Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77-81

Хайдеггер показывает, что Учитель, несмотря на всю привычность, видит в этом нечто неясное — критический пункт. Он приближается к нему. Он спрашивает: должно ли присутствование, которое удерживает наше пред-ставление в отношении к присутствующему, необходимо иметь характер основания? Как обстоит дело с самим присутствованием, что оно может удерживать? Необходимо ли это удерживание как опора-основание? В старых определениях присутствующего как φύσις и λόγος он не находит этого. Страж напоминает, что он не может отрицать: присутствующее как таковое и наши отношения к нему удерживаются присутствованием. Учитель спрашивает, в каком смысле. Страж: вероятно, в том смысле, что наше пред-ставление и из-готовление отослано (angewiesen), лучше: в-основано (eingewiesen) в отношение к присутствованию. Учитель: в-основано откуда? Страж: откуда же иначе, как от самого присутствования. Тогда оно есть удерживающее (Haltende) в смысле в-основывающего (Einweisende). В-основывать оно может только если оно уже при-основало (gewiesen) пред-ставление и из-готовление к себе, отозвало (eingeholt) их к себе, и притом изначально. Это означает: нет сначала человеческого пред-ставления, которое потом при случае было бы отозвано в отношение к присутствованию. Напротив, это отозвание (Ein-holen) есть существенное в начинании (Anfangen), т.е. брать на себя (an sich nehmen) в способе удерживания как хранения и оберегания и тем самым содержания (Enthalten). Они говорили об этом при прояснении того, что он назвал пребыванием (Aufenthalt). Отсюда они могут обдумать, как присутствование удерживает. Учитель: пребывание значит: пребывать в содержании, как которое присутствование присутствует (anwest) нашему пред- и из-готовлению — начинает (anfängt) их в их существо. Страж: пребывание значит одновременно: содержание, которое определяет пред-ставление как пребывание. Учитель спрашивает, что здесь значит «определять». Страж: вопрос правомерен, но поспешен. Он найдёт ответ скорее, если они сначала останутся при том, что получилось.

Двойственный характер пребывания

Речь идёт о двойственном характере того, что они называют теперь пребыванием. Учитель признаёт, что нелегко найти себя в двойственном намеке (Winken) слов «содержание» и «пребывание», т.е. в их принадлежности друг другу. Многое остаётся тёмным. Страж говорит, что не меньше — и это могло бы говорить за то, что они попадают в тёмное, принадлежащее той области, из которой им нужно мыслить пребывание. А из этого — всё, что привело к этому размышлению: отношение между наукой и техникой. Учитель напоминает, что в более раннем разговоре они нашли, что вопрос об отношении естествознания и техники требует далеко простирающегося развёртывания и схватывания, выводящего из горизонта привычных обсуждений. Страж добавляет: при которых бездумно уступают первенство науки. Учитель: потому что сопротивляются тому, чтобы размышлять о происхождении (Herkunft) существа техники.

Erschütterung (потрясение) и природное мировоззрение

Учитель подозревает, что размышление о сущностном происхождении науки и техники открывает виды, через которые показывается нечто, потрясающее притязание науки и техники на истину. Страж: но это потрясение (Erschütterung) само по себе ничего не приносит, если не колеблется вскоре в более старой основательной успокоенности (Beruhigung). Учитель спрашивает, откуда прийти этой успокоенности и куда может вести потрясение. Страж: в обоих вопросах он подозревает то же самое. Учитель говорит, что Страж говорит тёмно. Страж отвечает: и да, и нет. Нет — поскольку они могут обдумать, что потрясение научной картины мира могло бы вернуть до-научное (vorwissenschaftliche). Учитель: и тем самым спасти его. Страж: этим было бы мало достигнуто. Ибо естественная картина мира (как её ещё недавно называли, не будучи в ясности о природе) стала добычей технико-научной, вероятно, потому, что она не имела в собственности своего собственного происхождения. Учитель: значит, она его не знала. Страж: возможно, даже не могла знать, не смела знать. Здесь его речь тёмная. Учитель спрашивает, почему. Страж: если бы он это знал, речь не была бы больше тёмной. Учитель: но Страж подозревает нечто о происхождении естественной картины мира — что присвоение её происхождения осталось, потому что происхождение само себя утаивало (verborgen hielt).

