Легенда о Сонной Лощине. Книга Эскизов

Однажды мы заметили какой-то бесформенный объект, дрейфующий на некотором расстоянии от нас. В море все, что нарушает монотонность окружающего пространства, привлекает внимание. Это оказалась мачта корабля, который, должно быть, потерпел полное крушение, потому что там были остатки носовых платков, которыми некоторые члены экипажа привязывались к этому рангоуту, чтобы их не смыло волнами. Не было никаких следов, по которым можно было бы установить название судна. Очевидно, обломки дрейфовали в течение многих месяцев; Его облепили гроздья моллюсков, а по бокам красовались длинные водоросли. Но где же, подумал я, команда?

Их борьба за жизнь давно закончилась — они пошли ко дну под рёв бури, их кости белеют на дне океана или в глубоких пещерах необитаемых островов. Тишина и забвение, подобно волнам, сомкнулись над ними, и никто не может рассказать страшную историю их конца.

Какие вздохи разносились по этому кораблю в момент его крушения! Какие молитвы возносились у опустевшего домашнего очага! Как часто любовница, жена, мать внимательно изучали ежедневные новости, чтобы уловить какую-нибудь случайную информацию об этом страннике глубин! Как ожидание перерастало в тревогу, тревога — в ужас, а страх — в отчаяние! Увы! Ни один сувенир не сможет вернуться, чтобы лелеять его любовь. Всё, что может быть известно, это то, что судно вышло из своего порта, «и больше о нём ничего не было слышно!»

Зрелище этого крушения, как обычно, породило множество мрачных анекдотов. Особенно это проявлялось по вечерам, когда погода, которая до сих пор была ясной, становилась дикой и угрожающей и предвещала один из тех внезапных штормов, которые иногда нарушают безмятежность летнего путешествия. Когда мы сидели в каюте при тусклом свете лампы, который делал полумрак еще более жутким, каждый рассказывал свою историю о кораблекрушениях и катастрофах.

Меня особенно поразила короткая история, рассказанная капитаном:

«Когда я однажды шёл, — сказал он, — на прекрасном, крепком корабле «Сэйнт Фолк» вдоль берегов Ньюфаундленда, один из тех густых туманов, которые царят в тех краях, не позволял нам видеть далеко вперёд даже днём; но ночью стояла такая темень, что мы не могли видеть вокруг вообще ничего. Нам не удалось различить ни одной крысы на расстоянии, в два раза превышающем длину корабля. Я держал фонари на верхушке мачты и постоянно всматривался в чёрную ночь, пытаясь предугадать рыбацкие баркасы, которые привыкли стоять на якоре у берегов. Дул сильный ветер, и мы с большой скоростью неслись по воде. Внезапно вахтенный подал сигнал тревоги: «Впереди парус!» — едва он был произнесён, как мы поравнялись с ним. Это была небольшая шхуна, стоявшая на якоре бортом к нам. Вся команда спала и забыла зажечь фонарь. Мы врезались в него как раз посередине. Сила, размер и вес нашего судна заставили его мгновенно уйти под воду; мы прошли над ним и продолжили свой курс. Когда затонувшее судно с грохотом уходило под воду, я мельком увидел двух или трех полуголых несчастных, выбежавших из каюты; они только что вскочили со своих постелей, как их с их криками поглотили волны. Я услышал их захлебывающийся вой смешавшийся с шумом ветра. Порыв ветра, донёсший его до наших ушей, лишил нас возможности услышать что-либо ещё. Я никогда не забуду этот жуткий вопль! Прошло некоторое время, прежде чем мы смогли развернуть корабль, так сильно он разогнался и так стремительно шёл вперед. Мы вернулись, насколько могли предположить, к тому месту, где бросил якорь этот неудачник. Несколько часов мы плавали в густом тумане. Мы стреляли из сигнальных ружей и прислушивались, не раздадутся ли крики кого-нибудь из выживших, но все было тихо — мы больше никого из них не видели и не слышали! Признаюсь, эти истории на какое-то время положили конец всем моим прекрасным фантазиям.

