Иллюзия справедливого мира

— Да что же вы ржете?! — бросается он на Киндру, — Помогите мне!

— Я думаю, мы можем выманить его на булку с корицей, — предлагает она.

— Не можем. Он их все съел, — Эстебан театрально хватается клешнями за голову и сокрушенно опускается на пол, — Горе! Как нам теперь быть?

— Я что-то чую..Что-то, — я втягиваю носом воздух, пока не глядя на Рэйвора, но медленно двигаясь в его сторону, — Похожее на корицу. Думаю, так может пахнуть тот, кто съел булку с корицей.

Я бросаю взгляд в сторону Рэйвора и вижу убегающий в пучину игрушек кончик хвоста. Оглашающий смехом всю комнату.

— Чутье обмануло меня! Но я точно что-то слышал.

Рэйвор смотрит из укрытия, почему-то считая, что если часть его головы скрыта, то его в целом не видно. Я шевелю ушами, подкрадываюсь к куче игрушек.

— Нет, не то, — отбрасыю плюшевого пони, — Нет, это тоже не похоже… Ага! Я тебя вижу! Я тебя поймал!

Я беру его на руки и вздрагиваю от щелчка электричества — Рэйвор только начал осваивать нейриты, пока они грубо и бестолково отражают его чувства, иногда помогают снять немного информации с детей его возраста, а все прочее время делают какую-то дурь со статическим электричеством.

Он виляет хвостом, смеется. «Папа» говорит. Тянется к моим нейритам, чтобы узнать новости.

Я все еще не знаю, как быть. Вроде бы, уровень его развития не позволяет ему понять лишнего — то, что он не готов узнать, словно и не попадет в его голову. В три года еще нет концепции смерти и осознания конечности бытия.

Вроде, его детский взгляд на жизнь и смерть позволяет ему легко перенести такую новость. Саймон подробно рассказал мне по видеосвязи, как лучше поступить. Но я, кажется, не готов принять решение. Я не хочу об этом распространяться, не из-за сына, а из-за себя. Из-за вопросов, которые меня накроют. Из-за его рыданий, быстро сменяющихся обычными играми, в силу его возраста.

А что я? Я так не могу, я буду рыдать намного дольше.

Я оглядываюсь и вижу, что меня оставили одного с моим решением и этим невыносимым, любимым наследником, уже выражающим нетерпение и недоумение из-за моего промедления.

Я могу оттолкнуть его. Я могу передать нежелание делиться. Я могу ничего не передавать, пусть сам смотрит издалека, он не увидит ничего доступного его пониманию.

Но это не честно. Да и свет учености говорит… Черт бы с ними, как бы умны они ни были, они — посторонние люди, а живу тут я.

Рэйвор нетерпеливо крутится, шарит нейритами около моего загривка.

Я создаю контакт и открываю подготовленную ужатую информацию. Без моей паранойи, как бы обоснована она ни была, без политических вопросов, без эмоций. Просто факты.

***

Мы сидим в вездеходе. Один из входов в подземные трассы, расползшиеся на треть материка от Техонсора, расположен под Арагахтой. Не потому, что тут мой дом, а потому, что Биверн достаточно далеко: можно выходить здесь и не создавать подозрений. Наша транспортная система хорошо скрыта. Снаружи — на конях, внизу — на машине.

Рэйвор только что прекратил реветь «Мама» и задает тысячи вопросов о нашем путешествии. В подземке он третий раз — иногда Саймон не может провести плановый осмотр в нашем замке, и мы ездим к нему сами.

Эстебан взял на себя функцию шута горохового. Я благодарен ему. За прошедшие два часа Рэйвор замучил меня вопросами: «А когда мама вернется? А почему? За что? Что сделать, чтобы вернулась?». Потом забывал, что я ответил, занимался обычными детскими делами, вспоминал про маму и повторял по кругу.

Что-то внутри меня скукожилось и разбухает. Мне кажется, я начинаю понимать, что это. Это наша нейронная связь с Мартой. Как миллионы проводов, которые раньше куда-то направлялись, а теперь лежат разорванные.

Мы с Мартой — не только знакомы большую часть жизни. Не только знаем друг про друга все, доверяем, едины умом и телом. В силу нашей природы, наша связь была еще и биохимической. Это добавляет в мое проживание утраты почти что наркотическую ломку.

