Иллюзия справедливого мира

На троне восседает королева. Отмечу, что у нее и у всех ее подданных до того уверенная осанка, будто они меч проглотили. Чего только не проглотишь на таких суровых вынужденных аскезах.

На ней кимоно из тяжелой бурой ткани с самым широким рукавом-фонарем, что я видел. Жесткая, узкая горловина подчеркивает длину и тонкость шеи. Тугой корсет — или не тугой, а подчеркивающий ее скелетообразную фигуру — прижимает к талии лепестки верхнего одеяния, синими лоскутами ниспадающего на бедра. На талии — ремешок с тучей связок оберегов, амулетов, каких-то склянок и бусин. Ее густые светлые волосы собраны в тугой пучок — такой тугой, точно она сейчас закричит. А дальше — разделены на несколько витков и закреплены в пышный хвост, украшенный перьями, бусами и парой причудливо загнутых в спирали веток. Ее лицо скрыто деревянной полумаской, выделяющей глаза и брови ярким сочетанием коричневого и оранжевого цветов. Я думаю, что ношение маски — удачная традиция, ведь в любой непредвиденной ситуации, за ней может скрываться дублер. Впрочем, в силу специфики Небесного Города, абсолютно исключено, что кто-то захочет совершить покушение на королеву, так что в дублерах нет никакой необходимости.

Я включаю свое обаяние на усиленный режим, распростнаняя вокруг себя энерго-информационную волну доверия.

— Она рада видеть Вас, желанных гостей, — бесцветным голосом отмечает королева.

Мы киваем, кланяемся и рассыпаемся в любезностях. Здесь не принято давать имена и называть их. Здесь обо всех говорят в третьем лице. Философия Небесного Города заключается в отрицании ценности жизни, как и факта ее существования. Они уверены, что никогда не рождались, а потому никогда не умрут.

За скучной светской беседой королева провела нас по всему городу. Лично. Ее походка так пряма и стремительна, будто она и правда умеет левитировать. Нас никто не сопровождает.

Мы побывали на площадке, отведенной для посевов. Погладили худых телят на ферме. Поглядели издалека на заливные луга, куда водят маленькое стадо по шаткому мосту над пропастью. Побывали на голубятне, прошли через пару деревень, состоящих из 5—10 домишек. Посмотрели на зал единоборств, набитый тренирующимися дистрофиками. Буду справедлив: движения этих тщедушных скелетов выглядели отточенными, костляво-грациозными и профессиональными. Наверняка они бы фору дали некоторым моим коллегам, возможно, даже превышающим их весовую категорию в несколько раз.

Признаться, я уже в середине маршрута ощутил тотальную изможденность и начал вопросительно поглядывать на королеву, которая на своем небесном дефиците калорий прекрасно переносила долгую прогулку. Я успокоил себя мыслью, что просто гостям после дальней дороги надо бы отдых дать. В конце концов, это мы по жаре летели несколько часов, а не она. Наверное, все дело в этом.

Я готов был умереть от усталости, когда мы вернулись в тронный зал и нам предложили пищу и воду. В очень скромных количествах, конечно. Я закинул под язык припасенный для таких случаев стимулятор — скоро ко мне вернулось настроение, обаяние и энергичность.

— Она не одобряет измененные состояния сознания и хотела бы, чтобы при ней так не делали, — говорит королева своим бесцветным голосом.

— Это сахар. И кое-что, чтобы он сразу попал куда нужно, — я немного смущен, что она заметила. Да и говоря ей о сахаре чувствую себя так, будто дразню голодающего.

— Он имеет что-то против усталости? Естественное положение вещей ему претит?

— Он хочет следовать намеченному плану, а не откладывать на завтра то, что можно не проспать сегодня, — поясняет за меня Джай, невзначай чистящий перья все это время.

— Не стоит держаться так крепко за то, что они не контролируют. Будущее существует уже сейчас, и оно может не совпадать с их планами на него, — говорит королева, глядя сквозь нас из-под рыже-коричневой полумаски.

Мы с Джаем переглядываемся. Он ожидает, что я легким движением нейрита подскажу ему ход разговора, а у меня своих идей нет. Пока мы косимся друг на друга, королева решает продолжить.