Ночью шторм усилился. Море пришло в страшное смятение. Слышался страшный, угрюмый шум набегающих волн и разбивающихся волн прибоя. Утроба бездны ухала и клокотала, взывая к возмездию. Временами казалось, что чёрные тучи над головой разрываются на части от вспышек молний, которые пробегали по пенящимся валам и делали наступающую тьму вдвойне ужасной. Раскаты грома отчётливо разносились над дикой водной гладью, и им вторили горы морских валов. Когда я увидел, как корабль шатается и погружается в эти ревущие пещеры, мне показалось чудом, что он восстановил равновесие или сохранил плавучесть. Его реи погружались в воду, а нос был почти погребён под волнами. Иногда казалось, что надвигающаяся волна вот-вот захлестнет его, и только ловкое движение штурвала спасало борт от удара. Когда я добрался в свою каюту, ужасная сцена всё ещё преследовала меня. Свист ветра в снастях звучал как похоронные псалмы и причитания. Скрип мачт, скрежет и стоны переборок, когда судно бороздило бушующее море, были ужасающими. Когда я услышал, как волны набегают на борт корабля и ревут у самого моего уха, мне казалось, что Смерть бушует и неистовствует вокруг этой чахлой плавучей тюрьмы, выискивая свою жертву: простой скрежет гвоздя, раскрытие шва в днище могут дать выход этой силе. Однако погожий денёк со спокойным морем и попутным бризом вскоре развеял все эти мрачные размышления. Невозможно устоять перед радостным влиянием хорошей погоды и попутного ветра на море. Когда корабль украшен всеми парусами, все паруса надуты, и он весело несется по бурлящим волнам, каким величественным, каким галантным он кажется — каким властелином он видит себя над бездной! Я мог бы заполнить целую книгу мечтами о морском путешествии, потому что для меня это почти непрерывные грёзы, но пришло время сойти на берег.

Было прекрасное солнечное утро, когда с мачты раздался волнующий крик «земля!». Только те, кто испытал это на себе, могут составить представление о тех восхитительных ощущениях, которые переполняют сердце американца, когда он впервые видит Европу. С самим этим названием связано великое множество ассоциаций. Это Земля Обетованная, изобилующая всем, о чем он слышал в детстве или над чем размышлял в годы учебы. Мёд и молоко — не лучшее, что есть здесь!

С того времени и до момента прибытия все было в лихорадочном возбуждении. Военные корабли, которые, подобно гигантским стражам, бродили вдоль побережья; мысы Ирландии, простирающиеся до Ла — Манша; горы Уэльса, уходящие в облака; — всё это вызывало мой неустанный интерес.

Пока мы плыли вверх по Мерси, я осматривал берега в подзорную трубу. Мой взгляд с восторгом останавливался на аккуратных коттеджах, окруженных аккуратными кустиками и зелёными лужайками. Я увидел полуразрушенные руины аббатства, заросшие плющом, и заострённый шпиль деревенской церкви, возвышающийся на вершине соседнего холма; всё это было так характерно для Англии, которую мы знали по описаниям классиков.

Прилив и ветер были настолько благоприятными, что корабль смог сразу же подойти к причалу. Причал был запружен людьми: праздными зеваками, нетерпеливыми ожидающими друзей или родственников. Я смог разглядеть торговца, которому был передан корабль. Я узнал его по задумчивому взгляду и беспокойному виду. Засунув руки в карманы, он задумчиво насвистывал и расхаживал взад и вперёд, при этом толпа из уважения к его временной значимости уступила ему небольшое пространство.

На берегу и на корабле раздавались радостные возгласы и приветствия, которыми обменивались друзья, узнавая друг друга. Я особенно обратил внимание на одну молодую женщину, скромно одетую, но с интересными манерами поведения. Она стояла, наклонившись вперёд, среди толпы; её взгляд скользил по кораблю, приближавшемуся к берегу, в поисках кого-нибудь, кого она хотела бы видеть. Она казалась разочарованной и печальной, когда я услышал слабый голос, окликнувший её по имени. Он исходил от бедного моряка, который болел все время плавания и вызвал сочувствие у всех на борту. В хорошую погоду товарищи по кают-компании расстилали для него матрас на палубе в тени, но в последнее время его болезнь так усилилась, что он улегся в гамак и только мысленно выражал желание увидеть свою жену перед смертью. Когда мы поднимались по реке, ему помогли подняться на палубу, и теперь он стоял, прислонившись к вантам, с таким изможденным, таким бледным, таким мертвенно-бледным лицом, что неудивительно, что даже любящий человек не узнал его.

