, но я слышала, как бешено колотилось его сердце – трусливый, неровный ритм.

Я стояла посреди пустеющего танцпола, и на моих губах играла холодная, чужая усмешка.

Обведя взглядом опустевший зал, где в свете замирающих стробоскопов валялись брошенные сумочки, блестящие туфли и осколки дорогих бокалов. Я посмотрела на свое отражение в панорамном зеркале за барной стойкой: грязный подол, запекшаяся кровь на сером платье, выбившиеся черные пряди.

– Ты прав, боров, – прошептала я, вспоминая слова сбежавшего охранника. – Это тряпьё действительно выглядит ужасно. Даже в подземельях отца я выглядела достойнее.

Во мне проснулось забытое чувство – не жажда крови, а жажда соответствия. Если этот мир стал таким ярким, колючим и быстрым, я не могла оставаться пыльным призраком из прошлого.

****

Неделя в мегаполисе пронеслась как смазанный неоновый кадр. Я научилась пользоваться их «пластиковыми деньгами», сменила кружева на ледяной шелк и кожу, а мои волосы теперь пахли не полевыми цветами, а дорогим химическим парфюмом. Я выглядела как ожившее божество с обложки глянца, но внутри… внутри разрасталась пугающая пустота. Всё, что так восхищало меня в первые часы – огни, скорость, бесконечный шум, – наскучило мне до зубовного скрежета. Стоило мне разобраться, как работает очередная «умная» игрушка людей, как интерес к ней исчезал через минуту.

Но хуже всего было другое. Моё сердце.

Оно молчало. В прошлой жизни, даже будучи вампиром, я чувствовала его трепет при виде рассвета или улыбки Изаниса. Сейчас в груди была лишь холодная, неподвижная скала.

– И это всё? – прошептала я своему отражению в панорамном окне пентхауса, который я «одолжила» у одного испуганного банкира. – Ради этого ты вырвал меня из небытия? Чтобы я стала деталью в этом стальном механизме?

Я смотрела на город, который никогда не спит, и понимала: люди вокруг меня – такие же мертвые, как и я. Они бегут по кругу, едят, спят и смотрят в свои экраны, не замечая неба. В их жизни было столько же смысла, сколько в моем новом гардеробе.

Жажда крови утолялась быстро, но жажда жизни оставалась нестерпимой. Мои ярко-красные глаза теперь видели мир слишком четко, слишком цинично. В этом веке не было места для ромашек в волосах, а без них я была просто красивым, очень опасным трупом.

В какой-то момент я поймала себя на том, что просто стою посреди гостиной и уже час смотрю в одну точку. Депрессия бессмертных – самая тяжелая болезнь.

– Изанис… – позвала я в пустоту. – Ты совершил ошибку.

Глава 4

Двадцать пять лет назад …

Глубоко в вековых лесах, где туман никогда не рассеивается полностью, затаилось поместье Обели́ск Света.

Со стороны оно казалось лишь величественным памятником готике, но за коваными воротами скрывалась бездушная высокотехнологичная цитадель. Здесь древние сводчатые залы бесшовно переходили в стерильные лабораторные отсеки. На стенах, вместо полотен старых мастеров, в холодном свете ламп поблескивали коллекции хирургически точного серебряного оружия, а в стеклянных колбах с формалином пульсировали, словно всё ещё помня ужас, заспиртованные сердца великих вампиров. Воздух в коридорах был тяжелым, пропитанным едким озоном, терпкой вербеной и неистребимым, застарелым запахом предсмертной муки.

В самом сердце этого ледяного, технологичного совершенства безраздельно властвовал Дэвид Корн – человек с расчетливым умом стратега и пылающей, темной душой фанатика. Его ненависть к вампирам давно переросла в нездоровую, глубокую одержимость. Он изучал их не как врагов, а как совершенные биологические машины, совершившие фатальную ошибку в коде. Дэвид был непоколебим в своей вере: чтобы окончательно стереть монстра с лица земли, недостаточно молитв или серебра. Нужно сотворить нечто, стоящее выше в пищевой цепочке – существо, обладающее мощью древнего хищника, но свободное от его главной слабости: проклятия вечной ночи и жажды крови. Ему не нужен был верный солдат или послушный исполнитель; его целью было создание живого идеала, венца биологического триумфа, перед которым падут ниц и люди, и чудовища.

Элора, чье лицо в мертвенном свете ламп казалось высеченным из бледного мрамора, нарушила стерильную тишину лаборатории. Ее голос, слабый и надтреснутый, едва преодолевал гул работающих приборов:

– Дэвид … ты действительно уверен, что всё получится? – она невольно прижала ладони к животу, где под кожей ощущалось странное, нечеловеческое тепло. – Я чувствую, как внутри меня зреет что-то … чужое. Мне страшно, Дэвид. Сердце замирает от мысли, что мы переступили черту.

