Полная версия
Легенда о Сонной Лощине. Книга Эскизов
Легенда о Сонной Лощине
Книга Эскизов
Вашингтон Ирвинг
Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов
Переводчик Алексей Борисович Козлов
© Вашингтон Ирвинг, 2026
© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026
© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026
ISBN 978-5-0070-0717-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие к Исправленному Изданию
Нижеследующие эскизы, за двумя исключениями, были написаны в Англии и составляли лишь часть намеченной серии, для которой я делал заметки и вёл памятные дневники. Однако прежде чем у меня созрел какой-либо план, обстоятельства вынудили меня отправить их по частям в Соединенные Штаты, где они время от времени публиковались отдельными кусками в разных журналах. В мои намерения не входило публиковать их в Англии, поскольку я сознавал, что содержание многих скетчей может быть интересно только американским читателям, и, по правде говоря, меня отпугивала неизбывная суровость, с которой британская пресса тогда относилась к американским сочинениям.
К тому времени, когда содержание первого тома явилось в таком неожиданном виде, оно начало распространяться по всему Атлантическому побережью и публиковаться, сопровождаясь множеством любезных похвал, которые достигли пика в лондонской «Литературной газете».
Говорили также, что один лондонский книготорговец намеревался опубликовать их в виде сборника. Поэтому я решил опубликовать их сам, чтобы они могли, по крайней мере, воспользоваться моим руководством и доработкой. Соответственно, я отнес распечатанные номера, полученные мной из Соединенных Штатов, мистеру Джону Мюррею, выдающемуся издателю, от которого я уже получал знаки дружеского внимания, оставил их ему для ознакомления, сообщив, что, если он пожелает представить их публике, у меня под рукой достаточно материалов для второго тома.
После того, как прошло несколько дней без какого-либо ответа от мистера Мюррея, я направил ему письмо, в котором истолковал его молчание как молчаливое неприятие моей работы и попросил вернуть мне номера, которые я оставил у него. Ниже был его ответ:
«МОЙ ДОРОГОЙ СЭР
я умоляю вас поверить, что я действительно благодарен вам за ваши добрые намерения по отношению ко мне и что я испытываю самое неподдельное уважение к вашим изысканным талантам. В это время мой дом полностью заполнен рабочими, а у меня есть только кабинет, где я веду дела; и вчера я был полностью занят, иначе я бы доставил себе удовольствие повидаться с вами. Если меня не устраивает участие в публикации вашей настоящей работы, то это только потому, что я не вижу в ней того размаха, который позволил бы мне составить те удовлетворительные отчеты между нами, без которых я действительно не чувствую удовлетворения от участия, но я сделаю все, что в моих силах чтобы способствовать их распространению, и мы будем в полной мере готовы принять участие в любых ваших планах и начинаниях на будущее.
С глубоким уважением остаюсь, дорогой сэр, Ваш верный слуга ДЖОН МЮРРЕЙ.
Это привео меня в полное уныние и могло бы удержать от дальнейших попыток публикации, если бы вопрос о переиздании в Великобритании полностью зависел от меня; но, честно говоря, я опасался появления поддельного издания. Теперь я думал о мистере Арчибальде Констебле как об издателе, поскольку во время моего визита в Эдинбург он оказал мне великое гостеприимство; но сначала я решил представить свою работу сэру Уолтеру (в то время мистеру) Скотту, воодушевленный сердечным приемом, оказанным мне им в Эбботсфорде несколькими годами ранее, и благоприятным отзывом, который он высказал о других моих ранних работах. Соответственно, я отправил ему напечатанные номера Альбома для рисования почтовой каретой и одновременно написал ему, намекая, что с тех пор, как я имел удовольствие пользоваться его гостеприимством, в моих делах произошли перемены, которые сделали успешную работу с пером чрезвычайно важной для меня.
Посему я попросил его просмотреть литературные статьи, которые я ему переслал, и, если он считает, что они выдержат переиздание в Европе, выяснить, не согласится ли мистер Констебл выступить в роли издателя. Оригинал Посылка с моей работой была отправлена почтовой каретой на адрес Скотта в Эдинбурге; письмо было отправлено по почте в его загородную резиденцию. С первой же почтой я получил ответ, прежде чем он успел увидеть мою работу.
