Легенда о Сонной Лощине. Книга Эскизов

Долгое время, когда его выгоняли из дома, он утешал себя посещением своего рода постоянного клуба мудрецов, философов и прочих праздношатающихся жителей деревни, который проводил свои заседания на скамейке перед маленькой гостиницей, украшенной алым портретом Его Величества Георга Третьего. Здесь, на этих каждодневных сельских посиделках они обычно коротали долгие, ленивые летние дни в тени, вяло переки дываясь деревенскими сплетнями или рассказывая бесконечные сонные истории ни о чём. Но меж тем любому государственному деятелю самого высшего ранга стоило бы потратить деньги на то, чтобы послушать глубокие дискуссии, которые иногда происходили, когда случайно какая-нибудь старая газета попадала к ним в руки от проезжавшего мимо путешественника. С каким торжественным видом они разворачивали хрустящие бумажные паруса и оглашали содержание, растягивая слова, которые произносил Деррик Ван Буммель, школьный учитель, щеголеватый ученый человечек, которого не пугало самое гигантское слово в словаре; и как мудро они рассуждали о публичных мероприятиях через несколько месяцев после того, как они состоялись. Мнения этой тайной сельской хунты полностью контролировались Николасом Веддером, патриархом деревни и хозяином полуразвалившейся гостиницы, у дверей которой он сидел с утра до вечера, двигаясь ровно настолько, чтобы не попадать на Солнце и держаться в тени большого дерева, так что соседи могли слышать его. Мы могли бы возвестить о его главном таланте — он мог определить час по движениям Солнца на небе так же точно, как Египетский жрец по солнечным часам.

Правда, выступал он редко, но постоянно курил свою трубку. Однако его сторонники (ибо у каждого великого человека есть свои сторонники) прекрасно понимали его и знали, как составить и вочереднойраз поддержать его мнение. Когда что-либо из прочитанного или рассказанного вызывало у него неудовольствие, он, как было замечено, яростно курил свою трубку и делал частые и сердитые затяжки; но когда ему было приятно, он медленно и спокойно затягивался дымом и выпускал его лёгкими и безмятежными облачками, а иногда, вынимая трубку из кармана, курил медленно и сердито, открывая рот и, вдыхая ароматный пар, окутывающий его нос, и тогда серьёзно кивал головой в знак полного одобрения.

Но даже из этой твердыни свободы злосчастный Рип был в конце концов изгнан своей взбалмошной женой, которая порой внезапно нарушала спокойствие собрания и призывала всех его членов к действию; и даже эта августейшая особа, сам Николас Веддер, не был защищен от дерзкого языка этой ужасной мегеры, которая прямо набрасывалась на него, обвиняя, что это он поощряет её мужа к привычке бездельничать.

Бедный Рип в конце концов был доведён почти до отчаяния, и ему оставалось только одно средство — сбежать от работы на ферме и криков жены — взять в руки ружьё и уйти в лес.

Здесь он иногда усаживался у подножия дерева и делился содержимым своего кошелька с Вольфом, которому сочувствовал, как товарищу по несчастью.

— Бедный Волк, — говорил он, — твоя хозяйка ведёт с тобой собачью жизнь; но не бери в голову, мой мальчик, пока я жив, ты никогда не захочешь ничего, кроме того, чтобы рядом с тобой был друг!

Волк, улавливая направление мысли хозяина, вилял хвостом, с тоской глядя ему в лицо, и если собаки способны испытывать жалость, я искренне верю, что он отвечал на чувство Рипа всем сердцем.

Во время одной такой долгой прогулки погожим осенним днём Рип неосознанно взобрался на одну из самых высоких вершин Каатскиллских гор. Он занимался своим любимым видом спорта — стрельбой по белкам, и тихие безлюдные просторы снова и снова оглашались звуками выстрелов из его ружья. Запыхавшийся и усталый, ближе к вечеру он опустился на зелёный холм, поросший горной травой, который венчает обрыв. Из просвета между деревьями он мог обозревать всю низину на многие мили, покрытую густым лесом. Он видел вдалеке величественный Гудзон, далеко-далеко внизу, плывущий своим тихим, но величественным курсом, и в нём отражались пурпурные облака или паруса отставшего баркаса, которые то тут, то там ложились спать на его спокойной зеркальной поверхности и, наконец, терялись в голубых горах. С другой стороны он увидел глубокую горную долину, дикую, уединенную и изрезанную лощинами, дно которых было усеяно обломками нависающих скал и едва освещалось отраженными лучами заходящего Солнца. Некоторое время Рип лежал, размышляя об этой представшей его взору картине; постепенно сгущался вечер; горы начали отбрасывать длинные синие тени на долины; он понял, что стемнеет задолго до того, как он доберётся до деревни; и он тяжело вздохнул, подумав о том, что ему предстоит вынести, столкнувшись с ужасами госпожи Ван Винкль.