Но при звуке его голоса ее взгляд скользнул по его лицу: на нем сразу же отразилась целая гамма нечеловеческой грусти; она всплеснула руками, слабо вскрикнула и застыла, ломая руки в безмолвной агонии.

Всё вокруг теперь было охвачено спешкой и суматохой. Встречи со знакомыми, приветствия друзей — покачивание голов и преговоры деловых людей. Я один был одинок и празден. У меня не было друзей, которых я мог бы встретить, и никто не подбадривал меня. Я ступил на землю своих предков, но чувствовал себя чужаком на этой земле.

Роско

На службе у человечества, чтобы стать Богом-хранителем на земле, которого еще предстоит использовать Смелый пыл разума в достижении героических целей, Таких, которые могут возвысить нас над пресмыкающимся стадом, И заставить нас сиять вечно — вот что такое жизнь.

ТОМСОН

ОДНИМ из первых мест, куда приглашают приезжего в Ливерпуле, является Атенеум. Он построен по либеральному и разумному плану; в нем есть хорошая библиотека и просторный читальный зал, и он является главным литературным центром этого города. Зайдите туда в любое удобное для вас время, и вы обязательно обнаружите, что там полно серьезных личностей, глубоко погружённых в изучение газет. Однажды, когда я посещал это пристанище ученых мужей, мое внимание привлек человек, только что вошедший в комнату. Это был человек весьма преклонного возраста, высокий, почти стройный, и его фигура, возможно, когда — то была внушительной, но немного сгорбилась от времени — возможно, от забот. У него было благородный римский нос и такое же выражение лица; голова, которая могла бы понравиться художнику; и хотя несколько легких морщин на лбу свидетельствовали о том, что он был погружен в бесплодные размышления, его глаза сияли огнем поэтического вдохновения. Во всем его облике было что-то такое, что указывало на существо иного порядка, чем суетящаяся вокруг него раса. Я спросил, как его зовут, и мне сообщили, что это Роско.

Я отступил назад с невольным чувством благоговения. Итак, это был знаменитый писатель; это был один из тех людей, чьи голоса разнеслись по всему миру; с чьими мыслями я общался даже в пустынных уголках Америки. Поскольку мы в нашей стране привыкли знать европейских писателей только по их произведениям, мы не можем воспринимать их как обычных смертных, поглощённых тривиальными или низменными занятиями и сталкивающихся с толпой заурядных людей на пыльных тропинках жизни. Они предстают перед нашим воображением в качестве высших существ, излучающих эманации своего гения и окруженные ореолом литературной славы. Поэтому то, что я увидел элегантного историка Медичи, вращающегося среди оживленных сынов уличного движения, поначалу потрясло мои поэтические представления; но именно из-за этих обстоятельств и ситуации, в которые он попал, мистер Роско черпает свои наивысшие притязания на восхищение.

Интересно наблюдать, как некоторые личности, кажется, создают самих себя, проявляя себя при любых обстоятельствах и прокладывая свой одинокий, но непреодолимый путь через тысячи невидимых препятствий. Природе, похоже, доставляет удовольствие разочаровывать усердие искусства, с помощью которого она могла бы воспитать обычную законную тупость до уровня зрелости; и наслаждаться энергией и роскошью своих случайных постановок.

Она рассеивает семена гениальности по ветру, и хотя некоторые из них могут погибнуть в каменистой почве этого мира, а некоторые будут задушены шипами и ежевикой ранних невзгод, другие время от времени пустят корни даже в расщелинах скал, храбро пробиваясь к солнечному свету и распространят по своей бесплодной родине всю красоту растительного мира.