Учитель предпочитает говорить не о «картине мира», а об основательном (gediegenen) отношении вещей к нам. Происхождение этого отношения должно быть сокрыто, а с ним и вещный характер вещей. Учитель: так случилось, что вещи могли присутствовать, не будучи особо обдумываемыми как вещи? Страж: это он и имеет в виду, но также подозревает, что, поскольку вещность оставалась сокрытой, сами вещи стали подвержены изменению в предметы (Gegenstände), которые превратились в запасы (Bestände). Что же при этом изменении изменилось? Не вещи. Страж: их вещный характер; он, вместо того чтобы самому выступить к виду и в присвоение, уступил поле предметному характеру присутствующего.

Вопрос о происхождении предметного характера и Herkunft

Учитель спрашивает, откуда приходит предметный характер. Страж: опять вопрос о происхождении. Учитель: вопрос, о котором они не знают, откуда он приходит. Страж: и не могут знать, пока не скажут, что здесь значит «происхождение» (Herkunft). Неясность об этом уже достаточно мешала, когда они обдумывали происхождение науки и техники из представления и изготовления. Теперь нужно размышлять о происхождении представления и изготовления. Учитель признаёт, что они именно это упустили. Страж: и если они даже смогут наверстать, этого недостаточно для прояснения того, что Учитель подозревал относительно потрясения притязания науки и техники на истину, — что оно открывает виды, но не может сказать куда. Страж: возможно, в происхождение предметного характера присутствующего и его возникновение (Aufkommen). Тогда открылся бы взгляд в сокрытость вещного характера вещей, что такое сокрытие было в игре и ещё в игре, иначе обозначение башенного башни не было бы таким трудным и окольным. Башня ведь есть вещь. Страж соглашается, но не находит ничего трудного и окольного на их пути мышления; он разделяет мнение того, «кто много больше» их вместе, сказавшего, что мышление есть праздник.

Учитель замечает, что к празднику принадлежат гости, и видит приближающегося гостя. Почти слишком рано, ибо они ещё недалеко продвинулись в попытке усмотреть башню как вещь. Страж спрашивает, куда же они хотят прийти. Учитель: не к лучшему понятию о башне, а на башню, в его комнату, перед образ, который больше не предмет для него с тех пор, как его чудесное поразило. Страж называет это странным. Они удалялись от него и от самой башни, зато приближались к гостю, который, возможно, принесёт праздничное. Учитель: если бы это был достаточно отчётливый путь мышления — каким он для него ещё не является. Его слишком теснят вопросы. Страж говорит, что они ближе к простому, чем Учитель думает, потому что они повсюду спрашивают о том же самом — о происхождении. Учитель: вопрос «откуда» настолько привычен, что кажется врождённым. Страж: значит, принадлежащим к природе человека? Учитель: да, но ссылка на природу человека ничего не даёт. Страж: разве что то, что сама природа означает не что иное, как происхождение. Учитель: тогда они были бы отосланы к вопросу о происхождении происхождения, в известный бесконечный процесс. Страж: да, если они упустят предварительно прояснить, что значит происхождение. Учитель мог бы внести кое-что: достаточно было бы продумать то, что получилось в ходе греческого мышления, назвать ἀρχή и αἰτία. Страж: и они были бы сразу в целой области того, что они обычно обозначают как основание. Учитель: если попытаться исследовать его существо, то ищут основание основания и попадают в пустоту. Страж: если называть так всегда одинаковое, которое там предлагается, если они в правильный момент допустят подозрение, что то, что они называют основанием, не покрывается с тем, что называется происхождением. Учитель: всякий вид основания даёт происхождение, но не всякое происхождение имеет вид основания. Тогда должно быть происхождение там, где нет оснований, даже бездн (Abgründe), которые действуют лишь внутри оглядки на основания. Учитель: значит, они должны мыслить происхождение, которое остаётся одинаково без-основным и без-донным, — что есть большое притязание (arge Zumutung) к привычному и издавна господствующему представлению. Страж: в притязание они не могут принудить, а только освободить к нему. Учитель: чтобы они дали ему прийти к себе.

