Легенда о Сонной Лощине. Книга Эскизов

И действительно, я заметил, что женатый мужчина, попавший в беду, более стоек и способен восстановить свое положение в мире, чем холостяк; отчасти потому, что его больше побуждают к труду нужды беспомощных и любимых существ, от которых зависит его существование, но главным образом потому, что домашние ласки успокаивают и поднимают ему настроение, а самоуважение поддерживается осознанием того, что, хотя вокруг царит мрак и унижение, все же есть и другие люди, а дома по-прежнему царит маленький мир любви, монархом которого он является. В то время как одинокий человек склонен к расточительству и пренебрежению к себе; он воображает себя одиноким и покинутым, а его сердце приходит в упадок, как какой-нибудь заброшенный особняк из-за отсутствия обитателя. Эти наблюдения заставляют вспомнить небольшую семейную историю, свидетелем которой я однажды был. Мой близкий друг Лесли женился на красивой и образованной девушке, которая выросла в центре светской жизни. У нее, правда, не было состояния, но у моего друга оно было достаточным, и он с удовольствием предвкушал, как будет потакать ей во всех изысканных занятиях и потакать тем утонченным вкусам и фантазиям, которые привносят в женский пол своего рода колдовство.

— Её жизнь расцветёт, — сказал он, — все будет как в сказке!

Само различие их характеров создавало гармоничное сочетание; он был романтиком и в чём-то серьёзным, а она — сама жизнь и радость. Я часто замечал, с каким немым восторгом он смотрел на неё в компании, восхищение которой вызывала ее жизнерадостность, и как в разгар аплодисментов ее взгляд все еще был обращен к нему, как будто только там она искала благосклонности и признания. Когда она опиралась на его руку, ее стройная фигура прекрасно контрастировала с его высокой мужественной фигурой. Нежный, доверчивый взгляд, с которым она смотрела на него снизу вверх, казалось, вызвал в нем прилив торжествующей гордости и заботливой нежности, как будто он души не чаял в своей прелестной ноши из-за ее полной беспомощности. Никогда еще пара не вступала на цветущий путь раннего и удачного брака с более радужными перспективами на счастье. Однако, к несчастью моего друга, он вложил свое состояние в крупную спекуляцию; и не прошло и нескольких месяцев после его женитьбы, как в результате череды внезапных бедствий оно было у него отнято, и он оказался почти в нищете. Некоторое время он скрывал свое состояние и ходил с изможденным лицом и разбитым сердцем. Его жизнь была сплошной агонией, и что делало её еще более невыносимой, так это необходимость улыбаться в присутствии жены, потому что он не мог заставить себя огорошить её этой новостью. Однако проницательным взглядом, полным нежности, она заметила, что с ним не все в порядке. Она заметила, как изменился его взгляд и как он подавил вздохи, и её не обманули его болезненные и скучные попытки казаться весёлым. Она пустила в ход всю свою бодрость и нежные уговоры, чтобы вернуть ему счастье, но лишь глубже вонзила стрелу в его душу.

Чем больше он находил причин любить ее, тем мучительнее становилась мысль о том, что скоро сделает ее несчастной.

«Еще немного, — подумал он, — и улыбка исчезнет с этих щек, песня замёрзнет на этих губах, печаль погасит блеск этих глаз, а счастливое сердце, которое сейчас легко бьётся в этой груди, будет, как и мое, отягощено заботами и несчастьями всего мира.

Наконец, однажды он пришёл ко мне и рассказал обо всей своей ситуации тоном глубочайшего отчаяния. Выслушав его до конца, я спросил:

— А ваша жена знает обо всем этом?

На этот вопрос он разразился мучительнейшими слезами.

— Ради бога! — воскликнул он. — если у вас есть хоть капля жалости ко мне, не упоминайте о моей жене; мысль о ней доводит меня почти до безумия!

