Легенда о Сонной Лощине. Книга Эскизов

Короче говоря, компания распалась и вернулась к более важным проблемам, связанным с выборами.

Дочь Рипа взяла его к себе жить; у неё был уютный, хорошо обставленный дом и крепкий, жизнерадостный муж-фермер, которого Рип помнил как одного из мальчишек, которые обычно забирались ему на спину. Что касается сына и наследника Рипа, который был такой же, как он сам, и которого видели прислонившимся к дереву, то он был нанят для работы на ферме, но проявлял наследственную склонность заниматься чем угодно, кроме своего бизнеса. Теперь Рип вернулся к своим прежним прогулкам и привычкам; вскоре он нашёл многих из своих прежних закадычных друзей, хотя с течением времени все они стали несколько хуже; и предпочел завести друзей среди подрастающего поколения, у которого вскоре приобрел большую популярность. Поскольку дома ему было нечего делать и он достиг того счастливого возраста, когда человек может безнаказанно бездельничать, он снова занял свое место на скамье у дверей гостиницы, и его почитали как одного из деревенских патриархов и летописца старых времен «до того времени, как была война».

Прошло некоторое время, прежде чем он смог войти в привычное русло сплетен и переварить странные события, произошедшие во время его оцепенения и отсутствия.

Он узнал о том, что произошла революционная война, что страна сбросила иго старой Англии и что вместо того, чтобы быть подданным его величества Георга Третьего, он теперь свободный гражданин Соединенных Штатов. Рип, в сущности, не был политиком; смена государств и империй не произвела на него особого впечатления; но был один вид деспотизма, от которого он давно стонал, и это было правление в юбке. К счастью, этому пришёл конец; он освободил свою шею от супружеского ярма и мог входить и выходить, когда ему заблагорассудится, не опасаясь тирании госпожи Ван Винкль. Однако всякий раз, когда упоминалось её имя, он качал головой, пожимал плечами и опускал глаза, что могло сойти за выражение покорности судьбе или радости по поводу своего избавления.

Он обычно рассказывал свою историю каждому встречному незнакомцу, который появлялся в отеле мистера Дулиттла. Поначалу было замечено, что он менял некоторые моменты при каждом рассказе, что, несомненно, объяснялось тем, что он совсем недавно проснулся. В конце концов все сошлось в точности с той историей, которую я рассказал, и ни один мужчина, ни одна женщина, ни один ребенок по соседству не могли не знать её наизусть.

Некоторые всегда морщились и делали вид, что сомневаются в реальности всего этого, и настаивали на том, что Рип был чуток не в себе, и что это был один из пунктов, по которому он всегда оставался легкомысленным увальнем. Однако старожилы Голландии почти повсеместно отдавали ему должное.

Даже по сей день в летний полдень о Каатскилле не слышно ни грозового раската, но говорят, что Хендрик Хадсон и его команда по-прежнему играют в кегли в горах; и это общее желание всех подкаблучных мужей в округе, когда жизнь висит у них на волоске, чтобы они могли выпить успокаивающий глоток из бутылки Рипа Ван Винкля.

Тут можно было бы сделать уместное примечание. Можно предположить, что вышеприведенная история была подсказана мистеру ККникерЪ-Бокеру небольшим немецким суеверием об императоре Фридрихе дер Ротбарте и горе Кипхаузер; однако прилагаемое к ней примечание показывает, что это абсолютный факт, изложенный с присущей ему точностью. «История Рипа Ван Винкля многим может показаться невероятной, но, тем не менее, я полностью верю в нее, поскольку знаю, что в окрестностях наших старых голландских поселений всегда творились и происходили удивительные события и явления. Действительно, в деревнях вдоль Гудзона я слышал много более странных историй, чем эта; все они были слишком достоверны, чтобы в них можно было усомниться. Я даже сам разговаривал с Рипом Ван Винклем, который, когда я видел его в последний раз, был очень почтенным стариком и был настолько рационален и последователен во всех остальных вопросах, что, я думаю, ни один добросовестный человек не смог бы отказаться принять это к сведению; более того, я видел свидетельство о том, что предмет, представленный местному судье, и подписанный крестиком собственноручно судьей. Таким образом, достоверность этой истории не вызывает сомнений. ПОСТСКРИПТУМ «Д.К.».

