Легенда о Сонной Лощине. Книга Эскизов

Не о том ли повествует трогательное стихотворение прекрасного поэта Мура:

Девушка

Страна, где спит её герой,

Ужасно далека

Вокруг неё влюблённых рой,

В груди её тоска.

Но холоден её ответ,

И ей никто не мил.

Из под земли не шлёт привет,,

Кто так её любил.

Вверху крылатый херувим,

И пчёлка не стебле.

Но её сердце рядом с ним

Покоитя в земле.

Она о родине поёт,

И разгоняет кровь,

И каждая из этих нот

Рождает в нём любовь.

Кто слышит нежный голосок

Тот не поймёт, любя,

Не знает как он одинок,

Как холодна земля.

Как ей забыть весёлый смех

Того, кто шёл ко дну

Ради любви к одной из всех,

Он умер за страну.

Всё то, что было вплетено

В его недолгий век,

Забыто родиной давно,

Недвижен человек.

Исскуство Создания Книг

Если справедливы суровые слова Синезия: «Красть труд мертвецов — большее преступление, чем воровать их одежду», — что станет с большинством писателей?

«АНАТОМИЯ МЕЛАНХОЛИИ» БЕРТОНА.

Я ЧАСТО удивлялся чрезвычайной плодовитости прессы и тому, как получается, что так много голов, на которые Природа, по-видимому, наложила проклятие бесплодия, изобилуют объёмными произведениями. Однако по мере того, как человек продвигается по жизненному пути, объектов для удивления у него с каждым днём становится всё меньше, и он постоянно находит какую-нибудь очень простую причину для какого-нибудь нового великого чуда.

Так случилось, что в своих странствиях по этому великому мегаполису я случайно наткнулся на сцену, которая открыла мне некоторые тайны книгопечатания и сразу же положила конец моему изумлению. Как-то летним днем я слонялся по большим залам Британского музея с той апатией, с какой человек обычно прогуливается по склепу в тёплую погоду — иногда я склонялся над стеклянными витринами с минералами, иногда изучал иероглифы на египетской мумии, а иной раз пытался, почти с равным успехом, понять аллегорические росписи на высоких потолках. Пока я праздно осматривался по сторонам, моё внимание привлекла дальняя дверь в конце анфилады апартаментов. Она была закрыта, но время от времени открывалась, и какое-нибудь странное существо, обычно одетое в чёрное, крадучись выходило из неё и скользило по комнатам, не замечая ничего вокруг.

Во всём этом была какая-то таинственность, которая разожгла моё вялое любопытство, и я решил попытаться пересечь пролив Скуки и исследовать неизведанные области за его пределами.

Дверь поддалась моей руке с той же легкостью, с какой порталы заколдованных замков поддаются отважному странствующему рыцарю — на сей раз она отворилась предо мной, как мне почудилось, практически сама собой. Я оказался в просторном помещении, окруженном огромными шкафами с древними книгами. Над шкафами и прямо под карнизом было развешано множество чёрных портретов древних авторов. С этой высоты они зорко посматривали вниз, как большие нахохлившиеся совы. По всей комнате были расставлены длинные столы с подставками для чтения и письма, за которыми сидело множество бледных, прилежных людей, сосредоточенно изучавших пыльные тома, роющихся в заплесневелых рукописях и делающих подробные пометки об их содержании.

В этом таинственном помещении царила безмолвная тишина, за исключением того, что можно было услышать скрип ручек по листам бумаги и время от времени глубокий вздох одного из этих мудрецов, когда он менял позу, чтобы перевернуть страницу древнего фолианта; несомненно, это происходило из-за пустоты и плоскостопия, свойственных ученым исследованиям.