— А почему бы и нет? — сказал я. — Рано или поздно она все равно узнает: ты не сможешь долго скрывать это от неё, и известие может поразить её ещё больше, чем если бы ты сообщил его сам; ибо слова тех, кого мы любим, смягчают самые суровые вести. Кроме того, вы лишаете себя утешения в виде её сочувствия; и не только этого, но и подвергаете опасности единственную связь, которая может объединить сердца, — безоговорочную общность мыслей и чувств. Она скоро поймет, что что-то тайно завладевает вашим разумом, а настоящая любовь не терпит сдержанности; человек чувствует себя недооцененным и оскорбленным, когда от него скрывают даже печали тех, кого он любит!

— О, но, мой друг! Подумать только, какой удар я нанесу по всем её будущим перспективам, как я потрясу ее душу, сказав, что ее муж — нищий! что она должна отказаться от всех прелестей жизни, от всех удовольствий общества, чтобы вместе со мной прозябать в нищете и безвестности! Сказать ей, что я вырвал её из той сферы, в которой она могла бы продолжать блистать, быть предметом восхищения всех глаз и сердец! — Как она может выносить бедность? Она была воспитана в роскоши. Как она может выносить пренебрежение? Она была кумиром общества. О, это разобьет ей сердце, это разобьет ей сердце!»

Я видел, что его горе было красноречивым, и позволил ему выплеснуться наружу, потому что горе облегчается словами. Когда его приступ прошел и он снова погрузился в угрюмое молчание, я мягко вернулся к этой теме и попросил его немедленно рассказать о своей ситуации с женой. Он печально, но решительно покачал головой.

— Но как ты собираешься скрывать это от неё? Необходимо, чтобы она знала об этом, чтобы ты мог предпринять необходимые шаги для изменения своих обстоятельств. Ты должен изменить свой образ жизни… Нет, — я заметил как по его лицу пробежала боль, — пусть это тебя не огорчает. Я уверен, что ты никогда не выставлял свое счастье напоказ — у тебя все еще есть друзья, теплые друзья, которые не будут думать о тебе хуже из — за того, что ты живешь в менее роскошных апартаментах, и, конечно, не обязательно строить дворец, чтобы быть счастливым с Мэри…

— Я мог бы быть счастлив с ней, — судорожно воскликнул он, — в лачуге! Я мог бы опуститься с ней в нищету и прах! Я мог бы… я мог бы… Да благословит ее Господь! Да благословит ее Господь! — воскликнул он, охваченный горем и нежностью.

— И поверь мне, мой друг, — сказал я, подходя к нему и тепло пожимая ему руку, — поверь мне, с тобой она может быть такой же. Более того, для неё это будет источником гордости и триумфа — это пробудит всю скрытую энергию и горячую симпатию ее натуры, потому что она будет рада доказать, что любит вас таким, какой вы есть. В сердце каждой настоящей женщины есть искра небесного огня, которая дремлет средь бела дня процветания, но которая разгорается, сияет и полыхает вовсю в темные часы невзгод. Ни один мужчина не знает, что такое его любимая жена, ни один мужчина не знает, какой она ангел — хранитель, пока он не пройдёт с ней через огненные испытания этого мира».

Было что-то такое в моей искренности и образном стиле речи, что поразило возбужденное воображение Лесли. Я знал аудитора, с которым мне приходилось иметь дело, и, руководствуясь произведённым впечатлением, в конце концов убедил его пойти домой и излить душу жене. Должен признаться, несмотря на всё, что я сказал, я испытывал некоторую тревогу за результат. Кто может рассчитывать на стойкость того, чья жизнь была полна удовольствий? Её веселый нрав мог взбунтоваться против внезапно открывшегося перед ней тёмного пути, ведущего вниз, к низкому смирению, и мог привязаться к солнечным краям, в которых они до сих пор наслаждались жизнью. Кроме того, разруха в светской жизни сопровождается таким количеством неприятных ощущений, к которым в других кругах это не относится.

Короче говоря, на следующее утро я не мог без трепета встречаться с Лесли. Он рассказал всё.

— И как она это перенесла?

— Как ангел! Казалось, это принесло ей облегчение, потому что она обняла меня за шею и спросила, не только ли это в последнее время делало меня несчастным. Но, бедная девочка, — добавил он, — она не может представить, какие перемены нам предстоит пережить. Она не имеет представления о бедности, кроме как абстрактного; она читала о ней только в поэзии, где она связана с любовью. Она пока не испытывает лишений; она не страдает от потери привычных удобств и элегантности. Когда мы на практике столкнемся с грязными заботами нищеты, е ничтожными нуждами, мелкими унижениями — тогда и будет настоящее испытание!