«Я был в Келсо, — сказал он, — когда ваше письмо дошло до Эбботсфорда. Сейчас я на пути в город, поговорю с констеблем и сделаю все, что в моих силах, чтобы изложить ваши взгляды — уверяю вас, ничто не доставит мне большего удовольствия».
Однако намёк на перемену в судьбе сразу же насторожил Скотта, и с присущей его натуре практичностью и деловитой доброжелательностью он уже придумал, как помочь мне. Далее он сообщил мне, что в Эдинбурге вот-вот будет открыто еженедельное периодическое издание, поддерживаемое самыми уважаемыми специалистами и в изобилии снабжённое всей необходимой информацией. Должность редактора, на которую были выделены значительные средства, стоила бы пятьсот фунтов стерлингов в год с разумной перспективой получения дополнительных льгот. Поскольку эта ситуация, по-видимому, была в его распоряжении, он откровенно предложил её мне. Однако, как он намекнул, работа должна была иметь некоторую политическую подоплёку, и поэтому тут он выразил опасение, что тон, который желательно было принять, может мне не подойти.
— И все же я рискну задать этот вопрос, — добавил он, — потому что не знаю человека, который был бы настолько квалифицирован для выполнения этой важной задачи, и, возможно, потому, что это обязательно приведёт вас в Эдинбург. Если моё предложение вас не устроит, вам следует сохранить это только в тайне, и ничего страшного не случится. И, ради всего святого, я молю вас не обижать меня». Если, напротив, вы считаете, что это могло бы вас устроить, дайте мне знать как можно скорее, адрес: Касл-стрит, Эдинбург.»
В постскриптуме, написанном из Эдинбурга, он добавляет: «Я только что приехал сюда и просмотрел альбом для рисования. Он, безусловно, прекрасен и усиливает мое желание приукрасить вас, если это возможно. В решении такого вопроса всегда возникают некоторые трудности, особенно в самом начале, но мы постараемся устранить их, насколько это возможно».
Ниже приводится неполный вариант моего ответа, который претерпел некоторые изменения в отправленной копии:
«Я не могу выразить, насколько я польщён вашим письмом. Мне уже начало казаться, что я позволил себе непозволительную вольность, но, так или иначе, в Вас есть что-то солнечное, что согревает все, что закрадывается в сердце, и вселяет уверенность. Ваше литературное предложение одновременно удивляет и льстит мне, поскольку свидетельствует о гораздо более высоком мнении о моих талантах, чем я полагаю сам».
Затем я объяснил, что считаю себя совершенно неподходящим для ситуации, в которой оказался, не только из-за своих политических взглядов, но и по самому складу ума и привычкам.
«Весь мой жизненный путь, — заметил я, — был бессистемным, и я не приспособлен ни к какой периодически повторяющейся задаче или к какому-либо обусловленному труду рук или ума. Я не владею своими талантами, какими бы они ни были, и вынужден следовать за изменениями своих мыслей, как за флюгером. Практика и тренировки могут помочь мне лучше управлять собой; но в настоящее время я так же бесполезен для регулярной службы, как какой-нибудь из индейцев на моей родине или донской казак. «Поэтому я должен продолжать в том же духе, что и начал: писать, когда могу и хочу, а не тогда, когда кто-то хотел бы. Я буду время от времени менять место жительства и писать то, что подсказывают мне предметы, представшие предо мной, или то, что возникает в моём воображении; и надеюсь со временем научиться писать лучше и обильнее.
— Я разыгрываю эгоиста, но я не знаю лучшего способа ответить на ваше предложение, чем показать, какой я никчёмный человек. Если мистер Констебль захочет поторговаться за те товары, которые у меня есть, он подтолкнёт меня к дальнейшему предпринимательству; и это будет похоже на торговлю с цыганом плодами своих похождений, который в один момент сможет предложить только деревянную миску, а в другой держать на всякий случай серебряную кружку.
