Иллюзия справедливого мира

Каждый переход требовал времени: перестройка тканей шла волнами, с характерным внутренним жаром, как лихорадка. Киндра экономила энергию — избегала сложных форм и не воссоздавала всю структуру детально, ограничиваясь локальными изменениями кожи и волосяного покрова, формы лица или роста.

Теперь я знаю, чем она занималась все это время, а она в курсе всех моих разговоров.

В следующий момент Киндра принимает свой облик, ведь теперь она знает, что невеста обработана и ничего не запомнит. В своем виде Киндра бледно-серого цвета, ее кожа гладкая, натянутая и блестящая, как у дельфина, а хвост более тонкий, чем у меня, словно позвонки обтянуты кожей и между ними ничего нет. И хотя форма тела у нас похожая, она словно более плотная, более упругая, и без крыльев — в исходном варианте, хотя способов парить у нее куда больше, чем у меня.

Я закрываю дверь, мы кладем королеву на огромную кровать, заправленную золотыми шелками. Специально для меня соорудили, я здесь желанный и очень высокий гость.

Я еще раз выглядываю в коридор. Никто ничего не видел. Благо, все слуги заняты гостями в главном зале.

Когда я возвращаюсь, Киндра уже заканчивает раздевать Монику. Я поспешно отвожу свой женатый взгляд и ухожу наматывать круги по дальним комнатам, шаркая лапами по пушистым коврам.

Мои когти неприятно цепляются за ткань, за это я ненавижу ковры. Они вызывают у меня свербящее ощущение неудовлетворенности, будто я прервал важный процесс, который никак нельзя оставлять незавершенным. Это чувство растет, достигая крайнего раздражения, перерастающего в ненависть. Даже холод здешних полов не помогает унять это чувство.

Я сворачиваю один из ковров в рулон и начинаю точить когти. Постепенно, меня отпускает раздражение и даже становится как-то хорошо.

Саймон говорит, это атавистические животные инстинкты моей львиной части. А проявление инстинктов — это табу. Которое я, стало быть, только что нарушил. Опять.

Проклятые ковры, манипулируют моими инстинктами. Я наскребу в них столько дыр, сколько успею, пусть слуги уносят их и больше не возвращают.

О, вероятно, стоит пояснить, что тут происходит. Мы подсунем Киндру в обличье Моники королю в первую брачную ночь. И будет неловко, если у королевы окажется экзема на всю спину или родимое пятно в форме дракона на заднице. Или восхитительная грудь, но только одна.

Такие рокировки мы уже практиковали.

Киндра воспроизводит наружность королевы, свое мастерство в этом она мне уже показала как только я вошел. Теперь, сверяясь с обнаженным образцом перед собой, она добавляет родинки и крошечные шрамики — воспоминания о разбитых в детстве коленках, укусе лошади, свежие мозоли, ничего особенного. Ярких примет у этой королевы нет.

Вот у Биргитты, прошлой королевы, был странный пупок. До сих пор передергивает, как вспомню. Хорошо, что мне не приходится делать на себе странный пупок, как Киндре, чтобы что-то кому-то куда-то подсунуть.

В данном случае, королю под кожу — крошечную ампулу. Через пару недель мы ее удаленно откроем, чтобы король неожиданно заболел какой-либо обыкновенной местной болезнью. По совершенно непредвиденному стечению обстоятельств, болезнь даст серьезное осложнение, из-за которого Дор Фаго потеряет возможность иметь детей.

А эту пару недель, чтобы точно ничто не сорвалось, Моника будет принимать противозачаточные. Она, правда, этого не узнает.

— Арл, хочешь поглядеть на голую королеву? — говорит мне Киндра пока еще своим голосом. Утробным и прохладным.

— Я женат! — говорю.

— Но ведь это на самом деле не голая королева, и даже не голая я.

Входит Марта. Жестами велит нам заткнуться.

— Королеве пора в койку. Королевскую. Ты ее увел — ты ее вернешь.

— Нет, это ты ее увела, меня с ней никто не видел.

Марта пожимает плечами. Не важно, с кем из нас и куда ходит королева — нам обоим доверяют одинаково.

Киндра облачается в шмотки королевы, минуя нижнее белье — из брезгливости и практичности.