Время от времени один из этих персонажей записывал что-то на маленьком листке бумаги и звонил в колокольчик, после чего появлялся его знакомый, в глубоком молчании брал листок, выскальзывал из комнаты и вскоре возвращался, нагруженный увесистыми фолиантами, на которые другой бросался зубами и ногтями, с ненасытной прожорливостью. Я больше не сомневался, что наткнулся на группу магов, глубоко погруженных в изучение оккультных наук. Эта сцена напомнила мне старую арабскую сказку о философе, запертом в заколдованной библиотеке в недрах горы, которая открывалась только раз в год; где он заставил духов этого места принести ему книги, содержащие всевозможные тёмные знания, так что в конце года, когда волшебный портал снова распахнулся на своих петлях, он вышел наружу, настолько сведущий в запретных знаниях, что смог парить над головами толпы, и управлять силами природы. Теперь, когда моё любопытство было полностью возбуждено, я шепотом обратился к одному из приближеённых, когда он собирался покинуть комнату, и попросил объяснить мне странную сцену, представшую передо мной. Для этой цели было достаточно нескольких слов. Я обнаружил, что эти таинственные персонажи, которых я принял за магов, были в основном авторами и как раз занимались изготовлением книг. На самом деле я находился в читальном зале великой британской библиотеки, огромном собрании томов всех эпох и языков, многие из которых сейчас забыты и большинство из которых редко читаются: одном из тех уединенных хранилищ устаревшей литературы, к которым современные авторы обращаются за целыми ведрами, полными классических знаний, или за «чистом английском, незапятнанным» языком, с помощью которого они расширяют свой скудный кругозор.

Теперь, когда я овладел секретом, я присел в уголке и стал наблюдать за процессом изготовления, или лучше сказать — порождения книги. Я заметил одного худощавого, желчного на вид человека, который не искал ничего, кроме самых изъеденных червями томов, напечатанных черными буквами. Он, очевидно, создавал некий труд, исполненный глубокой эрудиции, который мог бы приобрести каждый человек, желающий, чтобы его считали учёным, с тем, чтобы торжественно поставить на видную полку в своей библиотеке или разложить открытым на столе, но, не дай бог, никогда не читать. Я наблюдал, как он время от времени вытаскивал из кармана большой кусок печенья и грыз его; был ли это его обед, или он пытался избежать переутомления желудка, вызванного долгими размышлениями над сухими сочинениями, я предоставляю решать более усердным ученикам, чем я.

Там ещё ошивался один маленький щеголеватый джентльмен в яркой одежде, с выражением лица, располагающим к болтовне и сплетням, который походил на писателя, находящегося в хороших отношениях со своим книготорговцем. Присмотревшись к нему повнимательнее, я распознал в нём прилежного собирателя разнообразных работ, который хорошо справлялся с торговлей. Мне было любопытно посмотреть, как он изготавливает свои изделия. Он производил больше шума и показухи, чем кто-либо другой; заглядывая в разные книги, перелистывая страницы рукописей, отрывая кусочек от одной, кусочек от другой, «строка за строкой, наставление за наставлением, здесь немного, там немного». Содержание его книги, казалось, было таким же разнородным, как содержание «ведьминого котла» в «Макбете». То тут, то там он добавлял большой палец, жало лягушки и слепого червя, разбавляявсё своими собственными домыслами и изымышлениями, сплетнями и выдумками, похожими на «кровь бабуина», чтобы сделать смесь, как он говорил, «вкусной». В конце концов, подумал я, не может ли эта склонность к воровству быть заложена во всех авторов? Неужели воруют только в «мудрых» целях? Разве не так Провидение позаботилось о том, чтобы семена знания и мудрости сохранялись из века в век, несмотря на неизбежный упадок произведений, в которых они были впервые созданы? Мы видим, что Природа мудро, хотя и причудливо предусмотрела перенос семян из одного региона в другой в утробах некоторых птиц; так что животные, которые сами по себе немногим лучше падали и, по-видимому, беззаконные грабители фруктовых садов и кукурузных полей, на самом деле являются посланцами Природы, которые рассеивают и увековечивают её благословения.