Уже собираясь спускаться, он услышал издалека крик:

«Рип Ван Винкль! Рип Ван Винкль!»

Он огляделся, но не увидел ничего, кроме вороны, которая в одиночестве летела над горой. Он подумал, что воображение, должно быть, обмануло его, и снова повернулся, чтобы продолжить спускаться, как вдруг услышал тот же крик, разнесшийся в тихом вечернем воздухе:

«Рип Ван Винкль! Рип Ван Винкль!»

В то же мгновение Волк ощетинился и, тихо зарычав, подкрался к своему хозяину, уткнувшись зодом в его сапоги, испуганно глядя вниз, в долину. Рип почувствовал, как его охватывает смутная, непонятная опаска; он с тревогой посмотрел в том же направлении, что и Волк, и увидел странную фигуру, медленно взбиравшуюся по камням и сгибавшуюся под тяжестью чего-то, что этот тип нёс на спине.

Что спорить, он был удивлён, увидев медленно ковыляющего человека в этом уединённом и малолюдном месте, но, предположив, что это кто-то из соседей, нуждающийся в его помощи, он радостно поспешил вниз, чтобы оказать её.

Подойдя поближе, он еще больше удивился необычной внешности незнакомца. Это был невысокий, коренастый старик с густыми- прегустыми волосами и длинной седеющей бородой. Одет ходок был по старинной голландской моде — матерчатая куртка, стянутая вокруг талии, несколько пар бриджей, верхняя часть которых была достаточно объемной, и украшена рядами пуговиц по бокам и завязками на коленях. Он нёс на плечах крепкий, довольно новый бочонок, который, казалось, был полон спиртного, и делал знаки Рипу подойти и помочь ему с грузом. Хотя Рип был несколько застенчив и не доверял своему новому знакомому, он подчинился со своей обычной добродушной готовностью; и так, взаимно подменяя друг друга, они вскарабкались по узкому оврагу, который, по-видимому, был сухим руслом древнего горного потока.

Пока они поднимались, Рип время от времени слышал протяжные раскаты, похожие на отдаленный гром, которые, казалось, доносились из глубокого ущелья или, скорее, расщелины между высокими скалами, к которым вела их труднопроходимая тропа. Он на мгновение умолк, но, предположив, что это грохот одной из тех кратковременных гроз, которые часто бывают на горных высотах, сопровождаясь сильными ливнями, продолжил идти.

Пройдя через овраг, они оказались в ложбине, похожей на небольшой амфитеатр, окружённый со всех сторон отвесными обрывами, над краями которых нависали ветви деревьев, так что можно было лишь мельком увидеть лазурное небо и яркие вечерние облака. Всё это время Рип и его спутник трудились в молчании, ибо, хотя Рип очень удивлялся, зачем его спутнику понадобилось тащить бочонок спиртного в эту дикую гору, и испытывая нарастающеечувство, что все же во всем этом неизвестном, что внушало благоговейный трепет и останавливало знакомство путешествии, было что-то странное и непостижимое.

При входе в амфитеатр перед зрителями предстали новые удивительные объекты. На ровном месте в центре зала компания весьма странного вида персонажей играла в кегли. Они были одеты в причудливую диковинную одежду: на некоторых были короткие зелёные камзолы, на других — какие-то нелепые безрукавки, за поясами висели длинные ножи, и на большинстве из плясунов были огромные штаны, по фасону похожие на те, что были на проводнике.

Лица у них тоже были необычные те ещё личины, надо признать: у одного была большая голова, широкое лицо и маленькие поросячьи глазки; лицо другого, казалось, целиком состояло из носа и было увенчано белой шляпой в форме сахарной головы, украшенной маленьким красным петушиным хохолком. У всех были бороды, разных форм, фасонов и цветов. Один из них, похоже, был командиром этой разношёрстной гоп-кампании.