Прибывает гость. Страж предлагает отложить разговор о происхождении для другого случая, но гость любит слушать. Учитель сомневается, подходит ли такой общий вопрос. Страж предлагает оставить вопрос лежать на пути. Гость сам заговорит о том, что его касается. Но он уже здесь; Страж знакомит их. Гость рад встретиться в разговоре, он уже кое-что слышал из разговора. Учитель было хотел прервать разговор ради гостя, но гость говорит, что он просчитался. Вопрос о происхождении происхождения остаётся открытым.

Третий разговор: «Вечерний разговор в лагере для военнопленных в России между Младшим и Старшим»

Хайдеггер переносит действие в лагерь. Младший рассказывает, что сегодня утром на марше к месту работы его внезапно охватило нечто целительное (Heilsames) из шума далёкого леса. Весь день он размышлял, в чём может состоять это целительное. Старший предполагает: возможно, это неисчерпаемость укрывающей себя шири (Weite), которая пребывает (weilt) в этих русских лесах вокруг них. Младший уточняет: он имеет в виду, что кроткое (Geruhsame), действующее в шири, приносит им нечто освобождающее. Старший: не только кроткое, но и то, что такая ширь выводит их вдаль. Младший замечает, что кроткое лесов колеблется в сокровенную даль, но одновременно возвращается к ним, не заканчиваясь у них. Старший: почти так, как будто из открытой и всё же укрытой шири никогда не может вломиться нечто, что легло бы поперёк их существа и преградило бы его ход. Ширь несёт их к беспредметному (Gegenstandlosen) и в то же время сохраняет от растворения в нём; она раз-существляет (entbirgt) их существо в открытое и собирает его в простое, как если бы её пребывание было чистым прибытием, которому они дают вход (Einlaß).

Старший: такая ширь одаряет их свободой, освобождает (befreit), пока они здесь, между стенами барака и колючей проволокой, непрестанно натыкаются на предметное и ранятся об него. Младший сначала думал, что целительное исходит лишь из чувства контраста с безысходной теснотой лагеря, как мимолётная видимость благословения, допустимая для самообмана. Но эта ширь пребывает с утра так разрешающе, так указывающе, так собирающе вокруг него, что он больше не может принимать её целительность за простой обман. Старший: целительная ширь — не ширь леса; собственная ширь леса впущена в целительное. Младший соглашается, но не может иначе выразить пережитое, как в отношении к тому, что лес побудил (veranlaßte).

Опустошение (Verwüstung) и злое

Хайдеггер через разговор переходит к теме опустошения. Старший замечает, что они уже на марше в плен решили долго не говорить об опустошении (Verwüstung) родины. Если это становится неизбежным, то должно происходить собранно, по высшим меркам и без ложной страсти. Ибо опустошение не только со вчерашнего дня; оно не исчерпывается в зримом и осязаемом; его нельзя вычислить перечислением разрушений и уничтожения человеческих жизней. Старший: поскольку опустошение более глубокого и дальше идущего существа, их размышление снова и снова будет к нему возвращаться. При этом они, вероятно, всё яснее узнают, что опустошение земли и уничтожение человеческого существа есть само злое (das Böse). Младший уточняет: под злым они имеют в виду не морально плохое, а злобное (das Bösartige). Старший сомневается: можно ли говорить, что злое есть злобное? Скорее злобное есть по виду (Art) злого. Младший: пока под именем «злое» имеют в виду только морально предосудительное, предложение «злое есть злобное» имеет смысл, если мыслить злобное не из морального. Старший спрашивает, откуда же иначе. Младший: оттуда, куда отсылает слово «злобное»: злобное есть мятежное (Aufrührerische), которое покоится в яростном (Grimmigen), так что это яростное скрывает свою ярость, но постоянно угрожает. Существо злого есть тайная ярость (Ingrimm) мятежа, который никогда полностью не разражается, а когда разражается, ещё притворяется и в своей скрытой угрозе часто выглядит так, будто его нет. Старший: тогда мог бы быть глубокий смысл в том, чтобы сказать: злое есть злобное. Младший: яростное, существуя в злом, отпускает мятеж и сумятицу (Wirrnis). Старший: если злое покоится в злобном, которое внутри себя ярится (ergrimmt) о своей собственной ярости и оттого постоянно яростнее, тогда злобное было бы чем-то волевым (Willensmäßiges). Младший высказывает догадку: возможно, сама воля есть злое. Старший боится даже подозревать нечто столь дерзкое. Младший говорит, что это не его мысль, но она его не отпускает с тех пор, как он услышал её где-то как предположение.