Подобным же образом красота и утончённые мысли древних и устаревших авторов подхватываются этими стаями писателей-хищников и выбрасываются вперёд, чтобы снова расцвести и принести плоды в отдаленные времена. Многие из их работ также претерпевают своего рода метемпсихоз и обретают новые формы. То, что когда — то было тяжеловесной историей, возрождается в форме плутовского романа — старая легенда превращается в современную пьесу, а трезвый философский трактат становится основой для целой серии весёлых и искромётных эссе. Так обстоит дело на вырубках в наших американских лесах: там, где мы сжигаем лес из величественных сосен, на их месте вырастает потомство карликовых дубов; и мы никогда не видим, как поваленный ствол дерева превращается в почву, но он дает начало целому племени грибов.

Поэтому давайте не будем сокрушаться по поводу упадка и забвения, в которые погружаются древние писатели; они всего лишь подчиняются великому закону Природы, который гласит, что время жизни всех форм материи подлунного мира ограничено своей продолжительностью, но который также предписывает, что их первоэлемент никогда не исчезнет. Поколение за поколением, как в животном, так и в растительном мире, уходит из жизни, но жизненный принцип передаётся потомкам, и вид продолжает процветать.

Так же и авторы порождают авторов, и, произведя на свет многочисленное потомство, в глубокой старости они почиют со своими отцами, то есть с авторами, которые были до них — и у которых они всё украли.

Пока я предавался этим бессвязным фантазиям, я прислонился головой к стопке почтенных фолиантов. То ли из-за снотворного воздействия этих произведений, то ли из-за глубокой тишины в комнате, то ли из-за усталости, вызванной долгими блужданиями, то ли из-за дурной привычки дремать в неподходящее время и в неподходящем месте, от которой я сильно страдаю, но случилось так, что я задремал.

Однако мое воображение по-прежнему было занято, и действительно, перед моим мысленным взором предстала та же сцена, лишь немного изменившаяся в некоторых деталях. Мне приснилось, что комната по-прежнему украшена портретами древних авторов, но их количество увеличилось. Длинные столы исчезли, и вместо мудрецов-волхвов я увидел оборванную толпу, какую можно увидеть в огромном хранилище старой одежды на Монмут-Стрит. Всякий раз, когда они хватались за книгу, в силу одного из тех несоответствий, которые свойственны сновидениям, мне казалось, что она превращается в предмет одежды иностранного или старинного фасона, которым они начинали экипироваться. Однако я заметил, что никто не претендовал на то, чтобы надеть на себя какой-то определённый костюм, но брал рукав у одного, накидку у другого, юбку у третьего, таким образом, наряжаясь по частям, в то время как некоторые из его оригинальных лохмотьев выглядывали из-под позаимствованного наряда.

Там был дородный, румяный, упитанный священник, который, как я заметил, через монокль пожирал глазами нескольких заплесневелых авторов-полемистов. Вскоре он ухитрился надеть просторную мантию одного из древних отцов церкви и, присвоив седую бороду другого, как я понял, старался выглядеть чрезвычайно мудрым; но заурядная ухмылка на его лице сводила на нет все присвоенные им атрибуты мудрости. Один болезненного вида джентльмен был занят вышиванием очень тонкого предмета одежды золотыми нитями, взятыми из нескольких старых придворных платьев времен правления королевы Елизаветы. Другой нарядился в роскошную прическу, позаимствованную из иллюстрированного манускрипта, сунул за пазуху букетик, взятый из «Рая изящных приемов», и, сдвинув набекрень шляпу сэра Филипа Сидни, гордо удалился с изысканным видом вульгарной элегантности. Третий, который был невысокого роста, храбро держался, прихватив с собой несколько малоизвестных философских трактатов, так что спереди у него был весьма внушительный вид, но сзади он был в плачевных лохмотьях, и я заметил, что он залатал свою одежду обрывками пергамента с латинского алфавита. Правда, среди них ошивалось несколько хорошо одетых джентльменов, которые взяли себе лишь несколько драгоценных камней, которые сверкали среди их собственных украшений, не затмевая их самих. Некоторые, по-видимому, тоже рассматривали костюмы старых писателей, просто чтобы проникнуться их привычками и вкусами и уловить их атмосферу и дух; но я с прискорбием должен сказать, что слишком многие были всё равно склонны одеваться с головы до ног в той лоскутной, цыганской манере, о которой я упоминал.