Ниже приводятся путевые заметки из записной книжки мистера КникерЪ-Бокера:

«Горы Каатсберг или Катскилл всегда были районом, полным легенд. Индейцы считали их обителью духов, которые влияли на погоду, рассеивая солнечный свет или облака над ландшафтом и посылая удачные или неудачные сезоны охоты. Ими управлял дух Старой Скво, которая, как говорили, была их Матерью. Она жила на самой высокой вершине Катскиллских гор и отвечала за двери дня и ночи, открывая и закрывая их в нужный час. Она вешала на небе новые Луны, а старые превращала в звёзды. Во времена засухи, если её как следует умилостивить, она плела легкие летние облака из паутины и утренней росы и отправляла их с вершины горы, хлопья за хлопьями, как хлопья хлопка, заставляя их парить в воздухе, пока они не растворялись под лучами Солнца. они выпадали мягкими дождями, в результате чего трава прорастала, фрукты созревали, а кукуруза росла на дюйм в час. Однако, если она была недовольна, она нагоняла тучи, чёрные, как чернила, и сидела среди них, как пузатый паук в своей паутине; и когда эти тучи рассеивались, горе обрушивалось на долины!

В древние времена, говорят индейские предания, существовал некий Маниту, или Дух, который обитал в самых диких уголках Катскильских гор и получал озорное удовольствие от того, что причинял краснокожим всевозможные беды и огорчения. Иногда он принимал облик медведя, пантеры или оленя, отправлял сбитого с толку охотника в утомительную погоню по густым лесам и среди неровных скал, а затем отпрыгивал прочь с громким «Хо! Хо!», оставляя его в ужасе на краю грозной пропасти или яростно бушующего потока.

Любимое место обитания этого Маниту до сих пор можно увидеть на картинках. Это скала или утёс в самом уединенном месте в горах, который известен под названием Садовая Скала из-за цветущих виноградных лоз, обвивающих её, и диких цветов, в изобилии растущих по соседству. У подножия скалы находится небольшое озеро, пристанище одинокой выпи, с водяными змеями, греющимися на Солнце на листьях прудовых лилий, которые лежат на поверхности.

Индейцы испытывали к этому месту такой благоговейный трепет, что даже самый смелый охотник не стал бы преследовать свою дичь в его пределах. Однако однажды заблудившийся охотник забрался на Садовую Скалу, где увидел множество тыквенных горшков, расставленных в развилках деревьев. Он схватил один из них и скрылся с ним, но в спешке отступления уронил его среди скал, когда хлынул большой поток, который смыл его и унёс в пропасть, где его разорвало на куски, и поток устремился к Гудзону, и продолжает течь по сей день, являясь тем же самым потоком, известным под названием Каатерскилл.

АНГЛИЙСКИЕ ПИСАТЕЛИ ОБ АМЕРИКЕ. Мне кажется, я вижу в своем воображении благородную и могущественную нацию, встающую с постели, как сильный мужчина после сна, и встряхивающую своими непокорными локонами; мне кажется, я вижу ее орлом, радующимся своей могучей молодости и сверкающим ослепительным глазам при свете полуденного Солнца. —

Мильтон о Свободе Слова

С ЧУВСТВОМ глубокого сожаления я наблюдаю, как с каждым днем растет литературная вражда между Англией и Америкой. В последнее время в отношении Соединенных Штатов пробудилось большое любопытство, и лондонская пресса изобилует томами о путешествиях по Республике; но они, по-видимому, направлены скорее на распространение заблуждений, чем укоренение знаний; и они были настолько успешными в своих потугах, что, несмотря на постоянные сношения между нациями, не найдётся ни одного народа, о котором большая часть британской общественности не располагадла менее точной информацией или придерживалась более многочисленных предрассудков, чем наро Америки.