— А ты девственница? — спрашиваю ее я из дальней комнаты.

— Мне нужен голос Моники, иди сюда, здесь все прикрыто, — говорит Киндра, пропуская мои слова мимо ушей.

Я возвращаюсь, расстегиваю воротник чтобы освободить все нейриты. Прикасаюсь ими к затылку королевы, завернутой в одеяло. Ее лицо оживает и некрасиво улыбается.

— Обрати на это внимание, она всегда прячет улыбку.

— Все правильно делает, — отвечает Киндра в обличье Моники, облаченная в свадебное платье.

— О, мой король, покажите мне, как бодает мужской рог! — говорит некрасивый рот королевы, в гипнотическом сне лежащей на постели под слоем одеяла.

— О, мой король, покажите мне, как бодает мужской рог! — повторяет Киндра ее голосом.

— Может, пройдемся по всем интонациям? — томно говорит рот Моники, имитируя эротический тон.

— Нет, благодарю. Много ли интонаций надо девственнице. В конце концов, я же не буду делать ее работу, король хорошо поспит и получит вымышленные воспоминания. И ампулу. Марта, проводите меня к моему старому мужу.

Я думаю, как Киндра справляется с неловкостями в те пару минут, что проходят между встречей «мужа» и его гипнотическим сном. Как все же мне повезло с моей работой.

Дамы уходят. Я полностью усыпляю Монику и прячу нейриты обратно. Смотрю по сторонам, на очень дорогие и совершенно скучные картины.

Одна из них изображает горы Хрустального Эхо, и, кажется, художник буквально понял их название. Форма, вроде бы, их, но блеск явно не горный, словно они из стекла. В реальности — горы как горы, разве что разжившиеся огромным количеством сланца. С определенных сторон и правда могут показаться хрустальными, но не настолько же.

Стены, покрашенные золотой краской. Сам по себе цвет красивый, но использовать его для декора — дешевый пафос, на мой взгляд. Даже как-то вульгарно.

Другая картина изображает охоту на мамонтавров. Это мифические существа, создающие вьюгу мощью своих легких. Местные жители верят, что они живут в зоне безжизненной мерзлоты, куда никто никогда не забирался. Автор представляет их как торс йети на туловище мамонта. И дуют они в гибрид горна и рога изобилия. Какие-то отсталые люди в не по погоде легких рейтузах стреляют по ним из катапульты.

Я заглядываюсь на свои отражения в тяжелой лакированной мебели, поправляю волосы. Нахожу в проходной комнате корзину с орехами. Поглощаю их.

Третья картина — вариация на тему «Каким был город Урсулы Видящей до извержения вулкана?». Роскошные колонны, жаркое солнце, море статуй, фресок, барельефов. Интересно, как они там жили, если каждая зубочистка — в орнаментах?

Возвращаюсь к Монике. Спит, как невинное дитя. Оглядываюсь на дверь, прислушиваюсь, убеждаюсь в том, что никто ко мне не идет и начинаю осторожно разворачивать одеяло на ее бюсте. Просто посмотреть, что же в этом дурного?

Как по щелчку, в дверь врывается Марта, с шипением:

— Ты что творишь, муж?

— Но мне же интересно! Тебе не интересно? Давай вместе посмотрим!

Марта набрасывается на меня. Мы устраиваем небольшую наигранную потасовку. С громким рычанием, порванным ковром, ненароком опрокинутым шкафом. Останавливаемся мы потому же, почему и всегда: в процессе борьбы, мы нашаркались когтями об проклятущие ковры, накопили свербящее раздражение и начали неистово точить когти. Вскоре нас отпустило и мы синхронно вздохнули с облегчением.

— Саймон говорит не давать волю инстинктам, — напомнила Марта.

— Больше не будем. Проклятые ковры, им же невозможно сопротивляться.

— А Моника так и обречена быть девчонкой? — любопытствует она, отдышавшись.

— Ну, по факту она уже не девочка. И это не потому, что она не девочка, это потому, что ее осматривал Саймон и подарил ей гуманную дефлорацию.

— Но ее король останется в ее памяти… Можно мне поменять ей память? — Марта поднялась, склонилась над спящей королевой, протягивая к ней нейриты.

— Валяй. Но ничего лишнего.

