Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77-81

Путь Хайдеггера

Том 19. Путеводитель по GA 77-81

Валерий Антонов

© Валерий Антонов, 2026

ISBN 978-5-0070-2279-8 (т. 19)

ISBN 978-5-0070-1899-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение: Путь мышления на исходе метафизики

(Опыт введения в поздние хайдеггеровские тексты GA 77—81)

1. Зачем сегодня читать эти «разговоры» и «лекции»?

Философское наследие Мартина Хайдеггера долгое время ассоциировалось прежде всего с одним произведением — «Бытие и время» (1927). Однако послевоенное творчество Хайдеггера, представленное в 77—81 томах его Полного собрания сочинений, не менее, а в некоторых отношениях и более радикально. Именно здесь окончательно оформляется тот язык мышления, который сам Хайдеггер называл «другим началом» (der andere Anfang) — в отличие от «первого начала» греческой метафизики.

В предлагаемом читателю корпусе текстов перед нами — не «философская система» и не последовательное учение. Это — полевые разговоры, лекции, намёки, стихотворения в прозе, даже личные письма. Форма здесь не случайна: Хайдеггер сознательно избегает «высказывающих предложений» (Aussagesätze) классической философии, ибо они, как он полагает, неизбежно превращают бытие в предмет. Вместо этого он практикует сказывание (Sage), указание, намёк (Wink).

Таким образом, данное Введение должно помочь читателю, впервые сталкивающемуся с этими текстами, не заблудиться на их «лесных тропах» (Holzwege). Наша задача — не упростить Хайдеггера, а дать карту основных понятий и проблем, которые движут его мыслью в GA 77—81.

2. Общий замысел: от «Бытия и времени» к «событию» (Ereignis)

Прежде чем перейти к конкретным томам, необходимо напомнить, какой поворот совершает Хайдеггер после «Бытия и времени». В главном произведении 1927 года он исходил из аналитики человеческого присутствия (Dasein) как того сущего, которое понимает бытие. Однако в 1930-е годы Хайдеггер приходит к выводу, что сама постановка вопроса через Dasein ещё слишком антропоцентрична. Решающий шаг — переход от вопроса «о смысле бытия» к вопросу об истине бытия как событию (Ereignis).

Именно этот переход и документируют тома 77—81. Читатель не найдёт здесь «систематического изложения», но обнаружит множество попыток заново назвать то, что ускользает от любой дефиниции:

· Бытие не есть сущее, но оно и не «ничто»;

· Бытие не есть причина мира, но оно «дарит себя» в несокрытости;

· Бытие не есть абсолютный дух, но оно «событийствует» как язык, вещь, мир.

Поэтому все три вымышленных разговора (Feldweg-Gespräche) в GA 77 суть не дидактические диалоги, а попытки испытать мышление в ситуации, когда собеседники (Исследователь, Учёный, Мудрый; Учитель и Башенный страж; Младший и Старший) сталкиваются с границами своих дисциплин.

3. Структура путеводителя по GA 77—81: три разговора и две лекции

3.1. GA 77: «Беседы на проселочной дороге» — место, где рождается другое мышление

Заглавие «Feldweg-Gespräche» содержит сразу два указания. «Полевая дорога» (Feldweg) — это не магистраль науки, а тихая, неприметная тропа, где можно остановиться и дать вещам заговорить самим. Три разговора представляют три разные ситуации, но все они вращаются вокруг одного: что значит мыслить, когда от нас уже не требуют научных результатов или технических решений?

Первый разговор (Исследователь, Учёный, Мудрый) — самый объёмный. Он начинается со спора о случайности встречи, но быстро переходит к вопросу о существе познания. Исследователь-физик отстаивает приоритет эксперимента и точности. Учёный-гуманитарий напоминает о Канте и различении созерцания и мышления. А Мудрый, который поначалу кажется отстранённым, вводит главную провокацию: «Физика есть прикладная техника». Но затем это утверждение переворачивается: не техника прикладная физика, а сама теоретическая физика оказывается техникой — не в смысле машин, а в смысле греческого τέχνη как способа раскрытия потаённого (Entbergen).