Киндра расположилась на переднем сидении и уставилась в свой коммуникатор. Она испытывает похожий дискомфорт, хотя не так сильно выраженный, как у меня.

Я держу Рэйвора на коленях. Мимо нас проносятся пятна мягкого неонового света. Гладкие металлические стены отражают его, делая освещение почти равномерным.

Тихий размеренный гул убаюкивает. Иногда рядом мелькают другие вездеходы. Спешащие по своим делам или припаркованные.

Я странно себя чувствую. Я не уверен, что действительность — действительна. Разве может быть так ненадежно? То, что только что было, теперь не существует, и всему виной — досадная случайность?

Разве возможно, чтобы полное жизни, мыслей, чувств и прочих густых субстанций существо просто бесследно исчезло? Где теперь Марта? Что теперь Марта? Ее физическое тело превращало пищу и воду в вещества, которые порождали биохимические и электрические процессы. Физическая форма создавала форму ментальную, с которой свободно умели обращаться мы, но не наделенные нашими способностями создания не ведали, что есть за пределами мяса и крови, из которых сделаны наши тела.

Но что есть еще, что не воспринимаем мы? Во что превращается ментальное? Не перетекла ли Марта в другую форму? Не потерялась ли в пространстве за пределами мяса и крови?

Я останавливаю свое падение в околоэзотерическую пропасть. Смотрю на Рэйвора. Он притих и смотрит в окно, словно там есть что-то интересное. Этим детям только окно подавай, все глаза выглядят, еще и слюной капать будут. Даже если окно закрашено.

***

Когда мы доехали до города, Рэйвор спал на моих руках. Я рассеянно гладил его голову, стараясь ни о чем не думать. Получалось плохо.

Я столько раз ездил здесь один, и все равно, кругом нахожу ассоциации, вопящие о том, что кого-то не хватает. Кто-то должен быть рядом, но ее нет.

И это очень больно.

Водитель, кто-то из искавших улики, направляет свой коммуникатор на дверь и несколько секунд ловит сканер. Только сейчас я понимаю, что это Скирон, с которым мы вместе проходили уроки экстремального вождения. Наверное, было невежливо за все это время даже не поздороваться, но ситуация не располагает к вежливости и беседам. Я правда заметил его только сейчас. Наконец, сканер распознает его как сотрудника, тяжелая железная дверь поднимается так легко и гладко, будто это скользящее по льду перышко. А между тем, эту толщу металла не пробьет даже огонь дракона.

Я бережно выношу Рэйвора на руках, стараясь на будить, и направляюсь к лифту. Пока я жду его, я не замечаю, что рядом оказалась Киндра. Она молчит, я молчу тоже. Я очень надеюсь, что мы никого не встретим по пути в мои апартаменты в Техонсоре.

Как я уже говорил, Техонсор — великий город, опередивший свое время во всех аспектах развития. Огромный, впечатляющий подземный мир, расположившийся на дне кратера, который не объять взглядом. Величественный и неповторимый, совершенно ни на что не похожий и не понятный. В нем круглосуточно горит искусственный свет, он создает тепло и холод, он окружил себя постройками, которые обеспечивали работу всех этих и многих других благ.

Гладкие стены блестят в лучах искусственного света. Рэйвор проснулся и завороженно оглядывается — в этой части города он никогда не был.

— Киндра, пожалуйста, попроси кого-нибудь у Страли, чтобы посидели с Рэйвором, — говорю я, — Мне нужно… кое-что сделать.

Киндра утыкается в коммуникатор, пишет запрос.

Мы спускаемся по узкой лестнице. Кругом все белым-бело. Белый цвет, стерильность, яркий свет — так же ассоциируются с Техонсором, как всеведение, прогресс, «ачтоэтозаштука?». Последний момент особенно тяжело переносится стареющими местными и теми, кто тут вообще не разбирается. Я пока молод, испытываю только информационную перегрузку, сталкиваясь каждую неделю с новыми законами, возможностями, перспективами. А каково старикам? Есть тут один, до сих пор чтит паровой двигатель… Нам с него смешно, но сами такими будем.

— Страль встретит тебя сама, иди к лифтам на пятом уровне. Меня вызвали, — Киндра махнула мне на прощание и ушла.