Так Моника обрела воспоминания о непревзойденной ночи, которой никогда не было и, возможно, все же будет. Но это вряд ли, ведь король — старый пердун.

***

Я проснулся в четыре часа утра. До подъема вездесущих слуг, короля и гостей. Марта сопела рядом, у меня на ногах сидела Киндра в обличье королевы, совсем голая. Я покосился на Марту, но она крепко спала. Несколько раз провел взглядом по телу Киндры-Моники. И, наконец, разбудил супругу, с ходу швырнувшую плед в лицо гения перевоплощений, чтобы она прикрылась.

Мы с Мартой перетащили голую и совершенно счастливую королеву к спальне короля — настоящую королеву. Наверное, нехорошо, что часть ночи она лежала у нас на диване, в проходной комнате, но кто об этом узнает?

Киндра не догадалась взять платье с собой из королевских покоев. Да и странно было бы, если бы настоящая королева в четыре часа утра зашла в комнату одетая и начала раздеваться. Однако, это были бы ее проблемы, а так — наши. Не люблю ходить по коридорам с чужой голой женщиной, особенно, с женщиной власть имущих.

Я частично разбудил Монику прикосновением нейритов к основанию черепа и отправил в покои с последним ментальным напутствием «Ляг в постель и проснись через пять минут». Дальше сама разберется.

Мы бесшумно вернулись в свои апартаменты, никем не замеченные.

— Королевские трусы в вашей комнате, — заметила Киндра, уже в своем родном облике. Голос её на секунду сорвался — восстановление формы еще не успокоилось в ее теле.

Превращения Киндры не были мгновенной магией. Это была управляемая биохимия: перераспределение массы, перестройка тканей, изменение плотности, температуры и электрической активности.

Быстрые формы были грубыми. Точные — дорогими. И за каждую из них организм требовал ресурс, которого в подтянутом теле Киндры помещалось не слишком много.

— В рамочку. На стену, — решаю я, подцепляя кусочек ткани когтем на ноге.

— Арл, я задержусь. Нам очень нужны люди, надо чем-то короля заинтриговать, — говорит Марта, — Он интересуется гидравлическим прессом. Но недостаточно интересуется. Я прогрею его интерес.

— Давай я останусь? Все же пресс — не совсем твоя область. Плюс, его советники вот-вот приведут ученых. Они-то быстро поймут, что ты им лапшу на уши вешаешь, — говорю.

— Не нужно, я достаточно знаю о прессе, я на нем сырье для таблеток обрабатываю. Ты хорошо заморочил всех советников, их состав с тех пор не менялся. Вернемся домой — хочу с тобой поговорить кое-о-чем важном.

— Собирайся компактно, я тебя вынесу, — обращаюсь я к Киндре, затем оборачиваюсь в Марте, — Когда закончишь? Не взять ли мне Рэйвора с собой?

— К обеду, максимум вечеру, я буду дома. Не гоняй ребенка на край света лишний раз.

— Путешествия — полезны и познавательны, — я обнимаю Марту и непроизвольно виляю хвостом. Она — тоже, — Люблю тебя.

— А я тебя больше люблю.

— А я тебя люблю как небесный охотник любит золото.

— А я тебя люблю как пингвин любит пингвиниху.

— А я тебя люблю как Рэйвор — булочки с корицей.

Выразительное покашливание вернуло нас к делам насущным. Киндра уже залезла в мою дорожную сумку, сложившись в несколько слоев. Очень компактно, относительно прямоходящего создания, но сумка моя все равно битком набита, но нам не далеко до того места, где мы разойдемся. У нас срочные, но не очень важные дела на юге. Раньше ими занимался Авель, но теперь его безнадежные собеседники распределены между коллегами, которые остались в этом мире.

Вечером того же дня мне на наручный коммуникатор пришло сообщение от Марты: «Странные вещи номер 448, я сторговалась на две тысячи рабов за дирижабль с мотором». Довольно странный выбор, если знать все доступные варианты. «Не считается, это не парадокс, это причуды людей» — написал я ей в ответ.

Эти ребята просто помешались на полетах. Пусть такими и будут, нам же проще.