Это был полный пожилой джентльмен с обветренным лицом; на нем был камзол со шнуровкой, широкий пояс и вешалка, шляпа с высокой тульёй и пером, красные чулки и туфли на высоких каблуках, украшенные розами. Вся эта компания напомнила Рипу фигуры на старинной фламандской картине, висевшей в гостиной деревенского священника Домини Ван Шайка и привезенной из Голландии ещё во времена поселения. Что показалось Рипу особенно странным, так это то, что, хотя эти люди явно развлекались, они сохраняли самые серьёзные лица, самое таинственное молчание и в то же время были самой меланхоличной компанией, которую он когда-либо видел.

Ничто не нарушало тишины этой сцены, кроме шума мячей, который, когда бы они ни катились, отдаваясь эхом в горах, подобно раскатам грома.

Когда Рип и его спутник приблизились к ним, они внезапно прекратили свою игру и уставились на него таким неподвижным, как у статуй, взглядом и с такими странными, неотёсанными, тусклыми лицами, что у него внутри всё перевернулось и ухнуло куда-то, а колени поневоле и вопреки его желанию сразу же подогнулись. Его спутник перелил содержимое бочонка в большие графины и сделал ему знак прислуживать компании.

Рип повиновался со страхом и трепетом; они выпили вино в глубоком молчании, а затем вернулись к своей игре. Постепенно благоговение и опасения Рипа улеглись. Он даже рискнул, когда никто не смотрел на него, попробовать напиток, который, как он обнаружил, во многом напоминал по вкусу превосходный голландский джин.

От природы его давно мучила жажда, и вскоре у него возникло искушение сделать ещё глоток. Один глоток вызвал другой, и он так часто прикладывался к бутылке, что в конце концов его чувства были подавлены, картины пред его глазами мешались и мелькали, потом всё и вовсе поплыло, голова постепенно закружилась, и он погрузился в глубокий сон.

Проснувшись, он обнаружил, что стоит на зелёном холме, с которого он впервые увидел старика из долины.

Он протёр глаза — было ясное солнечное утро. Птицы прыгали и щебетали в кустах, а орел кружил в вышине, вдыхая чистый горный ветерок.

«Конечно, — подумал Рип, — я не спал здесь всю ночь».

Он вспомнил всё, что произошло, прежде чем заснуть. Странный человек с бочонком спиртного — горное ущелье — дикое убежище среди скал — неудачная вечеринка в «найнпинз» — бутыль — «О! та самая бутыль! Эта мерзкая бутыль! — подумал Рип. — Как же мне оправдаться перед моей незабвенной мадамушкой Ван Винкль?»

Он огляделся в поисках своего ружья, но вместо чистого, хорошо смазанного охотничьего ружья обнаружил лежащий рядом старый охотничий мушкет, ствол которого был сплошь ржавчиной, замок отвалился, а приклад был как нарочно напрочь изъеден червями. Теперь он подозревал, что мрачные разбойники с гор решили подшутить над ним и, напоив спиртным, отняли у него ружье.

Волк тоже исчез, но, возможно, он отправился в погоню за какой-нибудь ушлой белкой или куропаткой. Он посвистел ему вслед и звал его по имени, но всё было напрасно; эхо только покорно повторяло его свист и крики, но собаки нигде не было видно. Он решил ещё раз посетить место вчерашней гулянки и, если встретит кого-нибудь из компании, потребовать свою собаку и ружье.

Когда он поднялся, чтобы пройтись, то почувствовал, что у него затекли суставы и не хватает сил на обычную деятельность.

«Эти горные постели мне не по вкусу, — подумал Рип, — и если из-за этой шалости я свалюсь с приступом ревматизма, то прекрасно проведу время с дамой Ван Винкль».

С некоторым трудом он спустился в долину и нашёл овраг, по которому они со своим спутником поднимались накануне вечером; но, к его изумлению, теперь по ней, пенясь, бежал горный ручей, перепрыгивая с камня на камень и наполняя долину весёлым, музыкальным журчанием. Он, однако, пытался карабкаться по её склонам, с трудом продираясь сквозь заросли берёзы, сассафраса и гамамелиса; иногда он спотыкался или запутывался в лозах дикого винограда, которые, переплетаясь кольцами и усиками с дерева на дерево, расстилали на его пути нечто вроде непроходимых сетей.