Я свернул в ответвление в коридоре, направляясь в описанное ею место, но по рассеянности, недосыпу или из-за личных трудностей ошибся и свернул в зал расходного материала. Он же — зал анабиоза. Сам-то я часто срезаю путь по этой траектории, но делать это с ребенком точно не стоило.

Хоть моя оплошность и длилась пару мгновений, но взгляду проснувшегося Рэйвора предстала весьма интересная картина — стерильные стены округлого помещения едва видны за навешанными тут и там людьми. Не только вдоль стен — на железных каркасах висят бледные, лысые тела, заполняя все пространство ровными рядами. Их здесь сотни, если не тысячи. И в центре зала сияет толстый стержень с прозрачными стенами, заполненный сияющей переливающимся светом плазмой: резервуар с энергией, пронзающий город насквозь.

В зале анабиоза представители всех рас, разных возрастов, полов. Я закрываю дверь с жутковатыми рядами неподвижный туш, во лбах которых вытатуированы номера, и устремляюсь дальше, еще надеясь, что Рэйвор смотрел в другую сторону.

Но он крутится и выражает вопрос.

— Папа, кто это?

— Они не настоящие. Это куклы. Если понадобится сделать какую-то работу, их включат.

Это не такая уж неправда. С одной стороны, это живые существа, с другой, они действительно выключены. В анабиозе.

Мы на пятом уровне. Буквально через секунду меня находит Страль.

— Рэйвор! Как ты вырос! — она берет его на руки, — Я так по тебе скучала! Пойдем поиграем?

Рэйвор не против. Страль он знает, ясли — тоже.

— Мы будем в пятом секторе, — кивает она мне, — Скорее всего, где филогенез. Найдемся!

Он легко позволяет увести себя от меня. Я смотрю в след сероволосой женщине с хвостом, оканчивающимся кисточкой, как у меня, и думаю, ушла ли она так стремительно, чтобы не дать Рэйвору переключать внимание на неудобные вопросы. Или чтобы самой не оказаться в пучине этих вопросов. Я уверен, что уже весь город в курсе произошедшего.

Я немного стою, потупившись. Сейчас моя дорога лежит в промежуточное место между городом и крематорием. Там морг. Там меня ждет Саймон. И я совершенно не хочу туда идти.

***

Мы сидим в гладком прохладном помещении. Пахнет хлоркой и мясом. Совершенно пищевой запах — как в магазине, где собираешься купить говядину к ужину. Немного странно, и, наверное, звучит чудовищно. Но как есть, так есть.

Даже здесь, я ощущаю издалека запах Марты. Не как запах мяса, а как запах Марты.

— Опознание не требуется. Ты можешь не входить, — говорит Саймон.

Он главный генный инженер города. Это он создает в пробирках всех гибридов. Не будет большой ошибкой сказать, что это он создал нас обоих. Поэтому он здесь, хотя, в сущности, не имеет никаких дел в морге. Отпросился по большому случаю, что, впрочем, не защищает его от нарушения инструкции — может и схлопотать.

Он уже не молод, ему скоро шестьдесят лет. Его волосы серого цвета, нечесаны, не стрижены, как и полагается человеку, который нырнул в работу с головой много лет назад и больше не выныривал. У него серые глаза и бледная кожа, не видящая солнце годами. Он редко выходит на поверхность, зато каждый раз оставляет за собой след в истории местных: как легенда медицины, целитель от Бога, иногда даже воскрешающий мертвых.

Жаль, что это не так.

— Конечно, я не могу не входить, — вздыхаю я, — Кроме всего, я не исключаю, что я смогу увидеть что-то такое, что пропустила экспертиза. Я знаю, что это убийство, а не несчастный случай.

— Я с тобой согласен.

Я смотрю на него вопросительно. Такого вердикта мне еще не говорили.

— До тех пор, пока мы не получим запротоколированные результаты исследований, мы не говорим об этом, но это формальные моменты. На теле есть следы когтей крупной птицы, которая не обитает в тех краях. И колотое ранение в область грудного отдела позвоночника, полученное до удара о землю. Вот этим.

Он показывает мне остро заточенную деревянную пластину. Она бурая от следов крови и пахнет Мартой. Мои глаза наливаются кровью, я беру пластину и нюхаю ее.