Так было и в случае с мистером Роско. Родившийся в месте, явно неблагоприятном для развития литературного таланта, — на самом что ни на есть торговом рынке; без состояния, семейных связей или покровительства; самонадеянный, самопальный и почти самоучка, он преодолел все препятствия, достиг своего высокого положения и, имея стал одним из украшений нации, направил всю силу своего таланта и влияния на развитие и приукрашивание родного города.

На самом деле, именно эта последняя черта его характера привлекла к нему наибольший интерес в моих глазах и побудила меня обратить особое внимание на него моих соотечественников. Какими бы выдающимися ни были его литературные заслуги, он всего лишь один из многих выдающихся авторов этой интеллектуальной нации.

Однако, как правило, они живут только ради собственной славы или собственных удовольствий. Их личная история не преподносит миру никакого урока или, возможно, унизительного примера человеческой слабости или непоследовательности. В лучшем случае они склонны убегать от суеты и обыденности напряженного существования; потакать эгоизму буквенных советников и наслаждаться сценами исключительного умственного наслаждения.

Мистер Роско, напротив, не претендовал ни на одну из привилегий, присущих таланту. Он не заперся ни в саду мысли, ни в элизиуме фантазии, но вышел на большие дороги жизни, он насадил беседки у обочин, чтобы пилигрим и странник мог освежиться, и открыл чистые источники, куда труженик может свернуть, чтобы отдохнуть. от пыли и дневного зноя, и пить из живых потоков знаний. В его жизни присутствовала «каждодневная красота», над которой человечество может размышлять и через это становиться лучше. В нем не было ничего возвышенного и почти бесполезного, неподражаемого примера совершенства; но он представлял собой картину активных, но простых и доступных для подражания добродетелей, которые доступны каждому человеку, но, к сожалению, не многим из них удаётся их сохранить, иначе этот мир уже давно был бы раем.

Но его личная жизнь особенно достойна внимания граждан нашей молодой и деятельной страны, где литература и изящные искусства должны расти бок о бок с более грубыми растениями повседневной необходимости; и их культура должна зависеть не от исключительной преданности времени и богатству, не от оживляющих лучей Солнца. из-за титулованного покровительства, но в часы и сезоны, вырванные из самых чистых мирских интересов умными и склонными к общественному движению личностями. Он показал, как много может сделать для помещения в часы досуга один мастер-дух и как полно оно может передать свой отпечаток окружающим предметам.

Подобно своему собственному Лоренцо Медичи, на которого он, кажется, обратил свой взор, как на образец античности, он переплёл историю своей жизни с историей своего родного города и превратил основы своей славы в памятники своих добродетелей. Куда бы вы ни пошли, в Ливерпуле вы видите следы его деятельности во всём, что отличается элегантностью и либеральностью. Он обнаружил, что прилив богатства идет только по каналам уличного движения; он отвлекся от этого бодрящего занятия, чтобы освежить литературный сад. Своим собственным примером и постоянными усилиями он добился объединения коммерции и интеллектуальных занятий, столь красноречиво рекомендованных в одном из его последних трудов, и на практике доказал, как прекрасно они могут сочетаться и приносить пользу друг другу. Благородные литературные и научные учреждения, которые так прославляют Ливерпуль и дают такой импульс общественному мнению, в основном были созданы мистером Роско, и все они эффективно продвигались им; и когда мы подумаем о быстро растущем богатстве и величине этого города, который обещает соперничать по коммерческому значению с метрополией, станет ясно, что, пробудив в его жителях стремление к умственному совершенствованию, он принёс огромную пользу делу британской литературы. * Выступление по случаю открытия Ливерпульского учебного заведения.