Наконец он добрался до того места, где ущелье выходило сквозь скалы к амфитеатру, но никаких следов этого отверстия не осталось. Скалы представляли собой высокую непроницаемую стену, через которую поток обрушивался в виде перьев пены и падал в широкую глубокую впадину, чёрную от теней окружающего леса.

Здесь бедняга Рип был остановлен. Он снова позвал и свистнул свою собаку, «Волк! Волк!», ответом ему было только карканье стаи праздных ворон, резвившихся высоко в воздухе вокруг сухого дерева, нависшего над залитым Солнцем обрывом. Эти вороны, уверенные в своем возвышении, казалось, смотрели на него сверху вниз и насмехались над растерянностью бедняги. Что же было делать? Утро подходило к концу, и Рип почувствовал, что умирает с голоду, так как завтракать ему было нечем. Ему было жаль расставаться со своей собакой и ружьем, он боялся встречи с женой, но голодать в горах не годилось. Он покачал головой, взвалил на плечо ржавое ружье и с сердцем, полным тревоги, направился домой.

Приближаясь к деревне, он встретил множество людей, но ни одного из них он не знал, что несколько удивило его, поскольку он думал, что знаком со всеми в округе. Их одежда тоже отличалась от той, к которой он привык.

Все они уставились на него с одинаковым удивлением и всякий раз, когда поднимали на него глаза, неизменно поглаживали подбородки. Постоянное повторение этого жеста заставило Рипа невольно сделать то же самое, когда, к своему изумлению, он обнаружил, что его борода выросла на целый фут в длину!

Он уже добрался до окраины деревни. Стайка незнакомых ребятишек бежала за ним по пятам, улюлюкая и показывая на его седую бороду. Собаки, в которых он не узнал ни одной старой знакомой, тоже залаяли на него всей своей кодлой, когда он проходил мимо.

Сама деревня изменилась: она стала больше и многолюднее. Появились ряды домов, которых он никогда раньше не видел, а те, что были ему привычны, исчезли. На дверях висели странные названия, в окнах виднелись странные лица — всё было странным.

Теперь его разум внушал ему одни опасения; он начал сомневаться, не заколдованы ли и он сам, и окружающий его мир.

Несомненно, это была его родная деревня, ддеревня, которую он покинул всего за день до этого. Вот там возвышались горы Каатскилл, там, вдалеке, протекал серебристый Гудзон, там все холмы и долины были в точности такими, какими были всегда, — и меж тем Рип был крайне озадачен, — «Эта бутылка прошлой ночью, — подумал он, — сильно помутила мою бедную голову!»

С некоторым трудом он нашёл дорогу к своему собственному дому, к которому приближался с молчаливым благоговением, каждую минуту ожидая услышать пронзительный голос незабвенной госпожи Ван Винкль. Он обнаружил, что дом пришёл в упадок — крыша провалилась, окна выбиты, а двери сорваны с петель. Около него бродил полуголодный пес, похожий на волка. Рип окликнул его по имени, но пес зарычал, оскалил зубы и прошёл мимо. Это была действительно жестокая шутка — «Мой пес, — вздохнул бедный Рип, — забыл меня!»

Он вошел в дом, который, по правде говоря, госпожа Ван Винкль всегда содержала в идеальном порядке. Дом был пуст, заброшен и, по-видимому, полностью покинут.

Это одиночество пересилило все его супружеские страхи — он громко позвал жену и детей — одинокие покои на мгновение огласились его голосом, а затем снова воцарилась тишина.

Теперь он поспешил вперёд и устремился к своему старому пристанищу, деревенской гостинице, но и её там не было. На месте гостиницы стояло большое покосившееся деревянное здание с огромными зияющими окнами, некоторые из которых были разбиты и заштопаны старыми шляпами и нижними юбками, а над дверью было написано краской: «Отель „Юнион“, хозяин Джонатан Дулиттл». Вместо огромного дерева, под которым в былые времена стояла тихая маленькая голландская гостиница, теперь возвышался высокий голый столб с чем — то похожим на красный ночной колпак на верхушке, а на нем развевался флаг, на котором было необычное сочетание звёзд и матрасных полос — все это было прекрасно, странно и непостижимо.