— Такое дерево не растет на севере. Где вы ее нашли?

— Ну… В тканях. После падения с такой высоты, орудие не осталось там, где оно было изначально, но я думаю, что что-то наверху ранило Марту в позвоночник, из-за чего ее крылья больше не могли держать ее. Еще я думаю, что нужна большая сила и упорство, чтобы повредить позвоночник деревянным инструментом. И, в заключение, а считаю, что намного рациональнее было бы использовать оружие другой формы и материала, но кто-то хотел скрыть, что это нападение. И полагал, что, найдя деревяшку, мы подумаем, что тело Марты напоролось на нее уже после падения.

— Напоролось на древесину, которая растет в южной части средней полосы. Обработанную рукотворно, заточенную и отшлифованную. Очень убедительно.

Я передаю деревянную пластину Саймону. Мне стало немного легче от понимания причин, от осознания, что я не паранойик. И тяжелее от мысли о том, как умирала Марта. Мое воображение рисует мне, как что-то рассекает ей позвоночник на высоте несколько сотен метров. Как ее крылья отказывают, и она падает, прекрасно осознавая свое положение и не имея возможности что-то предпринять. Возможно, зовет на помощь, без малейшего шанса помощь получить.

Потом — удар о камни. Плашмя? По касательной? Осталась ли она лежать на месте, или катилась по снегу?

— Она умерла быстро? — спросил я, ощущая нарастающий ком в горле.

— Либо мгновенно, либо через две-три секунды после удара. Это не было мучительно.

Я вспоминаю, как в Биверне, прощаясь, она сказала, что хочет со мной поговорить. Я думаю, что это было непосредственно связано с ее скорой смертью.

Саймон кладет руку мне на плечо.

— Вы мои дети. Увы не кровные. Но вы оба мои дети, — слышу я его голос. Мое сердце глухо колотится, как будто не во мне. Как будто я со стороны наблюдаю за страданиями своего вымотанного переживаниями тела. Я вытираю лицо рукавом, и вижу, какой он стал мокрый.

— Покажи мне след когтей хищной птицы.

Я поднялся, подошел к серым дверям морга и шагнул внутрь. Мир сжался до серых стен и металлических столов. Стены были покрыты холодным светом ламп, отражавших оттенки синевы и белизны. Каждый звук — капель воды, тихий гул вентиляции — казался громче, чем был на самом деле. И в запахе свежего, и не очень свежего, мяса — запах Марты. Как запах моей жены. Как запах ее крови. Как запах ее мяса, который я никогда не знал, и не хотел знать.

— Арл, от нее мало что осталось, — предупредил Саймон, вставая рядом с накрытым белым нетканным полотном столом.

Я открыл тело, освобождая его от тяжелой обязанности.

Что ж, самое целое, что я увидел, это одна четвертая часть лица, с целым глазом, скулой и кусочком верхней челюсти, на которой не сохранились зубы.

Похоже, удар о камни пришелся по касательной, после чего тело катилось по наклонной плоскости с неровными камнями, пока, разрываясь о них, не затормозило полностью.

Некоторые ветки, травинки и камни потерялись в тканях. Смешались с ними. И, хотя общий контур тела попытались восстановить, сложили отделившиеся фрагменты примерно в те области, где им место. Все равно, это больше походило на груду останков, чем на тело.

— След когтя хищной птицы, — Саймон просовывает руки в перчатках под кровавое месиво, приподнимает его и переворачивает. В этот момент я понимаю, что передо мной часть грудной клетки, с переломанными ребрами и лопаткой с обратной стороны, — Вот. Внизу лопатки. Возможно, были бы еще следы когтей, но мы не можем их восстановить.

Я освобождаю нейриты и прислушиваюсь к нейронному следу когтя. Он сохранил в себе много информации.

Где пачкала свой педикюр эта птица. Состояние здоровья ее ноги. Как устроен ее центр тяжести. Болезни, если есть.

— Это беркут. Расположение его пальцев мне понятно, этот след — нижний палец, значит, остальные должны быть по верхнему краю лопатки.

— Который утерян или стерт в порошок.

— Это не важно. Важно то, какую он использовал хватку. Ему нужно было удержаться на спине. Вряд ли он хотел покататься. И, учитывая травму спины деревянным орудием, выдвигаю гипотезу, что ему нужна была опора для того, чтобы нанести совершенно не случайную травму.