— Но, — сказал я, — теперь, когда вы справились с самой трудной задачей — рассказать ей об этом, — чем скорее вы посвятите мир в эту тайну, тем лучше. Разоблачение может быть унизительным, но тогда это единичное страдание, которое скоро проходит, в то время как в остальном вы страдаете от него в ожидании каждый час в течение дня. Разоренного человека преследует не столько бедность, сколько притворство — борьба между гордым умом и пустым кошельком, поддержание пустого шоу, которому скоро придет конец. Имей мужество казаться бедным, и ты избавишь бедность от её острейшего жала! К этому вопросу Лесли был прекрасно подготовлен. Сам он не отличался ложной гордостью, а что касается его жены, то она всего лишь стремилась приспособиться к их изменившемуся положению.

Несколько дней спустя вечером он зашёл ко мне. Он продал свой дом и снял небольшой коттедж за городом, в нескольких милях от города. Весь день он был занят отправкой мебели. Для обустройства нового дома требовалось немного предметов, и притом самых простых. Вся роскошная мебель из его прежнего жилища была продана, за исключением арфы его жены, которая, по его словам, слишком тесно ассоциировалась с представлением о ней самой и была частью маленькой истории их любви; ибо одними из самых приятных моментов их ухаживаний были те, когда он склонялся над этим инструментом и слушал тающие звуки ее голоса. — Я не мог не улыбнуться этому проявлению романтической галантности со стороны влюбленного мужа.

Сейчас он направлялся в коттедж, где его жена весь день следила за его обустройством. Меня очень заинтересовал ход истории его семьи, и, поскольку вечер был прекрасный, я предложил составить ему компанию. Он был утомлен дневными хлопотами и, когда мы вышли, погрузился в мрачные размышления. Наконец с его губ сорвался тяжелый вздох: «Бедная Мэри!»

— А что с ней, — спросил я, — с ней что-нибудь случилось?

— Что, — сказал он, бросив на неё нетерпеливый взгляд, — разве это пустяк — быть низведенной до такого жалкого положения, быть запертой в жалкой хижине, быть вынужденной выполнять едва ли не чёрную работу в её жалком жилище? Жаловалась ли она на эту перемену?

— Жаловалась! Она всегда была такой милой и добродушной. На самом деле, она, кажется, в лучшем расположении духа, чем я когда-либо её знал; она была для меня воплощением любви, нежности и утешения!

— Восхитительная девушка! — воскликнул я. — Вы называете себя бедным, мой друг, но вы никогда не были так богаты, вы никогда не знали, какими безграничными сокровищами совершенства обладала эта женщина.

— Ой! Но, друг мой, если бы эта первая встреча в коттедже закончилась, я думаю, мне было бы тогда комфортно. Но это её первый день настоящего опыта; она попала в скромное жилище, — она весь день занималась приведением в порядок его убогого убранства, — она впервые познала тяготы домашней работы, — она впервые огляделась вокруг. в доме, лишенном всего элегантного — почти всего удобного; и, возможно, сейчас она сидит, измученный и подавленный, размышляя о перспективе будущей бедности.

В этой картине была определенная степень вероятности, которую я не мог отрицать, поэтому дальше мы шли молча. Свернув с главной дороги на узкую улочку, так густо затененную лесными деревьями, что это создавало ощущение полного уединения, мы увидели коттедж. Он был достаточно скромным на вид для самого пасторального поэта, и все же у него был приятный сельский вид. Дикая лоза обвила один из углов обильной листвой; несколько деревьев изящно простирали над ним свои ветви; и я заметил несколько горшков с цветами, со вкусом расставленных у двери и на лужайке перед домом. Маленькая калитка открывалась на тропинку, которая вилась среди кустарника к двери. Как только мы приблизились, до нас донеслись звуки музыки — Лесли схватила меня за руку; мы остановились и прислушались. Это был голос Мэри, поющей в трогательной простоте, в стиле той лёгкой арии, которую особенно любил её муж. Я почувствовал, как дрогнула рука Лесли на моем плече. Он шагнул вперед, чтобы лучше слышать. Его шаги по гравийной дорожке производили шум. Сияющее красивое лицо выглянуло из окна и исчезло, послышались лёгкие шаги, и Мэри, спотыкаясь, вышла нам навстречу. На ней было красивое белое деревенское платье; в её прекрасных волосах было вплетено несколько полевых цветов; на щеках у неё светился свежий румянец; все её лицо сияло улыбкой — я никогда не видел ее такой прекрасной.