2. Необратимый естественный ход вещей

Ветер свистит у меня в ушах, когда я продираюсь через толщу горячего воздуха. Солнце беспощадно жарит мою шкуру.

Рядом со мной Джай — небесный охотник, завидный жених для любой высокомерной гарпии. Если бы у них были столь высокие отношения. Но их пары образуются на несколько недель пару раз в году — в период, когда низменные, но очень сильные чувства заставляют самцов мигрировать к берегам морей, туда, где их поджидают пестрые, яркие самки. И через несколько недель безудержных оргий терять к ним интерес и разлетаться кто куда.

Под нами — бескрайняя пустыня, средоточие запасов красного песка со всей планеты. Говорят, раньше здесь были оранжевые скалы и не было видно им конца. Но то солнце раскаляло их, то луна пронизывала их своим ледяным взглядом — контраст температур заставлял скалы трескаться со звуком, эхом проходившим между их уцелевшими собратьями. Вновь и вновь, пока самые мелкие булыжники — остатки былого величия — не обращались в мелкие песчинки.

В юго-западной части Красной Пустыни сохранилась горстка мифических скал. И вроде бы, ничто не мешает солнцу и луне повторить свою крошащую работу над ними, ветру — сточить исполинов под ноль. Но они стоят тысячелетиями, не спеша сливаться с песком.

Это Небесный Город. На вершинах скал, или столбов выветривания, как на огромных пьедесталах, расположилось поселение. Связанные канатными мостами, столбы разрознены, но едины, как члены одной семьи.

Жители города полагают, что их связь со Вселенной — глубже и роднее, чем у самого неистового проповедника. Долговечность скал, ставших им домом, они объясняют божественным участием.

Приятные ребята. Только чуть высокомерны. Они в стороне от всех мировых волнений, это и понятно. Кому нужно завоевывать горстку шапок, застрявших в редких, скудных облаках? Кто вообще туда полезет? И какое дело этим отшельником до внешней политики?

Вот нам дело есть. Мы хотим быть для всех друзьями, не важно, есть ли в этом смысл с точки зрения обмена ресурсами или заключения взаимовыгодных соглашений. Держа руку на пульсе абсолютно всех королевств, мы успешно поддерживаем доброжелательное отношение к себе уже много веков, независимо от настроений в мире.

Небесная жизнь зиждется на аскезах и духовных практиках.

Первое и понятно — не попируешь, когда даже для питья надо ловить облака, не расслабишься, когда до земли несколько километров.

Второе спорно. Они утверждают, что способны левитировать, владеют магией стихий, телекинезом. Телепекинесом, ха. Мы с Джаем как-то раз погуляли у подножия их скал. Нашли кости, на некоторых из них было свежее мясо, и было их не так уж мало. Я про упавших или выбросившихся из города. Видимо, религия не позволила им левитировать в такой неловкий момент. Или они все-таки заговариваются.

Однако, зря я о них так. Они правда приятные ребята. Просто абсолютно непонятные. И с нами сотрудничать не хотят. Наш с Джаем визит сюда сегодня — дань уважения, мы давно смирились, что дружбы, обмена, союза между нами не будет. Не очень-то и хотелось. Духовные ценности не практичны, нам нечем меняться. А вот небесным жителям очень не помешал бы аппарат, добывающий воду из воздуха.

Я заваливаюсь на бок и сворачиваю крылья, как гамаки. Ветер тащит меня в сторону. Плавно перехожу в воздушное подобие колеса и выравниваюсь. Проверяю сообщения на наручном коммуникаторе. Марта еще не ответила мне на пожелание доброго утра, что немного странно. Пишу ей, что уже почти добрался до Небесного Города и выключаю устройство.

Мы с Джаем от души перебесились, соревнуясь в скорости полетов. Когда мы были моложе, эти соревнования были куда интереснее, но мы давно в курсе, что в нашей паре нет более или менее сильного, быстрого и ловкого. Мы оба ничего. Разве что я красивее, у Джая никогда бы не отросла такая грива, как у меня.

Солнце, однако, нещадно жарит. Несмотря на принятые для сохранения здоровья меры, я чувствую, что пора бы снижаться, иначе мне грозит солнечный удар.