— Хаос — это упорядоченное движение бесконечного количества частей. Не каждый видит при жизни, что все подчинено причинно-следственным связям, идущим по единственному вероятному маршруту. Не нужно ничего контролировать. Все уже есть естественный ход вещей. Любое событие — результат линейных причинно-следственных связей, которые годы шли к той точке, где их встреча создаст событие.

Я думаю, что стоящие на ветках над нами небесные люди находятся на финишной прямой своего естественного хода вещей. Интересно, что, если кто-то из них упадет прямо сейчас. И интересно, если они никогда не рождались, и никогда не умрут, какое такое будущее у них существует уже сейчас?

— Он мыслит не в том направлении, — королева смотрит на меня, словно читает мои мысли, — Смерть не конец. Она лишь остановка длительного движения к распаду, которое зовется жизнью. Между тем, что движется к порядку неподвижности, и тем, что движется к свободе распада, есть необратимость. Он даже не представляет, как мало существ имеют возможность выдержать оба направления одновременно, — в этот момент она неожиданно коснулась моей руки.

От внезапного прикосновения королевы я немного опешил. Что это она себе позволяет, разве так можно? Трогать меня, при том, что я тоже никогда не рождался и никогда не умру, не являюсь отдельным индивидуумом, и меня нельзя персонифицировать, чтобы найти какое-то оформленное тело в бесконечной ткани бытия, чтобы потрогать его рукой другого тела, которое тоже никогда не рождалось?

И, честно говоря, воспринятый моим нейритом ритм ее тела весьма и весьма удивил меня. Она уже давно убрала от меня свою ледяную руку, а я все смотрю на свое запястье, пытаясь понять, что это было. Словно меня медуза потрогала. Не по ощущениям, а по ритму и информации. Уж не умерла ли она, часом? Лет пять назад.

— Какой вообще смысл создавать жизнь, если между ней и смертью ничто не играет роли! — восклицает Джай и порывается еще что-то сказать, но тон королевы так нейтрален и безучастен, что полностью опускает все его вздыбившиеся перья.

— Не им судить, — она делает долгую весомую паузу и продолжает бесцветным голосом, — Прямой язык ограничивает понимание. Слова придумали не так давно, как бытие существует во всей своей сложности. Попытки описать его словами так же смешны, как попытки планировать свое будущее.

Я шевелю ушами. Это непроизвольный жест, связанный с задумчивостью. Здесь есть что-то, что меня касается. Причем, буквально. Что за медузный ритм у этой женщины? Она из крови и мяса, как любой человек. Неужели можно так изменить свою энерго-информационную структуру аскезами и духовными практиками?

— Между рождением и смертью они должны стремиться существовать в гармонии с Вселенной, дабы не мешать естественному ходу вещей проявляться. Небесные Люди давно развивают свои дух и тело, они слышат пространство и время и не противостоят тому, что уже произошло где-то в прошлом или будущем, — королева смотрит на меня своим пронзительным взглядом, будто я ей что-то должен, — Если бы он был внимательнее, он бы тоже заметил. Нужно просто научиться слушать.

Если она намекает на мои нейриты и то, что я умею ими делать, то надо быть полной дурой, чтобы признаваться, что она это знает. Никто за пределами Техонсора об этом знать не должен, или будет убит. Это же подрывает всю нашу политику, если бы все знали, что дипломаты меняют мысли правителей, к нам бы на выстрел катапульты не подошли. Разве что чтобы бросить бомбу в наш город, раз двести.

— И как небесные люди живут, чтобы быть в гармонии с Вселенной? — интересуется Джай, уже совершенно не скрывая сарказма. Я стараюсь незаметно ткнуть его хвостом под ребра.

— Нужно быть ближе к ней. Как можно выше, — отвечает королева с таким апломбом, будто открывает тайну вечной жизни, лекарство от всех болезней или как стать всеведущим, — Чем тише вокруг и внутри, тем легче слышать то, что действительно важно.

Сперва мы с Джаем просто смотрим на нее, успешно скрывая истинные мысли об этом утверждении, но потом уже Джай тыкает меня под ребра.