В ответ Скотт выразил сожаление, но не удивление по поводу того, что я отказался от того, что могло оказаться хлопотной, досужей обязанностью. Затем он вернулся к первоначальной теме нашей переписки; подробно описал различные условия, на которых были заключены соглашения между авторами и книготорговцами, чтобы я мог сделать свой выбор; выразил самую обнадёживающую уверенность в успехе моей работы и предыдущих произведений, которые я выпустил в Америке.
«Я сделал не больше, — добавил он, — чем отрыл траншеи вместе с Констеблем; но я уверен, что если вы возьмёте на себя труд написать ему, то увидите, что он отнесётся к вашим предложениям со всем вниманием. Или, если вы считаете, что в первую очередь важно повидаться со мной, я буду в Лондоне в течение месяца, и всё, что в моих силах, в вашем полном распоряжении. Но я мало что могу добавить к тому, что сказал выше, за исключением моей настоятельной рекомендации Констеблю вступить в переговоры».
Я не могу не привести в примечании следующий абзац из письма Скотта, который, хотя и не имеет отношения к главной теме нашей переписки, котораяя была слишком характерной, чтобы ее можно было опустить. Некоторое время назад я отправил мисс Софии Скотт Смолл — двенадцатитомные американские издания стихов её отца, изданные в Эдинбурге в четырёх томах, демонстрирующие «нигромантию» американской прессы, с помощью которой кварта вина превращается в пинтовую бутылку.
Скотт замечает: «В спешке я не поблагодарил вас от имени Софии за то доброе внимание, с которым вы снабдили её американскими томами. Я не совсем уверен, что могу добавить свой собственный, поскольку вы познакомили её с гораздо большим количеством папиных глупостей, чем она хотела бы они никогда не учились чему-либо другому, потому что я особенно заботился о том, чтобы они никогда не увидели ничего из этого в свои ранние годы. Я уже говорил вам, что Уолтер затеял подметание небосвода пером, рубку асфальта мечом, как косой — в других слова, он стал усатым гусаром в полку «18 Драгун».
Однако до получения этого в высшей степени любезного письма я решил не обращаться за помощью ни к одному ведущему книготорговцу, а представить свою работу публике на свой страх и риск, и пусть она тонет или выплывает в зависимости от ее достоинств. Я написал об этом Скотту и вскоре получил ответ: «Я с удовольствием отмечаю, что вы собираетесь заявить о себе в Британии. Это, конечно, не самый лучший способ — публиковаться самостоятельно, поскольку книготорговцы выступают против распространения таких произведений, которые не приносят им огромных доходов. Но они утратили искусство полностью перекрывать дорогу в таких случаях между автором и публикой, что когда-то им удавалось делать так же эффективно, как Дьявол в «Священной войне» Джона Баньяна закрывал окна особняка милорда Понимания.
Я уверен в одном: достаточно быть известным британской публике, чтобы она тобой восхищалась, и я бы не стал этого говорить, если бы действительно не придерживался такого мнения.
«Если вы когда-нибудь ознакомитесь с остроумным, но довольно местным изданием под названием Blackwood’s Edinburgh Magazine, то в последнем номере вы найдете упоминание о ваших работах: автор — мой друг, которому я представил вас в качестве литератора. Его зовут Локхарт, это очень талантливый молодой человек, который вскоре будет тесно связан с моей семьей. Далее мы рассмотрим и проиллюстрируем моего верного друга КникерЪ-Бокера. Констебль был чрезвычайно заинтересован в заключении договора на ваши работы, но я предвижу, что он будет еще более заинтересован, когда Ваше имя будет названо, и вы можете отправляться из Толедо в Мадрид.
«…И это скоро произойдет. Я надеюсь быть в Лондоне примерно в середине месяца и обещаю себе огромное удовольствие еще раз пожать вам руку».