Я не намерен забыть рассказать об одном гении в серых бриджах и гетрах и шляпе в аркадском стиле, который питал сильную склонность к пасторали, но чьи сельские странствия ограничивались классическими уголками Примроуз-Хилл и уединёнными уголками Риджентс-Парка.

Он нацепил на себя венки и ленты всех старых пасторальных поэтов, какие обнаружил, и, склонив голову набок, расхаживал с фантастическим, апатичным видом, «бормоча что-то о зелёном поле, и каком-то огоньке, к которому все стремятся». Но больше всего моё внимание привлёк прагматичный пожилой джентльмен в облачении священника с удивительно большой и квадратной, но абсолютно лысой головой. Он вошёл в зал, пыхтя и отдуваясь, протолкался локтями сквозь толпу с видом непоколебимой уверенности в себе и, схватив толстую греческую кружку, нахлобучил её на голову, после чего величественно удалился в своём устрашающе завитом парике.

В разгар этого литературного маскарада со всех сторон вдруг раздались крики: «Воры! Воры!»

Я взглянул, и о чудо! портреты на стенах ожили! Старые авторы высовывали из-за холста сначала голову, потом плечо, с любопытством оглядывали пёструю толпу, а затем с яростью в глазах спускались вниз, чтобы потребовать свою награбленную собственность. Последовавшая за этим сцена беготни и гвалта не поддается никакому описанию. Несчастные преступники тщетно пытались скрыться со своей добычей. На одной стороне можно было увидеть полдюжины старых монахов, раздевающих современного профессора; на другой — печальное опустошение, внесенное в ряды современных драматургов. Бомонт и Флетчер бок о бок носились по полю боя, как Кастор и Поллукс, а крепыш Бен Джонсон сотворил больше чудес, чем когда был добровольцем армии Фландрии. Что же касается щеголеватого маленького составителя «Фаррагоса», о котором упоминалось некоторое время назад, то он нарядился в такое же количество лоскутов и расцветок, как и арлекин, и вокруг него разгорелся такой же ожесточенный спор претендентов, как и вокруг мёртвого тела Патрокла. Я был огорчён, увидев, что многие мужчины, на которых я привык смотреть с благоговением и почтением, были вынуждены ускользнуть, едва прикрыв свою наготу какой-нибудь тряпкой. Как раз в этот момент мой взгляд привлек прагматичный пожилой джентльмен в греческом парике с проседью, который в сильном испуге убегал прочь, а полдюжины авторов топали ногами и кричали ему вслед. Они наступали ему на пятки; пока наконец парик в мгновение ока не слетел с него; и на каждом шагу с него снимали какую-нибудь полоску одежды, пока через несколько мгновений его властная пышность не превратилась в маленького, поджарого, «лысого коротышку», и он выскочил в какое-то иное пространство, оставив за спиной лишь несколько бирок и тряпок. В катастрофе, постигшей этого ученого фиванца, было что-то настолько нелепое, что я разразился безудержным хохотом, который разрушил всю иллюзию. Суматоха и потасовка мгновенно прекратились. Зал принял свой обычный вид. Старые авторы дёрганными движениями снова убрались в свои рамки и с мрачной торжественностью расцветили картины по стенам.

Короче говоря, я обнаружил, что совершенно не сплю в своем углу, а всё это сборище анкилостомий с удивлением уставилось на меня. Во сне не было ничего реального, кроме моего взрывного смеха, звука, никогда прежде не слышанного в этом мрачном святилище и столь отвратительного для ушей мудрецов, что он наэлектризовал братство. Библиотекарь подошёл ко мне и спросил, есть ли у меня пропуск. Сначала я его не понял, но вскоре понял, что библиотека — это своего рода литературный «заповедник», подчиняющийся законам охоты, и что никто не должен позволять себе охотиться там без специальной лицензии и разрешения. Одним словом, меня обвинили в том, что я отъявленный браконьер, и я был рад поспешно ретироваться, чтобы не натравливать на себя целую ораву авторов.