— Птица не обладает достаточной силой, чтобы вогнать что-то между позвонков.

— Судя по распальцовке, тут имело место смещение центра тяжести, его движение сковывало что-то в области грудной клетки. На птицу что-то было надето. Довольно тяжелое, весом от двух до трех килограммов, точнее не скажу. Спереди и сзади одинакового размера.

Я провожу нейритами над всем телом, но больше никаких любопытных наблюдений у меня нет.

— Это все? — спрашивает Саймон после долгого молчания.

— Да. Дай мне несколько минут.

Он кивает и уходит. Я жду, когда за ним закроется дверь. Я представляю себе птицу с нелепым рюкзаком, держащуюся за спину Марты, и пытаюсь понять, что произошло там, на большой высоте. Где меня не было рядом, чтобы защитить ее. Мою жену. Мать, летевшую домой, к трехлетнему сыну.

Я смотрю на знакомый глаз. Я даже не могу коснуться ее холодного лица. Мне и проститься не с чем.

— Почему? — выдавил я, и в собственном голосе я слышу ярость, растерянность и боль, — Почему тебе это сделали?

Каждое воспоминание о Марте, каждое мгновение нашей совместной жизни — детские улыбки Рэйвора, тихие вечера, доверие, что было между нами — все это сжимается в тугой узел. Нашей непростой жизни в непростом мире, где мы даже не выбираем, когда быть рядом и можно ли поделиться чем-то важным тогда, когда ты к этому готова, а не тогда, когда найдешь безопасное место, без слежки и подслушивающих устройств.

— Что ты не успела сказать мне, Марта?

Я достал из кармана кусочек лианы из Венга-Линги. Растирая его между пальцами, посыпал груду останков, как будто специями. Глупо. Конечно, здесь не на что надеяться. Даже если это растение оживляет мертвых, вряд ли оно оживит кучу мяса, перемешанного с землей, травой и кустами, растущими на горе, об которую это мясо растерли в фарш, как об терку.

Я жду, глядя на стол. Ничего не происходит.

Снова вожу над ним нейритами. Никаких сигналов.

Где она теперь? Что она теперь?

В природе никто не может исчезнуть, лишь перейти из одной формы в другую. В какую форму перешла личность Марты? Ее мысли и чувства? Где они теперь?

Не может быть, чтобы лишь только в форме мяса.

Я поднял с пола нетканное полотно и закрыл им стол.

Шаг за шагом я отступил от стола с телом Марты. Сердце горело нестерпимой болью, но ум оставался ясным: начинается охота, и она будет безжалостной.

4. Король прогресса, прогресс короля

Король стоит на возвышении, метрах в тридцати от меня, опираясь руками на перила. Его голова, наполовину утопая в огромном воротнике, похожем и на веер, и на хвост павлина-альбиноса, окутана мягким голубоватым светом — она лысая и узкая, тонкие губы сжаты, глаза прозрачны и спокойны.

На нижнем уровне эллипсообразный стол, кажется, из стекла. У него нет ножек — это эллипс, согнутый пополам, он сам себе опора. По правую сторону от него сидят Киндра, Эстебан, Герберт — генетик, Мануэль — гениальный, но при этом странноватый ученый из инженеров, потерявший здравый смысл после проведения рискованной процедуры с его мозгом, Саймон и Николо из сектора кибернетики, и ожидающий меня пустой стул. Все сидят лицом к королю, но смотрят на меня.

Я опустился в одно из кресел за эллиптическим столом — в одно из отвратительных кресел обтекаемой формы, которое совсем не оставляет места для моего хвоста. Смотрю на Эстебана, проживающего все совещания стоя — для него вообще не предусмотрели подходящих условий, мне ли на дискомфорт в хвосте жаловаться.

Король рассматривает свои руки. Он до того неподвижен, словно умер несколько лет назад, но был удачно забальзамирован. В зале висит тишина, я ощущаю неловкость.

Атыл-Геч Рауль — король — глубоко вздыхает и поднимает на нас бледные глаза.

— Прежде всего, хочу выразить глубочайшие соболезнования и бесконечное отчаяние по поводу нашей всеобщей большой потери. Все, что должно быть сказано и сделано в отношении незаменимой Марты Арлахазар Фелины, будет сказано и сделано в первое воскресенье грядущего месяца. На этом, простите, я вынужден с этой темой пока закончить.