Кульминация первого разговора — вопрос о не-волении (Nicht-Wollen). На прямой вопрос, чего же он хочет, Мудрый отвечает: «Я хочу не-воления». Это не отказ от деятельности, но указание на освобождённость (Gelassenheit) как сущность мышления. Разговор завершается стихами о близости и дали, о ночи и звёздах — и неожиданным греческим словом Ἀγχιβασίη («в-близость-идти»).

Второй разговор (Учитель и Башенный страж) более лаконичен. Здесь Хайдеггер противопоставляет чудесное (Wundersame), которое раздражает исследовательскую волю, и странное (Seltsame), которое манит обратно в себя. Страж учит «подозрению» (Vermuten) — не сомнению, а долготерпеливому чутью, которое не ищет оснований, а ожидает прибытия. Образ в башенной комнате, подаренный гостем, не поддаётся метафизическому объяснению. Важнейший мотив — башня, которая вздымается к небу и впущена в землю. Это не «картина мира», а до-научный опыт вещи, собирающей вокруг себя небо и землю, божественных и смертных.

Третий разговор (Младший и Старший в лагере для военнопленных в России) — самый пронзительный по историческому контексту. Действие происходит в 1945 году, в день капитуляции Германии. Младший переживает «целительное» (Heilsame) из шума далёкого леса. Разговор переходит к опустошению (Verwüstung) — не только физическому разрушению, но оставленности бытием (Seinsverlassenheit). Младший высказывает догадку, что сама воля есть злое (das Böse). Противопоставляется пустое ожидание-предвосхищение (Erwarten) и чистое ожидание (Warten) как приход-давание (Kommenlassen).

Завершается разговор притчей двух китайских мыслителей о необходимости бесполезного (Unnütze). Дата — 8 мая 1945 года — звучит как приговор: мир празднует победу, не зная, что он уже столетиями есть побеждённый своего собственного восстания.

Таким образом, GA 77 — это не «литературная форма» философии, а сама её суть: мышление, которое разыгрывает свою истину в диалоге, а не излагает её в монологе.

3.2. GA 78: Изречение Анаксимандра — археология начала

В отличие от разговоров, GA 78 представляет собой классическое (по форме) истолкование одного фрагмента досократика. Но это истолкование радикально: Хайдеггер показывает, что все привычные переводы (Ницше, Дильса) исходят из платонизма, то есть проецируют на раннюю мысль позднейшие различении бытия и становления, вины и наказания.

Ключевые шаги хайдеггеровского истолкования:

· τὰ ὄντα — не «вещи» и не «сущие», а присутствующее (das Anwesende), собранное в единство бытия.

· γένεσις и φθορά — не возникновение и уничтожение, а «вы-ставание» и «уход», причём уход тоже возникает.

· τὸ χρεών — не «необходимость», а обычай (Brauch): то, что требует (braucht) присутствие к себе и отпускает его в дление.

· δίκη — не «справедливость», а сустав (Fug); τίσις — не «пеня», а попечение; ἀδικία — не «несправедливость», а не-сустав (Unfug), но — и это важно — не-сустав коренится в самом существе присутствия, ибо присутствие как переход всегда грозит застыть или распасться.

· χρόνος — не хронологическое время, а временение (Erweilnis), которое отводит каждому сущему его дление через указывающее введение (τάξις).

Итог: Анаксимандр мыслит бытие как сочленённое присутствие, включающее в себя и сустав, и не-сустав, и попечение, и временение. Это изречение — не заготовка для натурфилософии, а «при-слов» для будущего мышления.

Особое место в GA 78 занимает разбор ἄπειρον («беспредельное»). Хайдеггер показывает, что речь идёт не о количественной бесконечности, а об отсутствии застывшей ограды (πέρας как Mark). Бытие уклоняется от любой окончательной фиксации — это его положительная черта.

3.3. GA 79: Бременские и Фрайбургские лекции — техника, вещь, поворот

Это, пожалуй, самый систематический том в данной подборке. Бременские лекции 1949 года («Вглядывание в то, что есть») — первое публичное выступление Хайдеггера после войны. Они состоят из четырёх частей:

1. «Вещь» — анализ кувшина как примера вещи. Не стенки и дно вмещают, а пустота. Пустота кувшина собирает четверицу: землю (источник, лозу), небо (солнце, дождь), божественных (возлияние), смертных (питьё). Вещь вещит мир.