Однако он узнал на вывеске рубиновое изображение короля Георга, под которым он столько раз мирно раскуривал трубку, но даже оно претерпело необычайную метаморфозу. Красный мундир короля был заменён на сине-жёлтый, в руке вместо скипетра был зажат меч, голову украшала покосившаяся треуголка, а под ней крупными буквами было написано: «ГЕНЕРАЛ ВАШИНГТОН».

У входа, как обычно, толпился народ, но Рип никого из них не помнил. Сам характер людей, казалось, изменился. Вместо привычной флегмы и дремотного спокойствия здесь царили оживленный, суматошный, спорящий тон. Напрасно он искал мудреца Николаса Веддера с его широким лицом, двойным подбородком и красивой длинной трубкой, извергающей клубы табачного дыма вместо праздных речей, или школьного учителя Ван Буммеля, скупо излагающего содержание старой газеты. Вместо них худощавый, желчного вида парень с карманами, полными рекламных листовок, яростно разглагольствовал о правах граждан, выборах, членах Конгресса, свободе, Банкерз-хилле, героях семьдесят шестого и других словах, которые для сбитых с толку людей были совершенным вавилонским жаргономвремён столпотворения и смешения языков, к которой Ван Винкль совершенно не стремился. Внешность Рипа, с его длинной седеющей бородой, ржавым охотничьим ружьем, грубой одеждой и армией женщин и детей, следовавших за ним по пятам, вскоре привлекла внимание политиков в тавернах. Они столпились вокруг него, с большим любопытством оглядывая его с головы до ног. Оратор поспешно подошёл к нему и, отведя его в сторону, спросил:

«За кого ты голосовал?»

Рип уставился на него с отсутствующим видом. Другой невысокий, но деловитый паренёк потянул его за руку и, привстав на цыпочки, спросил на ухо, «Федералист он или демократ». Рип тоже не мог понять вопроса; когда знающий, преисполненный чувства собственного достоинства пожилой джентльмен в остроконечной треуголке пробирался сквозь толпу, расталкивая её локтями направо и налево, и останавливался перед Ван Винклем, подбоченясь одной рукой, а другой опираясь на трость, его проницательные глаза и острая шляпа, проникая, так сказать, в самую его душу, суровым тоном поинтересовался:

«Что привело вас на выборы с ружьем на плече и толпой, преследующей вас по пятам; и не намеревались ли вы поднять бунт в деревне?

— Увы! Джентльмены, — воскликнул несколько обескураженный Рип, — я бедный, тихий человек, уроженец этих мест и верный подданный короля, да благословит его Господь!

Тут со стороны прохожих раздался общий крик: «Тори! Тори! Шпион! Беженец проклятый! Гоните его взашей! Долой его!»

С большим трудом важный человек в треуголке восстановил порядок и, приняв десятикратно суровый вид снова потребовал от неизвестного преступника ответа, зачем он сюда пришёл и чего тут рыщет. Бедняга смиренно заверил его, что не хотел никого обидеть, а просто пришёл сюда в поисках кого-нибудь из своих соседей, которые обычно проводили время в таверне.

— Ну, и кто они такие? — назовите их!

Рип на мгновение задумался и спросил, где Николас Веддер?

На некоторое время воцарилась тишина, затем какой-то старик ответил тонким, писклявым голосом: «Николас Веддер? Да ведь он умер восемнадцать лет назад! На церковном дворе было деревянное надгробие, которое когда-то рассказывало о нем, но оно сгнило и тоже исчезло».

— Где Бром Датчер?

— О, он ушёл в армию в начале войны; некоторые говорят, что он погиб при штурме Стоуни — Пойнта, другие говорят, что он утонул во время шквала у подножия носа Энтони. Я не знаю — он больше не вернулся.

— Где Ван Буммель, школьный учитель?

— Он тоже участвовал в войнах, был великим генералом ополчения, а теперь заседает в Конгрессе.

Сердце Рипа замерло, когда он услышал об этих печальных переменах в своем доме и друзьях и почувствовал, что теперь он один в этом мире. Каждый ответ тоже ставил его в тупик, поскольку говорил о таких огромных промежутках времени и о вещах, которых он не мог понять: война — Конгресс — Стоуни-Пойнт; у него не хватило смелости спросить о других друзьях, и он в отчаянии воскликнул:»

— Неужели здесь никто не знает Рипа Ван Винкля?»

— О, Рип Ван Винкль! — воскликнули двое или трое бродяг, — Да, конечно! Вон там, прислонившись к дереву, стоит Рип Ван Винкль».