— Мой дорогой Джордж, — воскликнула она, — я так рада, что ты пришёл; я все ждала и ждала тебя, и бегала по дорожке, и высматривала тебя. Я накрыла стол под красивым деревом за коттеджем; и я собрала самую вкусную клубнику, потому что знаю, что ты её любишь, и у нас такие отличные сливки, и все здесь такое сладкое и нежное — о!» — сказала она, взявла его под руку и, сияя, посмотрела ему в лицо: «О, мы будем так счастливы!»

Бедняжка Лесли был потрясён.

Он прижал ее к своей груди, — он обхватил ее руками, — он целовал ее снова и снова, — он не мог вымолвить ни слова, но слезы навернулись ему на глаза; и он часто уверял меня, что, хотя с тех пор мир стал для него благополучным оазисом, а его жизнь, действительно пошла в гору, он был счастлив, но никогда еще не испытывал более изысканного и неповторимого блаженства.

Рип Ван Винкль

Посмертное Произведение Дидриха КникерЪ-Бокера

,

Один, бог саксов придёт,

И шипеть будет гусь,

И засмеётся Светило,

В тот прекрасный день,

Когда я прокрадусь

В мою могилу!

Старое Стихотворение

.

СЛЕДУЮЩАЯ история была найдена в бумагах покойного Дидриха КникерЪ-Бокера, пожилого джентльмена из Нью-Йорка, который проявлял большой интерес к голландской истории провинции и нравам потомков её первобытных поселенцев. Однако его исторические изыскания были связаны не столько с книгами, сколько с людьми, ибо первые, к сожалению, скудны на его любимые темы; в то время как старые бюргеры, а еще больше их жены, были богаты этими легендарными знаниями, столь бесценными для подлинной истории. Поэтому всякий раз, когда ему случалось наткнуться на настоящую голландскую семью, уютно устроившуюся в своем фермерском доме с низкой крышей под раскидистым платаном, он смотрел на неё как на маленький томик, исписанный чёрными буквами, и изучал его с усердием книжного червя.

Результатом всех этих исследований стала история провинции во времена правления голландских губернаторов, которую он опубликовал несколько лет назад. Были разные мнения относительно литературного характера его работы, и, по правде говоря, она ничуть не лучше, чем должна и могла бы быть.

Её главным достоинством является скрупулёзная точность, которая действительно вызывала некоторые сомнения при её первом появлении, но с тех пор была полностью подтверждена; и теперь она включена во все исторические сборники как книга неоспоримого исторического авторитета.

Старый джентльмен скончался вскоре после публикации своей работы; и теперь, когда он уже умер, его памяти не повредит, если я скажу, что его время можно было бы потратить гораздо лучше на более серьёзные труды. Однако он был склонен поступать в соответствии со своим излюбленным хобби по-своему; и хотя это время от времени немного роняло пыль в глазах его соседей и огорчало некоторых его друзей, к которым он испытывал искреннее уважение и привязанность, всё же его ошибки и безрассудства вспоминали «скорее в печали, чем в гневе», и возникает подозрение, что своими трудами он никогда не намеревался никого ранить или оскорбить. Но как бы ни ценили его критики, память о нём по-прежнему дорога многим людям, чье доброе мнение чего-либо стоит; особенно некоторым кондитерам, которые зашли так далеко, что запечатлели его портрет на своих новогодних тортах и, таким образом, дали ему шанс на бессмертие, почти равный изображению на медали Ватерлоо или фартинге королевы Анны.