Опустошение и мораль, Ницше

Хайдеггер показывает, что, по мнению Старшего, указание на злое помогло яснее видеть в опустошении, прежде всего как мы не должны с ним встречаться. Младший: опустошение, которое они мыслят, не есть злое в смысле моральной порочности его мнимых виновников; само злое как злобное опустошает. Поэтому моральное негодование, даже если оно сделает своим рупором мировую общественность, ничего не может против опустошения. Старший: потому что моральное превосходство никогда не может схватить злое, не то чтобы устранить или смягчить. Младший: даже сама мораль и все попытки через неё дать народам мировой порядок в перспективе и мировую безопасность в достоверности могли бы быть порождением злобного — точно так же как пресловутая мировая общественность остаётся, вероятно, образованием и продуктом процесса, который они называют опустошением. Старший напоминает о Ницше: Ницше истолковывал мораль (платонически-христианское учение о нравах и его секуляризованные формы) как явления воли к власти и поместил своё мышление «по ту сторону добра и зла». Но, по мнению Младшего, Ницше не познал, что это «по ту сторону» как царство чистой, пришедшей к себе воли к власти должно остаться лишь противо-миром (Gegenwelt) к платонически мыслимому миру. Поэтому его учение о «дисциплине и селекции» есть лишь крайнее утверждение морали. Если же сама воля есть злое, то менее всего царство чистой воли к власти есть «по ту сторону добра и зла», если вообще может быть по ту сторону злого.

Пустыня (Wüste) и оставленность бытием

Младший и Старший соглашаются, что опустошение есть далеко упреждающее событие, через которое все возможности, чтобы в области его господства взошло и расцвело нечто сущностное, подавляются в корне. Это подавляющее прячется за соблазнительным (Verfängliche), выступающим в облике якобы высших человеческих идеалов: прогресс, нестесняемое повышение достижений, равномерная возможность работы для всех, всеобщее благосостояние. Собственно опустошающее, злобное состоит в том, что эти цели одерживают различные человеческие типы (Menschentümer) так, что они обращают всё на осуществление этих целей, тем самым безоговорочно осуществляют опустошение и закрепляют его в его собственных следствиях. Это опустошение не есть следствие мировых войн; скорее, мировые войны сами суть следствие опустошения, которое уже столетия подтачивает землю. Поэтому отдельные люди и банды людей, которые должны разжигать и поддерживать следствия опустошения, могут быть лишь подчинённого ранга; они — свирепствующие функционеры своей собственной посредственности.

Хайдеггер вводит понятие пустыни (Wüste). Младший: пустыня есть пустошь (Öde), оставленная ширь (verlassene Weite) оставленности (Verlassenheit) от всякой жизни. Оставленность столь глубока, что пустошь не допускает ничего, что само собой восходит, в своём восхождении развёртывается и в развёртывании призывает другое к со-восхождению. Опустошение (Verödung) простирается так далеко, что уже не допускает даже никакого за-хождения (Untergehen). Пустыня есть собственно опустошающее (Verwüstende). Опустошение состоит в том, что всё (мир, человек, земля) попадает в оставленность от всякой жизни. Слово «жизнь» они мыслят так широко, что его смысловой круг покрывается со словом «бытие» (Sein). Если опустошение состоит в оставленности бытием (Seinsverlassenheit), то оно, казалось бы, не допускает уже никакого сущего, так что вообще не хватает того, что могло бы быть им затронуто. Младший, однако, утверждает: мир, человек и земля могут быть, и, попав в опустошение, оставаться оставленными бытием. Бытие эпохи опустошения состояло бы тогда именно в оставленности бытием. Это трудно мыслить. Может быть, бытие всего сущего в самом внутреннем остаётся двусмысленным (zweideutig). Возможно, нигилизм (Nihilismus) может быть исторически действительным только если случается нечто вроде оставленности сущего бытием, которая, однако, всё же ещё даёт сущему быть. Ницше видел явления нигилизма, но не понял его существа, потому что его собственное мышление остаётся пленником нигилизма. Младший утверждает: злобное опустошения, вероятно, остаётся основной чертой самого бытия. Старший находит это требование (Zumutung) к человеческому мышлению.