Я не сразу догадался, что он имеет в виду. А потом подумал: почему бы и нет? Люди Биверна до неадекватности влюбились в полеты. Что, если подаренный Небесному Городу дирижабль станет нашей дипломатической победой? Хоть и замороченные, но они тоже всего лишь люди.

Джай косится на машущих ему издалека слуг и уходит с выражением облегчения на лице.

Пока я думал, как преподнести дирижабль королеве, Джай вернулся, неся на плече почтового сокола, что довольно странно для наших сотрудников, в том числе не состоящих в штате, а наемников, как Джай. На его лице написана скорбь тысячелетий. Я вопросительно смотрю на него.

— Они должны идти. Будь у них ваше мировоззрение и душевная сила, они бы не сочли этот повод достаточным. Но в их нынешних обстоятельствах… им нужно идти.

Королева понимающе кивает. У меня складывается ощущение, что она уже знает, в чем дело, а я — все еще нет. Мне становится тревожно.

Мы чинно прощаемся, невероятно долго. Невыносимо долго. Кажется, в сто раз дольше, чем обычно. Джай зажат и одеревенел, моя тревога начинает зашкаливать. Мне почему-то кажется, что это связано с тем, что Марта не ответила на мои последние сообщения. И дело не в сломанном коммуникаторе или ее рассеянности.

Мы покидаем надстройки, или подстройки, то есть те коридоры, что петляют между корней дерева. Джай жестом велит сопровождающим нас дамам исчезнуть. Я близок к нелицеприятному эмоциональному выбросу. Проще говоря, если я сейчас же не получу ответы, то набью ему морду за то, что не говорит, в чем дело.

Джай топчется на камнях, поросших мхом, дышит тяжело.

— Говори, или получишь гипервентиляцию легких, — требую я, стараясь скрыть свои чувства.

— Я бы предпочел второе, — Джай обхватывает себя крыльями, сам себе обниматель.

Я расстегиваю ворот туники, собираясь освободить нейриты. Джай качает головой, он не хочет, чтобы я узнал таким образом — не хочет быть гонцом с дурной вестью. Он вручает мне свернутое в тугой рулон письмо, которое принес ему почтовый сокол. Отходит немного в сторону. Наверное, мне все же не удалось скрыть чувств, и он осознает риск получить по морде.

Я смотрю на него косо, подозревая, что это плохой розыгрыш.

Высоко над нами ветер колышет ветви, на которых стоят небесные жители.

Разворачиваю лист.

«В понедельник около трех часов дня Марта Арлахазар Фелина трагически погибла в окрестностях горы Арагахта. Причиной считаем несчастный случай, приведший к падению с большой высоты. Смерть наступила мгновенно».

3. Потерянный рай

Ветер завывает за окном. Зверская метель бушует на горе Арагахта, в которой я построил замок для нашей семьи.

В моей душе стужа куда более ледяная и острая, чем воющие голодные ветра. И если мамонтавры правда существуют, им лучше держаться от меня подальше.

Со мной Киндра и Эстебан. За окном маленькие фигурки шастают по горе, невзирая на непогоду. Среди них есть марионетки — управляемые гигантской дрессированной сколопендрой работники без собственной воли. Есть разумные специалисты. У некоторых из них спецтехника. Они уже несколько часов как искали улики на тот момент, когда мы прибыли в замок. Впрочем, нарастающая непогода уже лишила их всех шансов восстановить картину произошедшего. Которых и было-то немного.

Я не верю, что можно вот так просто лететь в свой дом на горе и рухнуть. С чего бы? Свело крыло? Переела супа накануне? Задремала на ходу? Такое случается, когда едешь в уютном вездеходе, а не на собственный мышцах. Это даже не смешно.

Тут точно есть причина. Возможно, кто-то ослепил ее с земли. Оглушил и столкнул с соседней вершины, пока она любовалась видом. Подсыпал дезориентирующий яд, или что-то вроде того. Я уверен, что это не случайность, хотя не знаю, что искать. Мои гипотезы про отравление отверг Саймон, занимавшийся экспертизой. А это был самый адекватный вариант.