Атыл-Геч переводит дух. Для него это странно и нетипично.

— Не буду тянуть. Есть все причины полагать, что ее смерть не была несчастным случаем. И это тем более тревожно, что незадолго до нее мы потеряли Авеля. В смерти их обоих как-то фигурировала хищная птица. Может быть, это совпадение, но… Череда потерь наводит нас на мысль о злом умысле. Арлахазар, мы в это сперва не верили… Но твоя бдительность и дальновидность, как всегда, оказались верны.

Я изображаю поклон, не поднимаясь. В моей голове беркут с нелепым ранцем пока не состыкуется с рассечением позвоночника древесиной. Но для меня очевидно, что есть злой умысел, и это прекрасно, что теперь это понятно не только мне.

— Итак. Авель нелепо умер, занимаясь известным ему делом. С Мартой произошел несчастный случай с участием птицы, которой не должно было быть в том месте. У нас тенденция. Какие мысли?

— Не так много персонажей Техонсора вылезают наружу, практически все, кто бывает наверху — дипломаты и их охрана. Однако, пока из пострадавших только дипломаты, — говорит Эстебан.

— С кем-то были разногласия, достойные такой кары?

— Король Биверна хотел двигатели в обмен на людей, но это было в процессе обсуждения и без ноток конфликта. На последнем задании Марта нашла, что ему предложить. Да и Авель уже был мертв к тому моменту, — докладываю я.

— Все результаты переговоров есть в отчетах, а, значит, и в моей голове, — мягко напоминает Атыл-Геч Рауль, — Поразмыслите. Кому мы могли помешать? Может, кто-то что-то недоговаривает. Не в смысле сокрытия чего-либо. Может, вы что-то видели или подозревали, но это не относилось к работе и казалось безынтересным.

Король шагает по своему пьедесталу, огороженному перилами. Смотрит на нас. Движения короля плавные, словно он парит в эфире. За его спиной необъятный цилиндрический аквариум со светящейся голубым неоновым светом субстанцией. Сердце города, чистая энергия, подобно несгибаемому стержню пронзающая весь Техонсор.

Мы с Киндрой переплели нейриты и обменялись соображениями. У нас почти никогда не бывает такого, чтобы мы не знали одно и то же. Можно сказать, у нас пара одинаковых мозгов. В плане информации, и только, мыслим мы не одинаково. Однако, идей не возникло.

— Я видел беркута, — вдруг говорит Саймон. Все глаза обращаются к нему, — Несколько лет назад. Когда предыдущая жена Дора Фаго… Не оправдала наших ожиданий.

— Ты видел его где?

— Рядом с дворцом. Кажется, птица принадлежала Пантану, бастарду короля. Скверному бастарду, которого Дор Фаго не принимает.

— Пантан исчез несколько лет назад, мы полагали, он умер, — произнес король.

— Образ жизни рыцаря наводит на мысль о высокой вероятности кончины в любой момент, но никто не видел его тела и не имеет оснований утверждать, что он и правда умер, — произнес Герберт.

— И какой мы можем сделать из этого вывод? — произносит король.

— Поиск Пантана и дрессированной птицы вне моих компетенций, но совпадение интересное. Я бы поручил проверить его тем, кто компетентен, — развел руками Саймон.

В моей голове беркут с нелепым рюкзаком постепенно обретает смысл:

— Я не знаю, попало ли это уже в отчеты, или их еще пишут. Я заметил в следах когтей, по нейронным следам, что сила хватки и угол смещения когтей не соответствуют естественному положению тела птицы. Проще говоря, движения беркута были изменены, как если бы на нем был надет в области груди некий предмет, весом около двух с половиной килограммов, выпуклый со стороны груди и спины. Мы также заметили, что до удара о землю Марта получила травму позвоночника деревянным орудием, рядом с тем местом, где есть следы когтей беркута. Сейчас я предполагаю, что прикрепленное к птице «что-то» было оружием, которое помогло нанести травмы позвоночника. А птица фигурировала как живой дрон, доставляющий орудие к цели. Это просто моя гипотеза, которая пришла мне в голову, когда я услышал о дрессированной птице.