В Америке мы знаем мистера Роско только как писателя; в Ливерпуле о нем говорят как о банкире, и мне рассказывали, что ему не везло в бизнесе. Я не мог пожалеть его, как, как я слышал, поступают некоторые богатые люди. Я считал, что он гораздо выше жалости. Те, кто живет только ради мира и в мире, могут быть подавлены суровыми обстоятельствами, но такого человека, как Роско, не одолеют превратности судьбы. Они всего лишь подталкивают его к использованию ресурсов его собственного разума, к высшему обществу его собственных мыслей; которым лучшие из людей склонны иногда пренебрегать и скитаться по свету в поисках менее достойных партнеров. Он независим от окружающего мира. Он живёт с древностью и с потомками: с древностью — в приятном общении прилежного уединения, а с потомками — в благородном стремлении к будущей славе. Уединение для такого ума — это состояние наивысшего наслаждения. Здесь его посещают те возвышенные размышления, которые являются надлежащей пищей для благородных душ и, подобно манне небесной, посылаются в пустыню этого мира. Пока мои чувства по этому поводу были ещё живы, мне посчастливилось напасть на дальнейшие следы мистера Роско. Я ехал верхом с одним джентльменом, чтобы осмотреть окрестности Ливерпуля, когда он свернул через ворота в какой-то живописный сад. Проехав небольшое расстояние, мы подъехали к просторному особняку из песчаника, построенному в греческом стиле. Он был построен не в самом чистом стиле, но в нем чувствовалась элегантность, и обстановка была восхитительной. От него отходила прекрасная лужайка, усеянная купами деревьев, расположенных таким образом, чтобы разбивать мягкую плодородную местность на разнообразные ландшафты. Было видно, как Мерси широкой спокойной лентой извивается по зеленым лугам, в то время как горы Уэльса, сливаясь с облаками и тая вдали, окаймляли горизонт. Это было любимое жилище Роско в дни его процветания. Когда-то это было место изысканного гостеприимства и уединения от литературных занятий. Теперь в доме было тихо и пустынно. Я увидел окна кабинета, из которых открывался вид на живописный пейзаж, о котором я уже упоминал. Окна были закрыты, библиотека исчезла. Двое или трое неприглядных существ слонялись по дому, и мое воображение рисовало их стражами закона. Это было похоже на посещение какого-нибудь классического фонтана, который когда-то бил своими чистыми водами в священной тени, но оказался сухим и пыльным, а ящерица и жаба задумчиво склонились над разбитыми шариками.

Я поинтересовался судьбой библиотеки мистера Роско, состоявшей из редких иностранных книг, из многих из которых он черпал материалы для своих работ по истории Италии. Она ушла с молотка аукциониста и разошлась по всей стране. Добрые люди из окрестностей толпились, как грабители, чтобы заполучить какую-нибудь часть благородного судна, выброшенного на берег. Если бы подобная сцена не вызывала нелепых ассоциаций, мы могли бы вообразить нечто причудливое в этом странном вторжении в область знаний. Пигмеи рылись в оружейной гиганта и боролись за обладание оружием, которым они не были способны овладеть. Мы могли бы представить себе группу спекулянтов, с расчетливым видом обсуждающих причудливый переплет и подсвеченные поля какого-нибудь устаревшего автора; с видом напряженной, но озадаченной проницательности, с которой какой-нибудь удачливый покупатель пытался заключить выгодную сделку, написанную черными буквами, которую он заключил. Это прекрасный эпизод в истории несчастий мистера Роско, который не может не заинтересовать прилежный ум: расставание с его книгами, по-видимому, затронуло его самые нежные чувства и было единственным обстоятельством, которое могло привлечь внимание его музы. Только ученый знает, насколько дорогими становятся эти молчаливые, но красноречивые спутники чистых мыслей и невинных часов в период невзгод. Когда все мирское вокруг нас превращается в мусор, они сохраняют свою неизменную ценность. Когда друзья остывают, а общение близких превращается в скучную вежливость и банальность, это лишь сохраняет неизменным облик счастливых дней и ободряет нас той истинной дружбой, которая никогда не обманывала надежды и не оставляла печали.