ТОТ, кто когда-либо поднимался вверх по Гудзону, наверняка помнит отроги знаменитых Каатскилльских гор. Они представляют собой разрозненную ветвь великой горной семьи Аппалачей, и их можно увидеть далеко к западу от реки, где они вздымаются на величественную высоту и господствуют над окружающей местностью. Каждая смена времён года, каждая перемена погоды, более того, каждый час дня приводят к тончайшим изменениям в волшебных оттенках и очертаниях этих гор; и все добрые жены, далекие и близкие, считают их идеальными барометрами.

Когда погода ясная и устойчивая, они окрашены в синий и пурпурный цвета и выделяются своими четкими очертаниями на ясном вечернем небе; но иногда, когда остальная часть пейзажа безоблачна, они окутывают свои вершины серым туманом, которые в последних лучах заходящего Солнца солнце начинают сиять и озаряться светом, как венец славы.

У подножия этих сказочных гор путешественник, возможно, заметил легкий дымок, поднимающийся над деревней, чьи крытые дранкой крыши поблескивают среди низких куп деревьев, как раз там, где голубые оттенки горной местности переходят в свежую зелень ближайшего пейзажа. Это очень древняя деревушка, основанная кем-то из голландских колонистов на заре истории провинции, как раз в начале правления доброго Питера Стайвесанта (да покоится он с миром!), и здесь стояло несколько домов первых поселенцев. Через несколько лет после заселдения посёлок весь был застроен домиками из мелкого жёлтого кирпича, привезённого из Голландии, с решетчатыми окнами и двускатными фасадами, увенчанными флюгерами.

В этой самой деревне и в одном из этих самых домов (который, по правде говоря, был, к сожалению, сильно потрёпан временем и непогодой) много лет назад, когда страна ещё была провинцией Великобритании, жил простой, добродушный парень по имени Рип Ван Винкль. Он был потомком Ван Винклсов, которые так доблестно сражались в рыцарские дни Питера Стайвесанта и сопровождали его при осаде форта Кристина. Однако сам он унаследовал лишь малую толику воинственного духа своих предков. Я заметил, что он был простым, добродушным человеком; более того, он был добрым соседом и послушным мужем-подкаблучником. На самом деле, именно последнему обстоятельству можно было бы приписать ту кротость духа, которая снискала ему такую всеобщую популярность, ибо те люди, дома которых находятся под строгой дисциплиной их строптивиц, за границей склонны быть подобострастными и сговорчивыми. Их нрав, несомненно, становится податливым, как воск, в огненном горниле семейных невзгод и передряг, и предварительная лекция стоит всех проповедей в мире, которые учат добродетелям терпения и долготерпения.

Таким образом, взбалмошная жена в некоторых отношениях может считаться сносным благословением, и если это так, то Рип Ван Винкль был трижды благословлен.

Несомненно, что он был большим любимцем всех добропорядочных жён своей деревни, которые, как обычно у представительниц прекрасного пола, принимали его участие во всех семейных ссорах и никогда не упускали случая, когда бы они ни обсуждали эти вопросы в своих вечерних беседах, свалить всю вину на госпожу Ван Винкль.

Деревенские дети тоже кричали от радости всякий раз, когда он приближался и они видели его сутулую фигуру. Он помогал им заниматься спортом, мастерил игрушки, учил запускать морские кораблики, воздушных змеев и стрелять шариками, а также рассказывал длинные истории о привидениях, ведьмах и свирепых индейцах.

Всякий раз, когда он отправлялся бродить по деревне, его окружала целая стая брехливых собак, которые цеплялись за его юбки, карабкались ему на спину и безнаказанно проделывали с ним тысячи трюков; и ни одна собака не залаяла на него во всей округе.

Главной ошибкой во внутренней политике Рипа было непреодолимое отвращение ко всем видам общественно-полезного труда и прибыльной деятельности.

Это не могло быть и не было вызвано недостатком усердия или настойчивости, потому что при своём отвращении к подёнщине он мог сидеть на мокром камне с удилищем, длинным и тяжелым, как татарское копье, и целый день безропотно удить рыбу, хотя ни одна поклевка не поощряла его энтузиазм.