Чистое ожидание (Warten) как приход-давание (Kommenlassen)

Хайдеггер затем возвращается к целительному. Младший говорит, что только сегодня утром он может сказать, что ожидание (Warten) есть приход-давание (Kommenlassen). Старший спрашивает: чего? Младший: что же иное мы даём прийти в чистом ожидании, как не сам приход (Kommen)? Не приходящее (Kommendes), о приходе которого мы хотя и думаем, но только попутно. То, о чём мы думаем в приход-давании, есть приход. Думать о приходе — это загадочное вспоминание (Andenken). Старший: если приход-давание отличает ожидание, то ожидание есть обращённое в будущее и потому обращённое вспоминание (предполагая, что во вспоминании мы прежде всего имеем в виду отношение к прошлому). Младший: возможно, это мнение произвольно; нужно ещё обдумать, обращено ли чистое ожидание в будущее; вероятно, это относится только к ожиданию-предвосхищению (Erwarten); загадочность ожидания как вспоминания состоит в том, что оно не направлено ни на будущее, ни на прошлое, но очевидным образом и не на уже присутствующее. Старший: почти хочется подозревать, что ожидание простирается в ещё сокровенное измерение времени. Младший: и при этом как приход-давание прихода оно ожидает в смысле хранения (Hüten). Старший: но хранить мы можем только то, что уже вверено нам как присутствующее. Младший: но оно может быть вверено и всё же оставаться удержанным (aufbehalten). Старший спрашивает, откуда Младший с такой ясностью может знать это лишь с сегодняшнего утра. Младший: потому что в опыте прихода и того, что он есть то, чего они ждут, и что в таком ожидании их существо становится свободным, целительное приблизилось.

Целительное и рана запрета мышления

Младший теперь может назвать и рану, которая начинает исцеляться: все годы военной службы, даже прежде в университете, ему было, словно его существо замуровано и изгнано из свободной шири мышления. Старший: многие должны были обходиться без пребывания в мире духа. Младший: он имеет в виду не отказ от общения с духовными вещами, а изъятие (Entzug) присутствия (Dasein), которое покоится на основе мышления. Жгучая боль в том, что они не смели быть для бесполезного (Unnütze). Старший: им было отказано быть молодыми. Младший: опустошение было уже у дела, прежде чем началось разрушение. И всё же во многих была подлинная молодость, которая в любое время могла бы мыслить дальше старших, если бы ей позволили просто быть молодостью. Это значит: если бы им было позволено чисто ждать. Говорят, молодость нетерпелива; но юношеская нетерпеливость в приходящее проистекает только из ещё невоспитанного ожидания и есть его первое расцветание; старшие должны защищать это ожидающее молодости, воспитывать и направлять, вместо того чтобы подавлять и превращать в пустое ожидание-предвосхищение (Erwarten). Жажда пустого предвосхищения и жадность хватания цепляются лишь за мнимо полезное; они делают слепым глаз существа для бесполезного. А бесполезное всегда есть самое необходимое (das Nötigste) из всего. Только тот, кто научился знать необходимость бесполезного, может хотя бы приблизительно измерить боль, проистекающую от того, что человеку запрещено мышление. Мышление есть бесполезное, и тем не менее высшая достоинство в существе человека. Мудрость Запада издавна мыслила человека как мыслящее существо. Младший высказывает догадку: возможно, существо мышления состоит в чистом ожидании и способности ждать. Ожидание-предвосхищение (Erwarten) в основе не может ждать (warten). Ожидающие (Wartende) они, когда дают вещам возвратиться к ним самим (in sich selbst zurückkehren lassen). Из такого возвращения вещи приносят им свою собственную присутственность (Gegenwart) и тем самым заранее наполняют пустоту, которая, кажется, зияет вокруг них, когда они ждут чистого прихода, а не только каждый раз ожидают нечто приходящее.