Английские путешественники — одновременно лучшие и худшие в мире. Там, где не вмешиваются мотивы гордости или интереса, никто не может сравниться с ними в глубоком и философском взгляде на общество или в точном и наглядном описании внешних объектов; но когда интересы или репутация их собственной страны приходят в столкновение с интересами или репутацией другой, они впадают в противоположную крайность и забывают о своих обычных взглядах. честность и прямоту, сопровождая язвительные замечания весьма нелиберальным духом насмешки. Следовательно, их путешествия тем честнее и достовернее, чем более отдаленную страну они описывают. Я бы безоговорочно доверился описанию англичанином стран за порогами Нила, неизвестных островов в Жёлтом море, внутренних районов Индии или любого другого места, которое другие путешественники могли бы представить себе в силу своих иллюзорных фантазий. Но я бы с осторожностью выслушал его рассказ о его ближайших соседях и о тех народах, с которыми он чаще и дольше всего общается. Как бы я ни был склонен доверять его честности, я не смею доверять его предрассудкам.

Кроме того, такова уж была судьба нашей страны — её посещали самые отъявленные, злостные английские путешественники. В то время как люди философского склада и образованные умы были посланы из Англии для того, чтобы грабить поляков, проникать в пустыни и изучать нравы и обычаи варварских народов, с которыми у неё не было постоянных контактов, приносящих прибыль или удовольствие, это дело целиком и полностью было предоставлено разорившемуся торговцу, интригану, авантюристу, бродячему механику, агенту из Манчестера и Бирмингема, которые поневоле стали её оракулами в отношении Америки.

Но причины, которые укрепляют и облагораживают человека, и ежедневные проявления его замечательных свойств — все это ускользает от этих подслеповатых наблюдателей, на которых влияют лишь небольшие неровности, присущие его нынешнему положению. Они способны судить только по внешней стороне вещей, по тем вопросам, которые касаются их личных интересов и удовлетворения личных потребностей. Им не хватает некоторых уютных удобств и мелочей, которые присущи старому, высококлассному и перенаселенному обществу; где ряды занятых полезным трудом переполнены, и многие зарабатывают на мучительное и рабское существование, изучая капризы аппетита и потакая своим желаниям. Эти незначительные удобства, однако, имеют первостепенное значение по мнению ограниченных умов, которые либо не понимают, либо не желают признавать, что среди нас они более чем уравновешиваются великими и повсеместно распространяемыми благословениями.

Возможно, они были разочарованы каким-то необоснованным ожиданием внезапной выгоды. Возможно, они представляли себе Америку как Эльдорадо, где в изобилии золото и серебро валяется на улице, а туземцам не хватает сообразительности, чтобы наклониться за ним, и где они должны поневоле вдруг неожиданно разбогатеть каким-то непредвиденным, но поразительно лёгким способом. Та же слабость ума, которая потворствует абсурдным ожиданиям, порождает раздражительность и разочарование. Такие люди становятся озлобленными на страну, обнаруживая, что здесь, как и везде, человек должен посеять, прежде чем пожать; он должен завоевать богатство трудолюбием и талантом; и должен бороться с обычными природными трудностями, а также конкурировать с проницательностью умных и предприимчивых людей. Возможно, из-за ошибочного или дурно направленного гостеприимства или из-за распространенной среди моих соотечественников склонности сразу же подбодрить незнакомца и оказать ему поддержку, к ним в Америке относились с непривычным уважением, и, поскольку они всю свою жизнь привыкли считать себя людьми, не принадлежащими к хорошему обществу, и воспитывались в испытывая раболепное чувство неполноценности, они становятся высокомерными, пользуясь обычным благом вежливости; они приписывают низости других свое собственное возвышение; и недооценивают общество, в котором нет искусственных различий и где, по какой-то случайности, такие люди, как они сами, могут добиться успеха.

Однако можно было бы предположить, что информация, поступающая из таких источников по вопросу, в котором так желательна истина, будет с осторожностью воспринята официальными цензорами прессы; что мотивы этих людей, их правдивость, их возможности для расследования и наблюдения, а также их способность выносить верные суждения будут приняты во внимание и должны были быть тщательно изучены, прежде чем их показания против родственной нации будут приняты во внимание в таком широком масштабе.