Корн даже не обернулся. Его пальцы продолжали уверенно порхать над сенсорной панелью, корректируя подачу очищенной плазмы.

– Милая, у нас нет права на сомнения, – отрезал он, и в его голосе прозвучал металл, холоднее любого скальпеля. – Мы обязаны довести это до конца. Ты же видишь отчеты: эти твари эволюционируют. Они стали быстрее, хитрее, они учатся обходить наши ловушки. С каждым рейдом мы теряем лучших людей, оставляя в лесах лишь пустые оболочки. Прежние методы – это вчерашний день. Нам необходимо оружие, которое будет говорить с ними на их языке, но обладать силой бога.

Элора судорожно вздохнула, ее глаза наполнились слезами, отражая холодный блеск хромированных стен.

– Но откуда в тебе эта слепая уверенность, что это решение – верное? Ты ставишь на кон всё: мою жизнь, душу этого существа … Что, если природа окажется сильнее твоих расчетов? Что, если ребенок просто не выдержит этого яда и умрет, так и не открыв глаз?

Его жена, Элора, стала не спутницей жизни, а священным, осквернённым сосудом. По приказу мужа она месяцами поглощала очищенную плазму вампирских старейшин, добытую в кровавых рейдах. Магия крови и запретная наука сплелись в её утробе в противоестественный узел.

Голос Элоры сорвался на шепот, когда она в очередной раз схватилась за край металлического стола. Ее пальцы побелели от напряжения.

– Дэвид… я ощущаю странные движения. Это не похоже на толчки ребенка. Это… словно разряды под кожей. И боль, она нарастает, становится острее с каждым часом.

Корн среагировал мгновенно, но в его движениях не было супружеской нежности – лишь отточенная грация хирурга. Он подкатил диагностическую панель, и холодные сенсоры прикоснулись к пульсирующей коже Элоры. Его глаза, скрытые за стеклами очков, лихорадочно сканировали бегущие строки данных.

При последнем осмотре его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Он стал замечать то, что не предсказывала ни одна модель: биоритмы плода не просто стабилизировались, они начали подавлять материнские. На мониторе ультразвука вместо привычных очертаний проступало нечто иное – скелет плода уплотнялся с невероятной скоростью, впитывая кальций и серебро из крови Элоры, превращаясь в гибкий, сверхпрочный каркас.

– Твое тело просто адаптируется, дорогая, – произнес он, не отрывая взгляда от экрана, где кривая пульса ребенка начала вычерчивать идеальный, хищный ритм. – Это цена эволюции. Боль – лишь побочный эффект того, как внутри тебя выковывается совершенство.

Но внутри Дэвид ощутил укол холодного азарта, смешанного с тревогой. Он видел, как зрачки Элоры на долю секунды сузились в вертикальные щели, а температура ее тела упала до критической отметки, в то время как плод буквально пылал лихорадочным жаром.

****

К шестому месяцу «Обелиск Света» погрузился в зловещую тишину, прерываемую лишь прерывистым дыханием Элоры. Эксперимент Дэвида вошел в терминальную фазу: дитя внутри неё окончательно отвергло земную пищу. Плод больше не нуждался в витаминах и капельницах – он начал деконструировать саму мать, высасывая микроэлементы из её костей и жизненную искру из её крови.

Элора таяла на глазах, превращаясь в живой призрак. Её некогда густые волосы потускнели и выпадали прядями, а кожа стала настолько прозрачной, что сквозь неё была видна пульсация темных, почти черных вен, по которым теперь текла субстанция, лишь отдаленно напоминающая человеческую кровь. Но чем слабее становилось её тело, тем необъяснимо сильнее становилась её связь с этим существом.

В редкие часы забытья, когда боль отступала, сменяясь холодным оцепенением, Элора баюкала свой огромный, опасно горячий живот. Она чувствовала не монстра, а одиночество, запертое внутри неё.

– Я назову тебя Кейн, – шептала она пересохшими губами, и её голос эхом отдавался от стерильных плиточных стен. – Мой маленький Кейн… Смерть ночи.

Это имя стало её тайным бунтом против мужа. Для Дэвида плод был «Объектом Альфа», «Биологическим триумфом», «Оружием». Для Элоры же он был сыном, обреченным на вечную битву еще до первого вздоха. Она верила, что, дав ему имя, она дарит ему душу, которую Дэвид так старательно пытался заменить программным кодом и серебром.

Элора Корн превратила последние недели своей жизни в жуткую мистерию самопожертвования. Она осознанно сделала свое тело живым алтарем для существа, которое не знало пощады.

Когда Дэвид, впервые в жизни ощутивший подлинный первобытный страх перед ненасытным аппетитом собственного творения, приказал подготовить операционную для прерывания беременности, Элора восстала. Она прижала исхудавшие, дрожащие ладони к животу, защищая того, кто медленно ее убивал.