2. «По-став» (Ge-Stell) — существо современной техники. Не машины, а способ, которым всё сущее ставится на заказываемость (Bestellbarkeit). Природа становится запасом (Bestand), человек — штукой запаса (Bestandstück). Рейн, встроенный в электростанцию, перестаёт быть рекой Гёльдерлина.

3. «Опасность» — по-став как опасность (Gefahr), но опасность не в угрозе взрыва, а в том, что она скрывает себя как опасность. Самое опасное — безбедность (Notlosigkeit), когда мы больше не чувствуем нужды в существенном.

4. «Поворот» (Kehre) — там, где опасность есть как опасность, уже есть спасительное. Стих Гёльдерлина: «Wo aber Gefahr ist, wächst das Rettende auch». Не рядом, а в самой опасности скрыт поворот. Излечение (Verwindung) техники не есть её преодоление, а исцеление через мышление.

Фрайбургские лекции 1957 года («Основоположения мышления») возвращают нас к традиционным законам мышления (тождество, противоречие, исключённое третье), но чтобы показать их недостаточность. Ключевой момент — разбор предложения тождества (A = A) и его парадоксов. Хайдеггер обращается к Пармениду: «τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι» (ибо одно и то же есть усмотрение и бытие). Это не отождествление мышления и бытия в нововременном смысле, а указание на их принадлежность-друг-другу (Zusammengehören) из события (Ereignis).

3.4. GA 80—81: Лекции 1915—1932 и «Мысленное» 1910—1975

GA 80 содержит ранние лекции (о психологии, о Дильтее, о сущности истины, о притче о пещере, о времени у Августина). Они важны для понимания генезиса «Бытия и времени». Но для нашей задачи ключевой том — GA 81 «Gedachtes». Это собрание афоризмов, стихотворений в прозе, личных записей. Хайдеггер сам объясняет, почему он выбирает такую форму: чтобы избежать высказывающих предложений, пропустить слова-паразиты, дать войти в собственный мышлению обычай.

В GA 81 вводятся центральные различении позднего Хайдеггера:

· An-fang (начало как событие) vs. Beginn (начинание как исторический вход начала).

· Ereignis (событие) как то, что своит (eignet) и раз-своит (enteignet) человека и бытие друг другу.

· Последний бог, который живёт в конце начала и нуждается в сущем, как никто прежде.

· Пастушество (Hirtentum) мышления, которое не владеет бытием, а хранит его.

4. Сквозные понятия, необходимые для чтения

Чтобы читатель не потерялся в текстах, перечислим ключевые термины с кратким пояснением (каждый из них подробно раскрыт в самих томах):

· Gelassenheit (освобождённость, отпущенность) — не пассивность, а способ мышления, который отказывается от воления и позволяет вещам быть в их собственном существе.

· Ge-Stell (по-став) — собрание всех способов ста-вления, при котором сущее становится заказываемым запасом.

· Ereignis (событие) — то, что со-свояет человека и бытие друг другу; не происходит во времени, а есть само время-пространство.

· Geviert (четверица) — земля, небо, божественные, смертные; их зеркальная игра есть мир.

· Brauch (обычай) — перевод греческого χρεών; не принуждение, а держаще-дарующее требование бытия.

· Wahrnis (сохранность) — хранение истины как несокрытости.

· Verwindung (излечение) — не преодоление (Überwindung), а исцеление боли через её вытерпливание.

· Inständigkeit (инстендигкейт, настоятельность) — выдерживание в открытости бытия.

5. Что остаётся за рамками этого Введения

Данное Введение не претендует на исчерпывающий анализ каждого раздела GA 77—81. В частности, мы лишь упоминаем:

· подробный разбор GA 78 (Анаксимандр) и GA 79 (техника);

· анализ GA 80 (ранние лекции о психологии, Дильтее, феноменологии, Августине, Платоне);

· поэтические тексты GA 81 как таковые (их лучше читать без пересказа).

Кроме того, мы намеренно не даём «критической оценки» хайдеггеровской мысли — ни в плане его политических заблуждений, ни в плане внутренних противоречий. Задача Введения — подготовить к имманентному чтению, то есть позволить Хайдеггеру говорить из его собственных текстов.

6. Заключение Введения: почему это «начало», а не «конец» философии?