Не знаю, как выглядит со стороны мое убитое горем лицо, но Киндра смотрит на меня настороженно и с опасением, а Эстебан, подышав со мной одним воздухом, оставил свои неадекватные шуточки. Надеюсь, пока он с Рэйвором, он все еще их придерживает для более выносливых ушей. Однако, мне дорого участие их обоих, они — само воплощение поддержки, я рад, что у меня есть такие друзья.

Эстебан — плод трудов генных инженеров, поколение где-то после Авеля, шаг в сторону новой династии, создавать которую передумали. Не оправдала ожидания. Он, как и Авель, демонстрирует черты рептилии, с куда более развитыми способностями к мимикрии и скорости. Он хладнокровная тварь, что прячет его от взгляда в тепловом спектре, полностью сливается с любой поверхностью, меняя цвет чешуи, умело подавляет любые сигналы своего тела. Мои нейриты не ощущают его, если он не хочет — Эстебан словно забирает обратно в себя свой запах, создаваемые его сердцем микроколебания пространства, даже мозговой ритм. Не ошибусь, если скажу, что он краткосрочно умирает, иначе я не могу объяснить, почему когда он от меня скрывается, я не слышу ионные токи в его теле, возникающие вследствие естественной работы внутренней биохимии, которая в живом теле работает без промежутков. Вероятно, вся хитрость в коже. Что-то происходит с его шкурой, что делает ее не пропускающей… Ничего. Ничего изнутри — точно, как насчет снаружи — не знаю. Возможно, в таком режиме скрытности Эстебан невосприимчив к радиации. Но это не точно.

Добавим сюда суставы, гнущиеся во все стороны, невообразимую ловкость и скорость, быструю регенерацию — я видел, как Эстебан отрастил новые ноги, сразу три штуки, за считанные недели. Здесь начинаются его черты от других тварей, совсем не родственных Авелю. Четыре пары гибких ног, пара клешней, ядовитое жало. Во имя функциональности, в младенчестве клешни Эстебана немного модифицировали, так что у него есть еще и по четыре гибких пальца на каждую руку. Очень хотел бы я знать, как развивалась та часть его мозга, которая отвечает за мелкую моторику. Ведь его организм такую моторику в себе не закладывал, может, и части мозга для нее нет? Но, раз пришитые пальцы он развил, значит, так можно.

В общем, Эстебан — черная чешуйчатая тварь с кислотно-зелеными пятнами, грациозно плывущая по стенам и потолку, покачивая ядовитым жалом и глядя на мир большими крокодильими глазами. Мой лучший друг.

Киндра все еще не проронила ни слова. Она пару раз передавала мне свои соображения через нейриты. О том, что случайности бывают, что нет оснований полагать, что это убийство. Я не потрудился привести аргументы — ограничился трансляцией своей несокрушимой уверенности в обратном. Я не смог заразить этой уверенностью свою спутницу, но спорить она прекратила.

Из наших с ней коротких контактов я знаю, что Киндра в шоке и подавлена. Несколько дней назад они с Мартой шутили, а теперь ее больше нет. И кое-что еще: пустота. Тяжелая, объемная, удушающая. Я тоже ее чувствую. Это не обычное чувство горевания, это что-то, что я пока не могу объяснить, но у нас с Киндрой оно одинаковое. Стоит поперек всего восприятия и давит, и ничто не помогает от этого избавиться.

Это Киндра отправила почтового сокола. С момента отчета о прибытии в Небесный Город, я отключил коммуникатор, согласно инструкции, и не мог получить новость привычным способом. Никто не хотел брать на себя задачу сообщить мне о смерти супруги. Ведь это всего лишь новость, подождет до окончания димпломатической миссии, рассуждали они в духе Техонсора.

Но Киндра не так видела ситуацию. Это же член семьи. Это же моя любимая. Это не просто новость, это многократно выше любой дипломатической повестки. Киндра черкнула короткую заметку, пока никто не видел, и отправила через ближайшего Небесного Охотника, это оказалось значительно быстрее, чем если бы я продолжил свою работу и вернулся к коммуникатору к вечеру. И намного лучше так, чем получить от диспетчера: «Арлахазар Мэлвин Парсеваль, по завершению переговоров с Небесным Городом езжайте в морг опознать свою мертвую жену».

Я благодарен Киндре за то, что получил это известие. Но я раздавлен все равно. Марта — это вся моя жизнь. Во многих смыслах.