Однако дело обстоит как раз наоборот, и это является поразительным примером человеческой непоследовательности. Ничто не может сравниться с той бдительностью, с которой английские критики проверяют достоверность сведений путешественника, публикующего отчет о какой-нибудь далекой и сравнительно невзрачной стране. С какой осторожностью они будут сравнивать размеры пирамид или описание руин и как сурово они будут порицать любую неточность в этих сообщениях, содержащих лишь любопытные сведения, в то время как они будут с готовностью и непоколебимой верой воспринимать грубые искажения необразованных и темных авторов, касающиеся страны, с которой их земля давно связана, собственно говоря важными, продолжительными и деликатными отношениями.

Более того, они даже превратят эти апокрифические тома в учебники, над которыми можно корпеть с усердием и умением, достойными более благородного применения. Однако я не буду останавливаться на этой утомительной и избитой теме; да и не стал бы я к ней обращаться, если бы не чрезмерный интерес, который, по-видимому, проявляют к ней мои соотечественники, и некоторые пагубные последствия, которые, как я опасаюсь, это может оказать на национальное чувство. Мы придаём слишком большое значение этим нападкам.

Они не могут причинить нам существенного вреда. Ткань искажений, которую пытаются сплести вокруг нас, подобна паутине, сплетенной вокруг конечностей младенца-великана. Наша страна постоянно перерастает их. Одна ложь за другой отпадает сама собой. Нам остается только жить дальше, и каждый день мы проживаем целый том опровержений. Все писатели Англии, объединившись, если бы мы могли на мгновение предположить, что их великие умы снизойдут до столь недостойного сочетания, не смогли бы скрыть нашего быстро растущего значения и несравненного процветания. Они не могли скрыть, что это объясняется не только физическими и местными, но и моральными причинами — политической свободой, общим распространением знаний, преобладанием здравых, моральных и религиозных принципов, которые придают силу и устойчивую энергию характеру народа и которые на самом деле сделали нас признанными и замечательными сторонниками своей собственной национальной мощи и славы.

Но почему мы так остро реагируем на клевету в адрес Англии? Почему мы так страдаем от оскорблений, которые она пытается на нас обрушить? Честь и репутация существуют не только во мнении Англии. Весь мир в целом является вершителем славы нации: тысячами глаз он наблюдает за её деяниями, и на основе их коллективного свидетельства устанавливается национальная слава или национальный позор. Поэтому для нас сравнительно не так важно, отдаёт ли Англия нам должное или нет; возможно, это гораздо важнее для неё самой.

Она сеет гнев и негодование в сердце молодой нации, чтобы они росли вместе с её ростом и укреплялись вместе с её силой. Если в Америке, как пытаются убедить некоторые из ее писателей, она в будущем встретит непримиримую соперницу и огромного врага, она может поблагодарить этих самых писателей за то, что они спровоцировали соперничество и открытую враждебность.

Каждый знает о всепроникающем влиянии литературы в наши дни и о том, насколько сильно мнения и страсти человечества находятся под её контролем. Простые схватки на мечах проходящи; они наносят раны лишь плоти, и гордость великодушного человека — прощать и забывать о них; но клевета, написанная пером, проникает в сердце и живётвека; она дольше всего терзает самые благородные души; она всегда присутствует в сознании и причиняет боль и человек после всегда болезненно чувствителен к самому пустяковому столкновению.