Первый том «Книги Эскизов» был издан в Лондоне, как я и предполагал, на свой страх и риск, безвестным книготорговцем и без каких-либо обычных ухищрений, с помощью которых о произведении трубят во всеуслышание. И всё же отрывки, ранее появившиеся в «Литературной газете», и доброе слово, сказанное редактором этого периодического издания, привлекли к ней некоторое внимание, и она уже начала поступать в продажу, когда мой достойный книготорговец разорился еще до истечения первого месяца, и продажа была прервана. В этот момент в Лондон прибыл Скотт. Я позвал его на помощь, так как сам увязал в трясине, и, будучи более великодушным, чем Геркулес, он подставил свое благородное плечо под удар. Благодаря его благоприятным отзывам Мюррея быстро убедили взяться за будущую публикацию книги, от которой он ранее отказался. Последующее издание первого тома было отменено, а второй том сдан в печать, и с этого времени Мюррей стал моим издателем, ведя себя во всех своих делах с тем честным, открытым и либеральным духом, который принёс ему заслуженное прозвище Принца Книготорговцев. Так, под добрым и сердечным покровительством сэра Вальтера Скотта, я начал свою литературную карьеру в Европе; и я чувствую, что, признавая свои обязательства перед ним, я лишь в малой степени исполняю свой долг благодарности памяти этого человека с золотым сердцем. Но кто из его современников-литераторов, когда-либо обращавшихся к нему за помощью или советом, не получал самой быстрой, щедрой и действенной помощи?
У. И. САННИСАЙД, 1848. АЛЬБОМ ДЛЯ ЗАРИСОВОК. РАССКАЗ АВТОРА О СЕБЕЯ согласен с Гомером в том, что, как улитка, выползшая из своей скорлупы, была превращена в жабу и вынуждена была соорудить скамеечку, чтобы сидеть на ней, так и путешественник, покидающий свою страну, за короткое время превращается в такое чудовище, что его невозможно разглядеть. фейн хочет изменить свой особняк в соответствии со своими манерами и жить там, где он может, а не там, где хотел бы. —
СЛОВА ЛИЛИМне всегда нравилось посещать новые места и наблюдать за странными персонажами и манерами аборигенов. Ещё ребенком я начал путешествовать и совершил множество познавательных поездок в чужие края и неизведанные районы моего родного города, что часто вызывало тревогу у моих родителей и вознаграждение городского глашатая. По мере того как я рос, круг моих наблюдений расширялся. Выходные дни я проводил в прогулках по окрестностям. Я познакомился со всеми ее достопримечательностями, известными из истории или легенд. Я наизусть знал каждое место, где было совершено убийство или ограбление, или где видели привидение. Я посетил соседние деревни и значительно пополнил свой багаж знаний, изучая привычки и обычаи фермеров и беседуя с их мудрецами и старожилами.
Однажды долгим летним днем я даже поднялся на вершину самого отдалённого холма, откуда мой взгляд простирался на многие мили терры инкогнито, и был поражен, обнаружив, насколько обширен Земной Шар, на котором я живу. С годами моя склонность к странствиям только усилилась. Книги о путешествиях стали моей страстью, и, поглощая страстно, я пренебрегал обычными школьными занятиями. С какой тоской бродил я в хорошую погоду по причалам и наблюдал за уходящими в дальние края кораблями; с какой тоской смотрел я вслед их удаляющимся парусам и уносился в воображении на край света!