У нас небольшая разница в возрасте. Мы родились и росли в одном месте. Впервые я запомнил ее трехлетнюю, когда она сбежала из яслей. Но осознанно узнавать друг друга мы начали когда ей было около двенадцати. Изучив наши родственные способности управлять мыслями и чувствами, нас объединили в пару для того, чтобы мы помогали друг другу развивать навыки, выходящие за пределы доступного любому другому существу в этом мире.

Хотя, не скрою, наша симпатия зародилась намного раньше. Просто в нашем городе… Непросто это все. Так что без рационально обоснованной возможности, у нас бы не было шанса оказаться рядом.

Потом был ряд командировок, призванных обучить меня дипломатическому искусству. Которые я использовал в личных целях. Я напросился в Одаринн, к зверянам, расписав очень убедительную стратегию внедрения, которая должна была помочь нашему союзу.

Я хотел туда. Меня манила дикая свобода этих мест, и моя внешняя схожесть с местными. Мне казалось, я найду тут что-то родное. Я в любом случае должен был быть отослан на годы в места, политически маловажные: в случае дипломатического провала, я бы не испортил репутацию города. Однако, со зверянами провал был невозможен: они, как и жители Небесного Города, тотально не интересовались отношениями с Техонсором. А мои красочные описания стратегии выстраивания отношений дали робкую надежду, что однажды у нас появятся подопытные рабы-зверяне, чрезвычайно ценные для генной инженерии.

По правде, я там духовно рос, учился фехтованию, играл на виолончели и наслаждался свободой. Писал письма Марте. Сочинил для нее композицию «Музыка Ветра в твоих волосах». Получилось очень красиво.

Однако, мне пришло время возвращаться. Чтобы стать винтиком в механизме системы Техонсора, прикручиваемом куда угодно без личного согласия.

Тогда я впервые нарушил правила.

Осознавая, что вольготная жизнь с любовной перепиской закончена, и я могу на черт знает сколько лет быть отправлен в любое место, я отклонился от маршрута, пролетел мимо Техонсора, подобрался почти к самому экватору и нашел Марту на ее задании в Ниморо.

Я сыграл ей композицию, о которой она раньше только читала в моих письмах. Я узнал, как она изменилась за эти годы. Я запомнил, что она впитала об отношениях из тех культур, с которыми познакомилась.

Я сделал ей предложение по традициям зверян гор Хрустального Эхо. Мы переплели несколько прядей своих волос друг с другом, отрезали их и отпустили в реку, чтобы наши судьбы переплелись навечно и плыли по течению жизни до самого конца. Я играл «Музыку Ветра в твоих волосах», пока кусочек наших грив уплывал за пределы нашего видения. Именно это я представлял себе, когда придумывал эту композицию.

Мы недолго беспокоились, что меня накажут за отклонение от маршрута. И долго — что наш брак не одобрят в городе и заставят сойтись с теми, кого нам выберут. Мы поклялись любить друг друга вечно, даже если нас принудят к каким-то другим союзам.

Но, усилиями Саймона, нас зафиксировали как постоянных партнеров. Нам позволили построить свой дом на поверхности, как они выразились, «для создания оптимальной среды для продолжения рода».

Мы были друг для друга надежной опорой в этом мире, где ничего нельзя решать. Мы были друг для друга доверием, отдушиной и единством. Мы были друг для друга десятки лет.

Нас больше нет. Я один.

Я тяжело вздыхаю. Мое тело измождено внутренними волнениями, его жалобный голос впервые слабо прорывается сквозь пучину моей потери.

Мой замок из белого камня гармонично вписался в ландшафт. Он словно врос в гору, являясь ее логичным продолжением или таинственным углублением в загадку старой громадины. Как говорил Саймон, выбивая разрешение на строительство такого семейного гнездышка: «Гены горного орла требуют соответствующего климата и высоты для создания наилучших условий для организма». И что-то там еще про гены льва и человека. В общем, обосновал и гору, и замок, и север, и высоту. Нам позволили иметь свой дом на поверхности. Единственным во всем Техонсоре.