Очень редко какой-либо один открытый акт приводит к враждебности между двумя нациями; чаще всего это накапливающаяся предшествующая ревность и недоброжелательность, предрасположенность к обидам. Проследите за их причинами, и как часто окажется, что они проистекают из озорных излияний корыстолюбивых писателей, которые, надежно укрывшись в своих кабинетах, за бесчестный хлеб сочиняют и распространяют яд, который должен воспламенять великодушных и храбрых. Я не придаю этому особого значения, поскольку это особенно актуально в нашем конкретном случае. Ни над одной страной пресса не имеет такого абсолютного контроля, как над народом Америки, поскольку всеобщее образование беднейших слоев населения превращает каждого человека в читателя. В Англии нет ничего опубликованного на тему нашей страны, что не распространялось бы по всем ее уголкам. Нет ни одной клеветы, слетевшей с английского пера, ни одного недостойного сарказма, произнесенного английским государственным деятелем, которые не подрывали бы добрую волю и не усугубляли бы скрытое негодование. В таком случае, обладая, как и Англия, источником, из которого течёт литература на этом языке, насколько это в ее власти и насколько это действительно её долг — сделать её источником добрых и великодушных чувств — источником, где две нации могли бы встретиться и пить в мире и доброта.

Однако, если она будет упорствовать в своем стремлении к ожесточению, может наступить время, когда она раскается в своей глупости. Нынешняя дружба с Америкой, возможно, не имеет для неё большого значения, но будущие судьбы этой страны не допускают сомнений.; над жителями Англии нависла тень некоторой неопределённости. Если же настанет мрачный день — если её постигнут те неудачи, от которых не были избавлены самые гордые империи, — она может оглянуться назад с сожалением на свое безрассудное увлечение, оттолкнувшее от неё нацию, которую она могла бы прижать к своей груди, и тем самым разрушившее ее единственный шанс на настоящую дружбу за пределами ее собственных владений.

В Англии сложилось общее впечатление, что народ Соединенных Штатов настроен враждебно по отношению к своей стране-основательнице. Это одно из заблуждений, которые старательно пропагандируются писателями-дизайнерами.

Несомненно, существует значительная политическая враждебность и общее недовольство нелиберализмом английской прессы; но, говоря коллективно, народ решительно настроен в пользу Англии. Действительно, когда-то во многих частях Союза они доходили до абсурдной степени фанатизма.

Само по себе имя англичанина служило залогом доверия и гостеприимства в каждой семье и слишком часто служило временной валютой для никчемных и неблагодарных людей. По всей стране идея Англии вызывала некоторый энтузиазм. Мы смотрели на нее со священным чувством нежности и почитания, как на землю наших предков — величественное хранилище памятников и древностей нашей расы, место рождения и усыпальницу мудрецов и героев нашей отеческой истории. После нашей собственной страны не было никого, чьей славой мы восхищались бы больше, чьим добрым мнением мы так дорожили бы, к кому наши сердца стремились бы с таким трепетом теплого кровного родства. Даже в конце войны, когда была хоть малейшая возможность для проявления добрых чувств, великодушные люди нашей страны с радостью демонстрировали, что в разгар военных действий они все еще поддерживают искры будущей дружбы и примирения. Неужели всему этому неизбежно придёт конец?

Неужели эта золотая нить родственных симпатий, столь редкая между народами, будет разорвана навсегда? — Возможно, это к лучшему — это может развеять намеки, которые могли бы держать нас в ментальном рабстве; которые могли бы иногда мешать нашим истинным интересам и препятствовать росту надлежащей национальной гордости. Но трудно расстаться с родственными узами! И к тому же есть чувства более дорогие, чем интерес, более близкие сердцу, чем гордость, которые все равно заставят нас с сожалением оглядываться назад, когда мы будем уходить все дальше и дальше от родительского крова, и сетовать на своенравие родителей, которое оттолкнет привязанность ребёнка.

Однако, каким бы недальновидным и неблагоразумным ни было поведение Англии в рамках этой системы клеветы, взаимные обвинения с нашей стороны были бы столь же необоснованными. Я не говорю о быстром и энергичном восстановлении нашей страны или жесточайшем наказании ее клеветников, но я намекаю на склонность к ответным мерам, к сарказму и предвзятому отношению, которые, похоже, широко распространяются среди наших писателей. Давайте будем особенно остерегаться такого поведения, ибо оно удвоит зло, вместо того чтобы исправить его.

Нет ничего более легкого и привлекательного, чем ответные оскорбления и сарказм; но это ничтожное и невыгодное состязание. Это альтернатива болезненному уму, который скорее впадает в раздражение, чем в негодование. Если Англия готова допустить, чтобы подлая зависть в торговле или злобная вражда в политике подрывали честность её прессы и отравляли чистый источник общественного мнения, давайте остерегаться её примера.