Королевский Поэт

МЯГКИМ солнечным утром в чудесном месяце мае я совершил экскурсию в Виндзорский замок. Это место связано с легендами и поэтическими аллюзиями. Одного внешнего вида гордого старого здания достаточно, чтобы вдохновить на возвышенные мысли. Он вздымает свои неровные стены и массивные башни, словно благородную королевскую корону на вершине, водружённую на вершине высокого горного хребта, он развевает в облаках свое королевское знамя и с величественным видом взирает на окружающий мир сверху вниз. В это утро стояла та сладострастная весенняя погода, которая пробуждает всю скрытую романтику человеческого темперамента, наполняя разум музыкой и располагая к стихам и мечтам о прекрасном. Бродя по великолепным залам и длинным гулким галереям замка, я равнодушно проходил мимо целых рядов портретов воителей и государственных мужей, но задержался в зале, где висели портреты красавиц, украшавших весёлый двор Карла Второго; и когда я смотрел на этих чаровниц, изображённых влюбленными, с игриво растрепанными локонами и сонными влюбленными глазами, я благословлял карандаш сэра Питера Лели, который позволил мне греться в отраженных лучах чужой красоты. Когда я проходил по «большим зелёным дворам», где солнечные лучи играли на серых стенах и скользили по бархатистому газону, мой разум был поглощен образом нежного, галантного, но незадачливого Суррея и его рассказом о том, как он слонялся по ним в юности, когда был влюблен в Леди Джеральдину—

«Взор устремляя к девической башне, С лёгкими вздохами, как у влюблённых.»

Охваченный этим поэтическим настроением, впитывая и глотая новые впечатления, я посетил древнюю крепость замка, где Джеймс Первый Шотландский, гордость и герой знаменитых шотландских поэтов и историков, долгие годы своей юности сидел в застенке в качестве государственного узника.

Это большая серая башня, которая стойко выдержала удар веков и до сих пор прекрасно сохранилась. Она стоит на холме, что возносит её над остальными частями замка, а во внутренние помещения ведёт большой лестничный пролёт. В оружейной палате, готическом зале, сплошь уставленном оружием всех видов и эпох, мне показали висящие на стене доспехи, которые когда-то принадлежали Джеймсу.

Отсюда меня провели вверх по лестнице в анфиладу покоев, отличавшихся поблекшим великолепием и увешанных легендарными гобеленами, которые служили ему тюрьмой и сценой той страстной и причудливой любви, которая вплела в паутину его истории волшебные оттенки поэзии и вымысла.

Вся история этого милого, но неудачливого принца в высшей степени романтична. В нежном одиннадцатилетнем возрасте его отец, Роберт III, отослал его из дома и предназначил для французского двора, где он воспитывался под присмотром французского монарха, защищённый от предательства и опасностей, окружавших королевский дом Шотландии.

Во время своего путешествия он попал в руки англичан, и Генрих IV держал его в плену, несмотря на то, что между двумя странами существовало перемирие. Известие о его поимке, пришедшее вместе со многими печалями и бедствиями, оказалось роковым для его несчастного отца.

«Эта новость, — рассказывают нам, — была принесена ему во время ужина и настолько ошеломила его горем, что он был почти готов отдать свой дух в руки слуг, которые прислуживали ему. Но когда его отнесли в спальню, он воздержался от всякой пищи и через три дня умер от голода и горя в Ротсее». * * Бьюкенен.