Рип оглянулся и увидел точную копию самого себя, поднимавшегося на гору; очевидно, такого же ленивого и, несомненно, такого же оборванного.

Бедняга был совершенно сбит с толку. Теперь он сомневался в том, кто он такой и кем был на самом деле — самим собой или другим человеком. В разгар его замешательства человек в треуголке спросил, кто он такой и как его зовут.»

— Бог свидетель! — воскликнул он в отчаянии, — Я или не я — я или кто-то другой — это я вон там — нет — это кто-то другой, оказавшийся на моем месте! Прошлой ночью я был самим собой, но я заснул на горе, и они изменили моё мнение, потомю… пистолет, и все изменилось, и я сам изменился, и я не могу сказать, как меня зовут и кто я такой!»

Прохожие начали переглядываться, кивать, многозначительно подмигивать и постукивать пальцами по лбу. Поговаривали также о том, чтобы завладеть ружьем и удержать старика от дурных поступков; при одном только намеке на это важный человек в треуголке довольно поспешно удалился. В этот критический момент свежая, миловидная женщина протиснулась сквозь толпу, чтобы взглянуть на седобородого мужчину. На руках у нее был пухлый ребенок, который, испугавшись его вида, заплакал.

— Тише, Рип, — крикнула она, — тише, дурачок! Старик не причинит тебе вреда!

Имя ребенка, манера держаться матери, тон её голоса — все это пробудило в его сознании череду воспоминаний.

— Как тебя зовут, моя добрая женщина? — спросил он.

— Джудит Карденье!

— А как звали твоего отца?

— Ах, беднягу звали Рип Ван Винкль, но прошло двадцать лет с тех пор, как он ушёл из дома со своим ружьём, и с тех пор о нем никто ничего не слышал, — его собака вернулась домой без него; но застрелился ли он сам или его унесли индейцы, никто не знает. Расскажи. Я была тогда совсем маленькой девочкой.

Рипу оставалось задать всего один вопрос, но он задал его дрожащим голосом:»

— Где твоя мать?

О, она тоже умерла совсем недавно: в порыве страсти у нее лопнул кровеносный сосуд, когда она набросилась на разносчика из Новой Англии.

По крайней мере, в этом известии была хоть капля утешения. Честный человек больше не мог сдерживаться. Он подхватил свою дочь и её ребенка на руки.»

— Я твой отец! — воскликнул он, — Когда-то Рип Ван Винкль был молодым, а теперь Рип Ван Винкль стал старым. Неужели никто не знает бедного Рипа Ван Винкля?

Все замерли в изумлении, пока пожилая женщина, выбравшаяся, пошатываясь, из толпы, не приложила руку ко лбу и, вглядевшись в лицо Рипа Ван Винкля, не воскликнула:

— Конечно же! это Рип Ван Винкль — это он сам! Добро пожаловать снова домой, старый сосед. Где же ты был эти двадцать долгих лет?

Вскоре история Рипа была рассказана, потому что все двадцать лет прошли для него как одна ночь. Соседи, услышав это, вытаращили глаза; некоторые из них подмигивали друг другу и засовывали языки за щеки; а важный мужчина в треуголке, который, когда тревога закончилась, вернулся на поле, скривил уголки рта и покачал головой. Голова Рипа склонилась, и над ней все присутствующие покачивали головами. Однако было решено прислушаться к мнению старого Питера Вандердонка, который медленно продвигался по дороге. Он был потомком историка с таким именем, который написал один из самых ранних рассказов о провинции. Питер был самым старым жителем деревни и хорошо разбирался во всех удивительных событиях, перипетиях и традициях района. Он сразу вспомнил Рипа и подтвердил его рассказ самым убедительным образом. Он заверил компанию, что это факт, переданный от его предка-историка, что в горах Каатскилл всегда обитали странные существа.

Утверждалось, что великий Хендрик Хадсон, первооткрыватель реки и страны, каждые двадцать лет совершал там что-то вроде бдения со своей командой «Полумесяца», получая таким образом разрешение вновь посетить места своего предприятия и внимательно наблюдать за рекой и её окрестностями, предвосхищая великий город, названный его именем. Он заявил, что его отец однажды видел, как они, одетые в старые голландские платья, играли в кегли в горной лощине; и что однажды летним днем он сам слышал стук их мячей, похожий на отдалённые раскаты страшного грома.