Wartende (ожидающие) и народ

Младший завершает стихами: «Только в ожидании / мы становимся собой в собственности, / каждой вещи даруем / возвращение в покояние. / Подобно звуку / старых мастерских смычков, / что, неуслышанный, угасал / в инструментах в сокровенных сундуках». Старший замечает, что мышление Младшего есть, возможно, сокровенное поэтизирование (Dichten). Младший возражает: стихи и рифмы не свидетельствуют о поэтическом, и даже подлинные поэты могут стать жертвой своих стихов и рифм. Старший приводит слова Якоба Буркхардта: «Есть вещи очень именитых поэтов, которые внутренне совершенно ничтожны и пусты и только на костылях рифм далее прогуливаются». Поэтизирующее в мышлении Младшего, вероятно, в том, что это мышление есть ожидание. Младший: возможно, поэтизирующие и мыслящие (die Dichtenden und die Denkenden) народа суть не что иное, как самым благородным способом ожидающие, через чью присутственность (Gegenwart) слово приходит в ответ (Antwort) человеческого существа и тем самым приносится в язык. Тогда народ поэтов и мыслителей был бы в единственном смысле ожидающим народом. Народ, который должен ждать прибытия этого своего существа, чтобы стать более ожидающим для прихода, в котором опустошение уже переступлено (übergegangen) как нечто прошедшее. Этот ожидающий народ был бы, поскольку ему ещё недостаёт его существа, в опасности как никакой другой — не извне, а от того, что он сам тиранизирует себя собственным незнающим нетерпением и побуждает к постоянным перехлёстам. Этот народ не мог бы (если бы знал своё существо) настаивать на своём ожидающем существе как на особом призвании; он не имел бы времени сравнивать себя с другими. Он был бы непригоден (unbrauchbar) для других, ибо то, чего он ждёт, не даёт ничего осязаемого для прогресса и успеха. И этот непригодный народ был бы древнейшим народом, потому что никто о нём не заботится и никто не употребляет его странное дело (Tun), которое есть пускание (Lassen), и так его не расходует. Его слава (если бы он ею интересовалась) состояла бы в том, чтобы расточать своё существо на бесполезное. Ибо что бесполезнее, чем ожидание, которое ждёт прихода? Что же необходимое, чем хватание данного, преобразование наличного и продвижение прежнего?

Немецкое и национальное, субъективность

Младший заключает: целительное состоит не в личном освобождении от внутренней нужды, а в том, что оно поместило их в знание, что они, как ожидающие, должны начать входить во всё ещё удержанное существо их поражённого народа. Он говорит: «ожидая, мы только становимся немцами». Немцами они не станут, пока будут через расчленение своей мнимой «природы» разыскивать «немецкое». Идея нации есть то представление, в горизонте которого народ представляет себя на себя самого как данную откуда-то предрасположенность (Anlage) и делает себя субъектом, которому всё предстаёт лишь в свете его субъективности. Национальность есть не что иное, как чистая субъективность народа, апеллирующего к своей «природе». Субъективность имеет своё существо в том, что человек (индивид, группы, человеческие типы) восстаёт (aufsteht), чтобы поставить себя на себя и утверждать себя как основание и меру действительного. С этим восстанием (Aufstand) в субъективность возникает восстание в работу (Arbeit) как ту форму достижения (Leistung), через которую повсеместно подготовляется опустошение земли. Национальное и интернациональное суть одно и то же (das Selbe). Оба одинаково мало знают, чьё дело они непрестанно ведут — дело опустошения, т.е. работы ради увеличенной возможности работы. Поэтому они не могут стать немцами, т.е. поэтизирующими и мыслящими, т.е. ожидающими, пока гоняются за немецким в смысле национального.