Возможно, она считает, что в ее интересах распространять заблуждения и сеять антипатию с целью сдерживания эмиграции: у нас нет такой цели, которой мы обязаны служить. У нас также нет чувства национальной розни, которое нужно было бы удовлетворять; ибо пока что во всём нашем соперничестве с Англией мы являемся растущей и побеждающей стороной.

Следовательно, ответным мерам не может быть конца, кроме удовлетворения чувства обиды — простого стремления к возмездию, — но даже это бессильно и похоже на удар в пустоту.

Наши возражения никогда не переиздаются в Англии; следовательно, они не достигают своей цели; но они порождают ворчливый и брюзгливый нрав у наших писателей; они отравляют сладкое течение нашей ранней литературы и сеют шипы и ежевику среди её нежных цветов. Что ещё хуже, они циркулируют по нашей собственной стране и, насколько это возможно, возбуждают опасные национальные предрассудки.

Это последнее зло заслуживает особого осуждения. Поскольку мы полностью зависим от общественного мнения, следует проявлять максимальную осторожность, чтобы сохранить чистоту общественного мнения.

Знание — это сила, а истина — это знание; поэтому тот, кто сознательно распространяет предрассудки, намеренно подрывает основы могущества своей страны. Члены республики, прежде всего, люди, должны быть честными и беспристрастными. Каждый из них является частью суверенного разума и суверенной воли и должен иметь возможность спокойно и непредвзято подходить ко всем вопросам, представляющим национальный интерес. Из — за особого характера наших отношений с Англией у нас с ней чаще, чем с какой-либо другой нацией, должны возникать вопросы сложного и деликатного свойства, которые затрагивают самые острые и возбудимые чувства, и поскольку при их разрешении наши национальные меры должны в конечном счете определяться общественным мнением. Несмотря на то, что мы чувствуем, мы не можем быть слишком внимательными, чтобы очистить их от всякой скрытой страсти или предубеждения. Открывая, как и мы, убежища для незнакомцев во всех уголках земли, мы должны принимать всех беспристрастно. Мы должны гордиться тем, что показываем пример, по крайней мере, одной нации, лишенной национальных антипатий и проявляющей не просто явные проявления гостеприимства, но и те более редкие и благородные проявления вежливости, которые проистекают из свободы мнений.

Какое отношение мы имеем к национальным предрассудкам? Это застарелые болезни старых стран, возникшие в грубые и невежественные времена, когда народы почти ничего не знали друг о друге и с недоверием и враждебностью смотрели за пределы своих собственных границ. Мы, напротив, вступили в национальную жизнь в просвещенный и философский век, когда различные части обитаемого мира и различные ветви человеческой семьи неустанно изучались и делались известными друг другу; и мы отказываемся от преимуществ нашего происхождения, если не избавимся от национальных предрассудков, как избавились бы от местных суеверий старого света. Но прежде всего давайте не будем поддаваться влиянию каких-либо гневных чувств, вплоть до того, чтобы закрывать глаза на то, что действительно прекрасно и дружелюбно в английском характере. Мы — молодой народ, который по необходимости склонен к подражанию, и должны брать свои примеры и модели, в значительной степени, у существующих наций Европы. Нет страны, более достойной нашего изучения, чем Англия. Дух ее конституции наиболее близок к нашему. Нравы ее народа, его интеллектуальная активность, его свобода мнений, его привычки размышлять на те темы, которые затрагивают самые сокровенные интересы и самые священные благотворительные цели частной жизни, — все это соответствует американскому характеру и, по сути, превосходно по своей сути, поскольку заключается в нравственном чувстве о людях, которые закладывают глубокие основы британского процветания; и как бы ни была изношена временем надстройка или не подвергалась злоупотреблениям, в основе здания, которое так долго непоколебимо возвышалось среди мировых бурь, должно быть что-то прочное, достойное восхищения в материалах и стабильное в структуре.