Я сделал в своем доме пол из искусственного камня. Этот материал плохо проводит северный холод, за него не цепляются когти, зато можно их поточить. Хотя нет, нельзя. Животные инстинкты табуированы.

Камины зажжены и пышут жаром. Все светильники погашены, но сейчас день, и, хвала моим архитектурным талантам, удачно расположенные окна заливают светом все помещения.

На стенах мои трофеи. Это подарки от друзей, или тех, кто считают моими друзьями себя, или меня — их другом. Их так много, что стен и стеллажей не напасешься. А в силу богатства и значимости некоторых моих знакомых, для многих даров нужны целые золотые пьедесталы.

Но в моем доме главное сокровище — моя семья. Поэтому мы с Мартой не стали делать музей дорогих подарков, а оставили место для танцев и детских игрушек. А большая часть трофеев отправились в кладовку.

Однако, кое-что можно увидеть на стенах. Здесь перья грифона короля Аэфоса. Дар сомнительный, но частица самого рослого и выдрессированного зверя питомника — внушает немного уважения. Особенно если знать, сколько стоит он целиком. Примерно как все грифоны города вместе взятые. А сколько их в городе, известном своим питомником боевых животных, не трудно догадаться.

Рядом меч, подаренный мне главным советником при короле Гидепорка. У него есть свое имя, он передавался из поколения в поколение. Какая честь иметь этот меч! Для кого-то с другой системой ценностей. Мне больше нравилось, когда Марта пекла булки с корицей, чем получить этот меч.

Далее копия книги Всеобщей Справедливости из дворца Справедливости. Простите за каламбур. Эти ребята полагают, что создали систему законов, единую для всего мира. Из-за этого иногда возникают конфузы. Последние годы, не без моего участия, дворец Справедливости перестал совать свой нос не в свое дело, зато особо неприятные дела передают ему, дабы руки не мазать. В общем, из дотошного выскочки дворец стал удобным наемником.

В завершение этой части стены расположилась засушенная лиана из Венга-Линги. Капризное растение, обладающее впечатляющими целебными свойствами. Кому попало не дают. Говорят, может оживлять мертвых.

Но для меня все эти дары — знак моей продвинутой убедительности, шарма, дипломатичности. Я не заслужил тех чувств, которые вызвал в дарителях, просто я убедителен, обворожителен и мастер своего дела.

Я отламываю кусочек лианы из Венга-Линги и сую себе в карман.

Единственный во истину ценный дар — катаны, куда более длинные, нежели их делают обычно. Это не трофей, это действительно подарок, сделанный мне учителем боевых искусств из Одаринна. Мечи не пылятся на полках, не украшают стены — они всегда за моей спиной, этим даром я действительно дорожу. Конечно, на некоторые приемы их с собой не возьмешь — тогда они отдыхают в вездеходе.

Мы проходим в просторный зал. Рядом с камином стоят два кресла-качалки. Марта шутила надо мной, когда я в нем сидел, надев очки для чтения, — мол, дедулю изображаешь. А потом садилась в такое же, надевала очки и читала. Я глубоко вздыхаю. Вид пустого кресла… Да и весь пустой дом… Я не могу больше здесь находиться. Это как будто душащая внутренняя пустота скопировала себя наружу и давит меня с двух сторон.

— Арл, я потерял твоего сына! — перепуганным плачущим голосом орет Эстебан.

Рэйвор сидит у него на хвосте. Эстебан крутится на месте, решительно не оборачиваясь.

— Пожалуйста, без паники. Он наверняка где-то здесь! — он заглядывает под ковер. Эти шерстяные чудовища есть в комнатах, где играет Рэйвор — ему они нравятся, — Ну в самом деле, не мог он далеко уйти, он еще не ужинал, он слишком ослаб и долго не протянет!

Эстебан карабкается на стену и проверяет щели между шкафами и потолком, заглядывает в картины, ищет между страницами альбомов. Рэйвор беззвучно смеется, он в восторге от происков своего дяди. Да, для ребенка мы окрестили его дядей. Родство в Техонсоре — штука не очевидная, ведь если большая часть гибридов появились из пробирки, то в равной степени верно как утверждение о том, что у них нет никаких родителей, так и то, что у всех одни и те же родители — ученые, которые их создали. Одна большая семья сирот.