Я не хочу никого осуждать, но, несомненно, если бы жители Ливерпуля должным образом осознавали, что причитается мистеру Роско и им самим, его библиотека никогда бы не была продана. Этому обстоятельству, несомненно, можно привести веские житейские доводы, с которыми было бы трудно бороться, если бы другие казались просто надуманными; но мне, безусловно, представляется такая редкая возможность подбодрить благородный ум, борющийся с невзгодами, одним из самых деликатных, но и самых выразительных знаков внимания. общественного сочувствия. Однако трудно должным образом оценить гениального человека, который каждый день находится у нас на глазах. Он поневоле смешивается с другими людьми. Его великие качества теряют свою новизну; мы слишком хорошо знакомимся с общими чертами, которые составляют основу даже самого возвышенного характера. Первым это уловил великий Данте, который как-то в печали сказал, что близкое общение часто умаляет истинные достоинства человека. Уж ему бы не знать, как самонадеянное, наглое плебейство смотрит на штучный аритократизм избранничества.

Некоторые из горожан мистера Роско могут считать его просто деловым человеком, другие — политиком; все они считают, что он, как и они сами, занимается обычными делами и, возможно, превосходит их в некоторых вопросах житейской мудрости. Даже та дружелюбная и ненавязчивая простота характера, которая придает безымянной грации подлинное совершенство, может привести к тому, что некоторые грубые умы будут недооценивать его, не зная, что истинная ценность всегда лишена блеска и претенциозности.

Но литератор, рассказывающий о Ливерпуле, называет его резиденцией Роско. Интеллигентный путешественник, посещающий Ливерпуль, спрашивает, где можно увидеть Роско. Он является литературной достопримечательностью этого места, указывая на его существование далекому ученому.

Он похож на колонну Помпея в Александрии, возвышающуюся в одиночестве с классическим достоинством. Мы уже упоминали следующий сонет, адресованный мистером Роско своим книгам при расставании с ними. Если что-то и может усилить впечатление от чистых чувств и возвышенных мыслей, проявленных здесь, так это убежденность в том, что «Воз» — это не плод фантазии, а правдивая запись вопля сердца автора.

Как тот, кому суждено расстаться со своими друзьями, сожалеет о своей потере, но снова надеется на то, что когда-нибудь встреча повторится, чтобы разделить беседу с ними и насладиться их улыбкой,

И сдерживает, как может, стрелу несчастья; Итак, любимые соратники, руководители старшего искусства, Учителя мудрости, которые когда-то могли ввести в заблуждение Мои утомительные часы и облегчайте каждый тяжелый труд, Теперь я отказываюсь от вас; и не с легким сердцем; Пусть пройдет несколько коротких лет, или дней, или часов, И пусть наступят более счастливые времена года, И все ваше священное братство восстановится: Когда, освободившись от земли, вы обретете неограниченные силы. Разум должен поддерживать связь с разумом напрямую, И родственные души встречаются, чтобы больше не разлучаться.

МИДДЛТОН

Мне часто доводилось отмечать стойкость, с которой женщины переносят самые сокрушительные превратности и удары судьбы. Те несчастья, которые сокрушают дух мужчины и повергают его в прах, по-видимому, пробуждают всю энергию представительниц слабого пола и придают их характеру такое бесстрашие и возвышенность, что порой он приближается к истинному величию.

Ничто не может быть более трогательным, чем видеть мягкую и нежную женщину, которая была сама слабость и зависимость, и реагировала на каждую мелкую грубость, идя по благополучному жизненному пути, внезапно обретая душевную силу, чтобы быть утешителем и поддержкой своему мужу в несчастье, и сносит с непоколебимой стойкостью самые горькие удары судьбы. Как виноградная лоза, которая долго обвивала дуб своей изящной порослью и была поднята им к солнечному свету, когда удар молнии поразит это выносливое растение, обвьется вокруг него своими нежными усиками и свяжет его сломанные ветви, так и Провидение прекрасно распорядилось этой женщиной, которая является всего лишь опорой и украшением человека в его счастливые часы, должна быть его опорой и утешением, когда его постигает внезапное несчастье; чтобы проникать в суровые уголки его натуры, нежно поддерживать поникшую голову и перевязывать разбитое сердце.

Однажды я поздравлял друга, у которого была дружная семья, сплоченная крепчайшими узами брака.

«Я не могу пожелать тебе ничего лучшего, — сказал он с энтузиазмом, “ чем иметь жену и детей. Если вы преуспеваете, то они готовы разделить ваше благополучие; если нет, то они будут готовы утешить вас».