Читатель, впервые открывающий GA 77—81, может испытать разочарование: где привычные аргументы, доказательства, система? Но Хайдеггер сознательно отказывается от всего этого. Для него философия после завершения метафизики не может быть «строгой наукой» в гуссерлианском или неокантианском смысле. Она становится сказыванием (Sage), которое ничего не доказывает, но указывает на то, что скрыто.

Мир празднует свои победы — технические, политические, экономические. Но под этими победами, по Хайдеггеру, зияет опустошение. Спасительное не придёт из новых технологий или политических программ. Оно придёт (если придёт) из мышления, которое научится ждать, не предвосхищая; слушать, не объясняя; отпускать, не насилуя.

Поэтому чтение этих томов — не «изучение философии», а рискованное предприятие. Кто его избегает, остаётся в безопасности привычного. Но кто отваживается, тот может однажды, быть может, услышать тишину, в которой впервые говорит бытие.

GA 77: Беседы на проселочной дороге

Структура тома

Том включает три основных «вымышленных разговора» (erdachte Gespräche), озаглавленных следующим образом:

1. «Разговор втроём на полевой дороге между Исследователем, Учёным и Мудрым» (Ein Gespräch selbstdritt auf einem Feldweg zwischen einem Forscher, einem Gelehrten und einem Weisen).

2. «Учитель встречает Башенного стража у двери на башенную лестницу» (Der Lehrer trifft den Türmer an der Tür zum Turmaufgang).

3. «Вечерний разговор в лагере для военнопленных в России между Младшим и Старшим» (Abendgespräch in einem Kriegsgefangenenlager in Rußland zwischen einem Jüngeren und einem Älteren).

В конце тома помещены «Приложения» (Beilagen), а также «Послесловие издательницы» (Nachwort der Herausgeberin).

Первый разговор: «Разговор втроём на полевой дороге между Исследователем, Учёным и Мудрым»

Встреча и первое воспоминание.

Хайдеггер начинает с того, что Учёный вспоминает прошлую осень, когда они впервые встретились на этой полевой дороге. Это совпадение он называет прекрасным случаем, подарившим ему ценное побуждение: ему вспомнилось одно древнегреческое слово, которое с тех пор кажется ему подходящим для того, чтобы хорошо назвать то, что они ищут.

Исследователь возражает: их встреча не была случайностью. То, что называют случайностью, — всего лишь ещё существующий пробел в цепи объяснений. Дыру, которая остаётся, пока не установлена объясняющая причина, мы затыкаем именем «случайность». Причина же их встречи, которая с тех пор так плодотворно повторилась, лежит на поверхности: каждый из них хотел освободиться от повседневной работы через развлечение.

Учёный добавляет, что сходство их занятий быстро привело их к теме тогдашнего разговора — к познанию.

Исследователь замечает, что обсуждения, правда, легко терялись в трудноуловимых всеобщностях. Часто ему казалось, что они говорят лишь о голых словах. Тем не менее беседа доставила развлечение, отвлёкшее его от трудных экспериментов по исследованию космических лучей.

Спор о познании, созерцании и мышлении.

Учёный признаёт: определения познания, которые они обсуждали вслед за Кантовской «Критикой чистого разума», были сформулированы довольно «обще». Всё что угодно можно поместить под рубрики «созерцание» и «мышление», из которых, по Канту, должно состоять познание. Поэтому физик среди них справедливо требовал со своей позиции экспериментального исследования процессов человеческой созерцательной и мыслительной деятельности.

Хайдеггер через Учёного сообщает, что именно тогда ему пришло то упомянутое побуждение, которое, правда, в соответствии с его историческими занятиями направило его размышления в другую сторону. В тот осенний вечер он уже почувствовал дыхание зимы — времени года, которое всегда благоприятнее других для того, чтобы углубиться в свои занятия.

Мудрый замечает: прохлада прошедшей осени ему ещё памятна. Исследователь тут же упрекает его: значит, он мало что удержал из их разговора. Учёный также считает, что Мудрый едва ли участвовал в беседе — вероятно, потому, что днём слишком усердно предавался философским занятиям, а прогулкой по полевой дороге ищет лишь развлечения.

Мудрый говорит о лете и осени.