Дальнейшее чтение и размышления, хотя и поставили это смутное влечение в более разумные рамки, лишь укрепили мою решимость. Я побывал в разных уголках своей страны, и если бы я был просто любителем красивых пейзажей, то не испытывал бы особого желания искать удовлетворения своей неуёмной любознательности где-либо ещё, ибо ни в одной стране природа не была столь щедро расточаема. Её могучие озера, её океаны, отлитые словно из жидкого серебра; ее горы с их яркими воздушными переливами; её долины — кладовые дикого плодородия; её огромные водопады, гремящие в своём уединении; её бескрайние равнины, покрытые буйной зеленью; её широкие, глубокие реки, в торжественном молчании несущие воды к океану; ее непроходимые, девственные леса, где растительность демонстрирует все свое великолепие; её небеса, осиянные волшебством летних облаков и ликующей песней великолепного солнечного света; — нет, американцу никогда не нужно заглядывать дальше своего собственного носа — пред ним страна возвышенных и прекрасных природных пейзажей. Но Европа таила в себе все прелести легендарных и поэтических ассоциаций. Здесь можно было увидеть шедевры искусства, утонченность высокообразованного общества, причудливые особенности древних и местных обычаев. Моя родная страна была полна юношеских надежд; Европа была богата сокровищами, накопленными веками. Сами ее руины рассказывали историю ушедших времен, и каждый полуразрушенный камень был летописью. Я жаждал побродить по местам великойславы, пройти, так сказать, по следам древних героев, побродить по разрушенному замку, поразмышлять под падающей башней, короче говоря, сбежать от обыденности настоящего и затеряться среди призрачного величия прошлого. Прошлое всегда влекло меня. Помимо всего этого, у меня было искреннее желание увидеть, а может быть и познакомиться с великими людьми Земли. Это правда, что и у нас в Америке есть свои великие люди: не Вечный город, но их тут предостаточно. В своё время я вращался среди них и почти увял в их густой тени, в которую они меня бросили, ибо нет ничего более пагубного для маленького человека, чем тень великого человека, которая вё время падает на него, особенно тень великого человека большого города. Но мне не терпелось увидеть великих людей Европы, потому что я читал в трудах разных философов, что в Америке все животные выродились, и человек в том числе. Великий человек Европы, думал я, должен, следовательно, быть так же возвышен над великим человеком Америки, как вершина Альп над высокогорьем Гудзона; и в этой мысли я утвердился, наблюдая сравнительную важность и растущую значимость многих английских путешественников среди нас, которые, как я был конечно, таких людей было очень мало в их собственной стране.
«Я побываю в этой стране чудес, — думал я, — и увижу расу гигантов, из которой я произошёл».
На мою долю выпало либо благо, либо зло — удовлетворять свою страсть к странствиям. Я странствовал по разным странам и был свидетелем многих перемен декораций жизни. Я не могу сказать, что изучал их взглядом философа, скорее, тем рассеянным взглядом, с которым скромные любители живописи прогуливаются от витрины одной типографии к витрине другой, иногда поражаясь очертаниям красоты, иногда карикатуреым искажениям, а иногда очарованию их пейзажа. Поскольку у современных туристов вошло в моду путешествовать с карандашом в руке и привозить домой свои несравненные портфолио, заполненные набросками, я решил сделать несколько набросков для развлечения своих друзей. Однако, когда я просматриваю намеки и заметки, которые я записал для этой цели, у меня чуть сердце не замирает, когда я понимаю, что мой праздный юмор увёл меня в сторону от великой цели, которую изучает каждый обычный путешественник, желающий написать книгу. Боюсь, что меня постигнет такое же разочарование, как и неудачливого пейзажиста, который путешествовал по Континенту, но, следуя своей склонности к бродяжничеству, рисовал в укромных уголках и закоулках на задворках Природы. Соответственно, его альбом для рисования был переполнен коттеджами, пейзажами и неприметными руинами; но он не удосужился нарисовать собор Святого Петра или Колизей, каскад Терни или Неаполитанский залив, и во всей его коллекции не было ни одного ледника или вулкана.
Путешествие
Корабли, корабли, я увижу вас
Среди всего прочего,
Я приду и испытаю вас!
Что вы защищаете?
Какова ваша цель?
Один отправляется за границу за товарами,
Ддругой остается, ч
Чтобы уберечь свою страну от вторжения,
Третий возвращается домой с богатым грузом.
Привет, юбимая!
Куда твой путь
СТАРОЕ СТИХОТВОРЕНИЕДЛЯ американца, посещающего Европу, долгое путешествие, которое ему предстоит совершить, является отличной тренировкой его интеллекта. Временное отсутствие мирских развлечений и занятий создаёт настроение, особенно подходящее для получения новых и ярких впечатлений. Огромное водное пространство, разделяющее полушария, похоже на чистую страницу в истории, или, можно сказать, на стартовую позицию бегуна.