Джеймс провёл в заточении более восемнадцати лет, но, хотя и был лишён личной свободы, к нему относились с уважением, подобающим его рангу. Были приняты меры к тому, чтобы обучить его всем отраслям полезных знаний, которые культивировались в то время, и привить ему те умственные и личные качества, которые считались подобающими принцу. Возможно, в этом отношении его тюремное заключение было преимуществом, поскольку оно позволило ему более сосредоточенно заниматься своим совершенствованием и спокойно впитывать тот богатый багаж знаний и лелеять те изысканные вкусы, которые так ярко запечатлелись в его памяти. Картина, нарисованная шотландскими историками о его молодости, в высшей степени увлекательна и напоминает скорее описание героя романа, чем персонажа реальной истории. Нам говорят, что он был хорошо обучен «фехтованию на мечах, рыцарским турнирам, борьбе, пению и танцам; он был искусным знахарем, искусно играл на лютне, арфе и на многих других музыкальных инструментах, а также был знатоком грамматики и ораторского искусства, и поэзия».

Перевод Гектора Бойса, выполненный Балленденом.

Такое редкостное сочетание мужественности и утончённости позволяло ему блистать как своей активностью, так и в элегантностью и давало ему острое ощущение радости жизни, хотя в эпоху застолий, суеты и рыцарства, должно быть, его заключение явилось суровым испытанием, согласитесь, что провести весну своих лет в нудном заточении — это не тот удел, которому кто-то способен позавидовать. Джеймсу, однако, повезло, что он был одарен сильным поэтическим воображением и что в тюрьме его посещали самые изысканные образы музы. Некоторые умы разрушаются и становятся бездеятельными из-за потери личной свободы; другие становятся болезненными и раздражительными; но природа поэта такова, что он становится нежным и наделенным богатым воображением в одиночестве заточения. Он наслаждается медом своих собственных мыслей и, подобно птице, попавшей в плен, изливает свою душу в мелодии.

Разве вы не видели соловья,

Пилигрим, запертый в клетке,

Как же она поет свою обычную историю,

В своем уединенном жилище!

Даже там ее чарующая мелодия доказывает,

Что все ее ветви — деревья, а ее клетка — роща.+ +

Роджер Л'Эстранж.

Поистине, божественным свойством воображения является то, что оно неудержимо, неуправляемо, спонтанно — что, когда реальный мир закрыт, оно может создать свой собственный мир и, обладая некромантической силой, может вызывать в воображении, мираж, населённый великолепными формами и великолепным видением, чтобы населить человеческое одиночество и сделать его многолюдным, наполнить его светом, как факел развеивает мрак подземелья. Таков был мир пышности и зрелищ, окружавший Тассо в его мрачной келье в Ферраре, когда он рисовал великолепные пейзажи своего Иерусалима; и мы можем рассматривать «Королевскую Причуду», сочиненную Джеймсом во время его заключения в Виндзоре, как ещё одно прекрасное проявление души, вырвавшейся из заточения и мрака тюремного каземата. Темой стихотворения является его любовь к леди Джейн Бофорт, дочери графа Сомерсета и принцессе английской королевской крови, в которую он влюбился во время своего пребывания в плену.

Особую ценность книге придает то, что её можно считать отражением истинных чувств королевского барда и историей его настоящей любви и удачи. Не так часто монархи пишут стихи или поэты занимаются реальной политикой. Самолюбию простого человека приятно видеть, что монарх таким образом добивается, так сказать, допуска в его каморку и стремится завоевать его расположение, потворствуя его удовольствиям. Это доказательство честного равенства в интеллектуальном соревновании, которое снимает все атрибуты искусственного достоинства, низводит кандидата до уровня его собратьев и обязывает его для достижения успеха полагаться на свои собственные врождённые способности. Любопытно также узнать историю сердца монарха и обнаружить, что под мехом горностая бьются простые человеческие чувства. Но Джеймс научился быть поэтом ещё до того, как стал королем; он прошёл школу невзгод и вырос в окружении собственных мыслей. У монархов редко бывает время для того, чтобы поговорить со своими сердцами или посвятить свои мысли поэзии; и если бы Джеймс воспитывался среди лести и веселья двора, у нас, по всей вероятности, никогда не появилось бы такого стихотворения, как «Причуда».