Если вы думаете, что парящие гарпии обмениваются подстрекательствами и свежими анекдотами, вы мало знаете о полетах. Даже если отбросить свистящий в ушах ветер, потоки воздуха уносят звуки далеко в никуда. Я жестами говорю Джаю закругляться. Он замечает не с первого раза — занят исполнением крутых виражей. Я вижу, что он не хочет спускаться. Последнее время он много времени тратит на полеты, будто заново узнал, что он умеет летать. Может, в силу возраста ощутил нехватку движения, может, отрабатывает новые техники — не знаю.

Джай в полтора раза ниже меня. При должном усердии, сложив мощные крылья, укутавшись в свободные одежды, он мог бы сойти за представителя людской расы, хотя с птичьими ногами тоже вышли бы трудности. Однако, кроме крыльев и когтистых лап, от человека его отличают только большие янтарные глаза навыкате. И большой нос. Кажется, что вся его голова — это нос, плавно переходящий в скромное продолжение. Впрочем, выглядит породисто и красиво. У людей такой нос тоже бывает, и даже побольше, хотя редко.

— Техонсор, Арлахазар Мэлвин Парсеваль, Джай сорок третий. В Небесный Город прибыли, — докладываю я в наручный коммуникатор, снижаясь.

— Больдо Хьюго Джабар, принято. Есть вопрос.

— Слушаю, — отвечаю я, поморщившись. Кто только пустил этого упыря принимающим? Это не его обязанность, да и туповат он — с техникой работать.

— Саймон говорит, у хищников глаза расположены фронтально, а у травоядных — по бокам. Твои глаза не спереди и не по бокам, а что-то между.

— Вопрос-то в чем?

— Что ты такое? Баран или псина?

— Спроси у Саймона, что значит твоя лишняя хромосома. Ах да, тебе же закрыта дорога в лаборатории, совсем забыл.

— Нет, ты мне ответь. Удобно ли иметь слепую зону прямо перед мордой?

Я завершаю вызов и дублирую сообщением информацию о нашем прибытии: Больдо вполне может «нечаянно» забыть, что я отчитался, а с меня потом спросят. Разберемся быстро, но мне лишних хлопот не нужно. На этом я выключаю коммуникатор и прячу его в карман брюк до окончания пребывания в Небесном Городе. Банальная предосторожность, чтобы никто лишний не увидел наши высокие технологии.

Отношения у нас с Больдо не очень сердечные. История нашего взаимного непонимания давняя, и затрагивает множество сторон жизни. Не вдаваясь в подробности, Больдо известен необоснованной жестокостью, постоянно кляузничает на нашу работу из-за подозрений в шпионаже, во времена моей юности начал открытый конфликт, решив, что роль козла отпущения мне подходит и схлопотав на грецкие орехи, потому что нет, не подходит. С некоторых пор, он еще засветился за приставаниями к Киндре, за что я бы ему голову открутил, но меня очень попросили этого не делать.

В общем, терпеть его трудно, но он начальник всей военной мощи Техонсора. Хорошо справляется со своими задачами, поэтому то, что он лезет не в свое дело и создает напрасные трудности, пока сходит ему с рук. Но он уже давно заслужил всеобщую неприязнь к себе — надежно и навсегда. И будь он поумнее, продолжал бы свои пакости чуть-чуть скромнее, чтобы нечаянно не получить ампулу яда в стакане воды от одного из тысячи недоброжелателей. Но что есть, то есть, а чего нет — то мозги Больдо.

Мы с Джаем садимся на самом крупном столбе выветривания — его вершина занята старым деревом, раскинувшим свою крону, кажется, на целый километр. Рано или поздно, его уютные корни разрушат основание. И если это не приведет к крушению всей главной горы, то уж точно сделает ее куда ниже. Немного ранее мы с учеными размышляли на тему, может ли падающее дерево «уронить» соседние скалы вместе с раскинувшимися на них поселениями — пришли к выводу, что нет. Древняя порода столько всего пережила, рухнувшее дерево явно не самое большое зло, которое видели эти монументы за свою долгую жизнь. Но и вроде не собирается оно пока падать, выглядит неплохо для своих лет. Стоит, дает городу тень и неизвестно где берет достаточно воды для поддержания своей жизни.