Здесь нет постепенного перехода, благодаря которому, как в Европе, особенности и население одной страны почти незаметно переходит в население другой и сливается с ним. С того момента, как вы теряете из виду покинутую вами землю, все вокруг превращается в пустыню, пока вы наконец не ступаете на противоположный берег и сразу же не окунетесь в суету и новшества другого мира. В путешествии по суше есть непрерывность пейзажа и связанная череда лиц и происшествий, которые продолжают историю жизни и уменьшают эффект отсутствия и разлуки. Это правда, что на каждом этапе нашего паломничества мы тянем за собой «удлиняющуюся цепь», но эта цепь неразрывна; мы можем проследить её звено за звеном и чувствуем, что последнее всё ещё ведет нас домой и связывает нас с домом.
Но дальнее морское путешествие сразу же разлучает нас. Это заставляет нас осознать, что мы оторваны от надежной опоры осёдлой жизни и брошены на произвол судьбы в сомнительном и опасном мире.
Это создает пропасть, не просто воображаемую, но реальную, между нами и нашими домами — пропасть, подверженную бурям, страху и неуверенности, делающую расстояние ощутимым, а возвращение шатким.
Так, по крайней мере, было со мной. Когда я увидел, как последние голубые очертания моей родной земли исчезают, подобно облаку на горизонте, мне показалось, что я закрыл один том «Мира и его Проблем» и у меня было время для размышлений, прежде чем открыть другой. И эта земля, которая содержала в себе всеёсамое дорогое для меня в жизни, тоже теперь исчезает из поля моего зрения; какие превратности могут произойти в ней, какие перемены могут произойти во мне, прежде чем я снова увижу её!
Кто может сказать, отправляясь странствовать, куда его могут увлечь изменчивые течения бытия или когда он сможет вернуться; или, может быть, случится ли ему когда-нибудь доведется вернуться к счастливым сценам своего детства? Я сказал, что в море всё пусто; я должен исправить это впечатление. Для человека, склонного мечтать наяву и любящего погружаться в грезы, морское путешествие полно тем для размышлений; но в то же время это чудеса морских глубин и воздуха, которые скорее отвлекают разум от мирских тем.
В спокойный день я с удовольствием облокачиваюсь на перила или взбираюсь на главную вершину и часами размышляю на безмятежной поверхности летнего моря; и тогда я не устаю смотреть на груды золотых облаков, едва выглядывающих из — за горизонта, представляя их в виде сказочных царств и населяя своими собственными фантазиями; не устаю наблюдать, как мягко колышущиеся волны накатывают своими серебристыми боками, словно замирая на этих счастливых вершинах. С восхитительным ощущением безопасности и благоговейного трепета я смотрю вниз, со своей головокружительной высоты, на морских чудовищ, совершающих свои неуклюжие прыжки: на косяки морских свиней, кувыркающихся на носу корабля; грампуса, медленно поднимающего свое огромное тело над поверхностью; или хищную акулу, мечущийся, как призрак, по голубым, темнеющим внизу водам.
Мое воображение рисует мне всё, что я слышал или читал о водном мире подо мной; о стадах финнов, которые бродят по его бездонным долинам; о бесформенных чудовищах, которые скрываются у самого основания земли; о клешнях и присосках, и о тех диких фантазиях, которыми испещрены рассказы бывалых рыбаков и моряков. Иногда далёкий парус, скользящий вдоль кромки океана, становился ещё одной темой для праздных размышлений. Как интересен этот фрагмент мира, спешащий воссоединиться с огромной массой бытия! Какой великолепный памятник человеческой изобретательности, который в некотором смысле восторжествовал над ветром и волнами; объединил концы света; установил взаимообмен благословениями, наполнив бесплодные районы севера всей роскошью юга; распространил свет знаний, и мир стал ещё шире и богаче, наполнив энергией благотворительные организации культурной жизни; и таким образом связал воедино те разрозненные части человеческого рода, между которыми Природа, казалось, воздвигла непреодолимую преграду.