Он часами бродил с охотничьим ружьем на плече по лесам и болотам, поднимался на холмы и спускался в долины, чтобы подстрелить несколько белок или диких голубей. Он никогда не отказывался помочь соседу даже в самом тяжелом труде и был первым человеком на всех деревенских праздниках по чистке индийской кукурузы или постройке каменных общественных заборов; деревенские женщины тоже нанимали его для выполнения своих поручений и других мелких работ, которые они изредка затевали, не надеясь на услужливость своих мужей.

Одним словом, Рип был готов заниматься чьими угодно чужими делами, только не своими собственными; но что касается выполнения семейных обязанностей и поддержания порядка на ферме, то он вообще счел это невозможным. На самом деле он заявил, что работать на его ферме бесполезно; это был самый зловонный клочок земли во всей стране; все здесь шло наперекосяк, несмотря на все молитвы и поползновения.

Его изгороди постоянно разваливались; его корова то сбивалась с пути, то забредала в кочаны капусты и топтала их безбожно; сорняки на его полях росли быстрее, чем где-либо ещё; дождь всегда начинался, когда Рипу только приходило в голову, что нужно было бы немного поработать на открытом воздухе; так что, хотя его родовое поместье под его управлением сокращалось акр за акром, пока от него не осталось ничего, кроме грядки индийской кукурузы и картофеля, все же она оставалась самой запущенной фермой в округе. Его дети тоже были такими оборванными и дикими, как будто они никому не принадлежали, кроме Отца Святого. Его сын Рип, мальчишка, рождённый по своему подобию, обещал унаследовать все лучшие привычки своего отца вместе со старой одеждой, трубкой и клюкой. Обычно его видели скачущим, как жеребёнок, по полю, он мчался по пятам за матерью, облаченный в пару старых отцовских галифе, которые он с большим трудом придерживал одной рукой, как изысканная леди придерживает свой шлейф в плохую погоду.

Рип Ван Винкль, однако, был одним из тех счастливых смертных, глупых, уравновешенных людей, которые относятся к миру легко, неважно, едят ли они белый хлеб или черный, в зависимости от того, что можно достать с наименьшими усилиями, и скорее умрут с голоду, работая за пенни, чем согласившись работать за фунт.

Если бы его предоставили самому себе, он бы прожил жизнь в полном довольстве, но его жена постоянно пилила его, твердила ему о его праздности, беспечности и разорении, которое он навлекает на свою семью. Утром, днем и вечером её язык был на пределе, и всё, что он говорил или делал, непременно вызывало бурю красноречия в доме.

У Рипа был только один способ отвечать на все подобные нотации, и при частом использовании он превратился в привычку.

Он пожимал плечами, покачивал головой, поднимал глаза к всевидящему и всеслышащему небу, но ничего не говорил. Это молчание, однако, всегда вызывало новый выпад со стороны его жены, так что он был вынужден собирать все свои силы и сразу уматывать за пределы дома, на выгон — единственную часть имения бедняка, которая, по правде говоря, полноценно принадлежит мужу-подкаблучнику.

Единственным домашним любимцем Рипа был его верный пёс Волк, который был таким же подкаблучником, как и его хозяин, поскольку госпожа Ван Винкль считала их товарищами по праздности и на Волка смотрела даже более недоброжелательно, чем на его хозяина, усматривая в бедной псине причину того, что его хозяин так часто сбивался с пути истинного. Это правда, что во всех отношениях, свойственных благородному псу, он был таким же отважным животным, как и все, кто когда — либо рыскал по лесам, — но какое мужество может противостоять злобному и всепоглощающему ужасу полыхающего женского языка?

Как только Волк входил в дом, его хохолок опускался, хвост опускался до земли или сворачивался между ног, он крался с видом висельника, чудом избежавшего петли, бросая множество косых взглядов на госпожу Ван Винкль, и при малейшем взмахе метлы или половника он с визгом устремлялся к двери.

С годами супружества времена для Рипа Ван Винкля становились все хуже и хуже; язвительный нрав самки с возрастом не смягчается, а острый язычок — единственное острое орудие, которое становится острее при постоянном использовании.