Нас встречают. Стайка одинаковых, белокожих, тонких женщин с прилизанными волосами выстраиваются в шеренгу перед нами. Я достаю из сумки тунику и вожусь с застежками, дающими возможность носить шедевр портняжного искусства с комфортом, если у тебя есть крылья. Спешу скорее облачиться, но из-за спешки сую крыло не в тот рукав, потом руку, потом снова крыло.

Я бы предпочел одеться до того, как нас увидят, но в полете было немного не с руки. А теперь девушки смотрят, я смущаюсь и путаюсь. Они готовы все глаза выглядеть. Я невзначай занимаю более выгодную позицию, чтобы солнце усилило тени на моем животе и сделали пресс более рельефным. Любуйтесь, вы такого в своем городе дистрофиков не найдете. А вот спину вам лучше не видеть, а то задумаетесь, что за отростки растут у меня из головы — придется память стирать.

— Аааарл, — с раздражением протягивает Джай, ожидающий, когда же я закончу выпендриваться своим прессом.

В Небесном Городе он сверкает голым торсом по убеждению. Как и везде, где температура выше ноля. То ли потому, что любит впечатлять тугими мышцами, то ли потому, что не любит одеваться — у него всего один подвижный палец на каждое крыло.

Я неохотно завершаю ритуал сокрытия таинства мужественной фигуры, и нас уводят в… древесный дворец? Королевское дерево? Замок Ствола и Листьев? Величественное недолесье?

Назовем это королевской обителью.

Сперва мы проходим помещения, расположенные среди могучих корней дерева, где-то между камнями и старым растением. Ничто не вырезано и не вытеснено, здесь лишь гармоничное сосуществование дерева и людей. Довольно тесные комнаты и коридоры неправильной формы, освещенные струящимися между камней лучами солнца. Правда, местами надо идти на четвереньках, но это ничего, мы не гордые.

Минуя их, мы поднимаемся выше корней и преодолеваем по спирали огибающий ствол коридор, сделанный из нескольких огромных веток того же дерева. Их опустошили внутри и придали им нужную форму без помощи привычных плотникам инструментов. Небесные жители так же невероятно гнут дерево, не ломая, как великаны выпрямляют бивни мамонтов.

Мы поднимаемся на каменистую поверхность столба выветривания. Здесь просторно, прохладно под сенью листвы, пол собран из кучи мелких камушков. Говорят, эту гальку по всему миру собирают, выискивая наиболее заряженную божественной энергией, безмятежностью реки, силой океана. В общем, где-то здесь прячутся блаженные путешественники и они не поленились собрать из гальки роскошную мозаику, изображающую огромный, испещренный узорами лотос.

Может, и правда есть в них какая-то энергия — я испытываю нечто вроде экстаза, шагая по такому полу. Вероятно, эффект сродни акупунктуре и массажу стоп. Или высоковибрационная энергия, не исключено.

Я слышу горловое пение сверху, ищу его источник: там можно разглядеть десятки небесных жителей, стоящих на ветвях. Они распахнули руки, подставили лица свету. Ветер треплет их одеяния, их позиция кажется шаткой. Я вопросительно смотрю на стайку одинаковых девушек: это их занятие по магии левитации, или это телохранители королевы — притворяются птицами, чтобы нас не смущать? Но никто не обращает внимание на мой недоумевающий вид, похоже, для них нет ничего особенного в том, что меня удивило.

Я шевелю нейритами под одеждой, пытаясь уловить, что они там делают. Возможно, мне удастся зацепиться за эмоцию — страха, ярости или еще чего-то, что будет мне подсказкой. Конечно, я слишком далеко от них, но если бы и были признаки надвигающихся действий сверху, я бы ощутил отголоски.

Однако, ничего такого нет. Я улавливаю безмятежность и… удовольствие? В любом случае, не очень заряженное место, вряд ли там происходит что-то интересное.

«Странные вещи номер 448, надо написать Марте, когда смогу достать коммуникатор», — подумал я.

В естественной нише ствола дерева расположился трон. Он сделан из веток того же дерева, но как искусно им придали форму! Спирали и витиеватые узоры, плетения, неведомые символы не вырезаны, а выгнуты из древесины, и нигде не видно следов трещин или разломов, и уж тем более никаких спилов и резьбы. Все естественно, как будто само так выросло.