Хайдеггер вкладывает в уста Мудрого: в прохладе осеннего дня завершается огонь лета в ясность. Исследователь иронически замечает, что такое чувство природы кажется ему весьма восстановительным: Мудрый «парит» и ищет в подобных настроениях противовес абстрактному философствованию. Мудрый отвечает: ясность осенней прохлады, которая хранит в себе лето, каждый год окружает эту полевую дорогу своей собирающей игрой. Исследователь заключает, что во время их прогулки осеннее этой дороги, вероятно, лишь собирало Мудрого в порою целесообразную задумчивость. Учёный подтверждает: Мудрый был недостаточно рассеян, чтобы следить за их разговором. Мудрый отвечает лишь: «Возможно».

Вопрос о существе познания.

Учёный спрашивает: хотел ли Мудрый тем самым дать понять, что в их разговоре предмет обсуждения — существо познания — постоянно рассеивался? Исследователь возражает: едва ли, ведь они сразу же непоколебимо взяли в рассмотрение познание в отношении его решающей черты — того, что питает и управляет их собственным познающим поведением. На вопрос Мудрого, что это такое, Исследователь отвечает: его характер работы и достижения.

Учёный добавляет, что соответственно их вопрос сразу же направился на ту составную часть познания, которую вслед за Кантом можно назвать «активной», — на мышление. По сравнению с ним созерцанию принадлежит лишь подготовительная роль в познавательном процессе. Исследователь утверждает, что этот порядок между созерцанием и мышлением проявляется в современном естествознании с желаемой ясностью: созерцательный элемент здесь исчез до незначительного остатка.

Спор о физике и технике.

Хайдеггер заставляет Мудрого заметить: «Вы говорите, вероятно, больше, чем думаете». Исследователь отвечает, что всегда говорит только то, что думает, — а именно, что в современной физике, служащей образцом для всего естествознания, теоретическая физика образует основу всего исследования. Она создаёт математический набросок природы, внутри горизонта которого лишь затем можно продумать и выстроить эксперименты.

Мудрый спрашивает: как же тогда быть с экспериментальной установкой, с построением опыта, с устройством всей необходимой аппаратуры? Неужели это «экспериментальное», не принадлежащее теоретической физике, следует целиком отнести к стороне созерцания в физическом познании?

Исследователь признаёт, что это едва ли удастся; он предпочёл бы отнести названное к «технической» стороне физики. Учёный замечает: если уж говорить о «сторонах», то в «техническом» эксперимента бесспорно заключается значительный квант мыслительной деятельности. Исследователь добавляет, что вообще техника — это особый вид мышления, а именно мышление, которое занимается практическим применением теоретического естествознания с целью господства и использования природы. Поэтому физики говорят, что техника — не что иное, как прикладная физика.

Переворот: физика как прикладная техника.

Хайдеггер ведёт мысль дальше: Мудрый спрашивает — но если физика как чистое естествознание уже в эксперименте использует технику (например, в атомной дробильной машине)? Учёный тогда заключает: значит, физика и вместе с ней всё современное естествознание были бы не чем иным, как прикладной техникой? Мудрый хвалит, что Учёный сам это высказал.

Исследователь возражает: если бы он, Мудрый, это сказал, это прозвучало бы как одно из неизбежных обращений привычных воззрений, которые часто воспринимают с недоверием. Исследователь считает, что в горизонте строгой исследовательской работы мудрость мыслителей часто выглядит как намеренное переворачивание того, что думает здравый рассудок. Учёный подтверждает: ему это тоже так кажется, и этот образ подтверждается собственным свидетельством мыслителей — например, Гегель (если не ошибается Учёный) говорил, что, чтобы следовать мышлению метафизики, нужно попытаться стоять на голове и так ходить.

Обращение как нечто иное, чем простая перестановка слов.

Хайдеггер через Мудрого признаёт, что фраза «физика есть прикладная техника» выглядит как обращение, но в основе это нечто иное, чем простая перестановка слов. Исследователь не понимает, в каком смысле это может быть иным. Мудрый сам признаётся, что тоже не понимает, но предполагает, что в этой фразе сказано больше, чем было подумано.

Учёный поясняет: он думал только о том, что чистое исследование физики, поскольку оно экспериментально, применяет технику. Мудрый уточняет: Учёный имеет в виду, что в аппаратуре эксперимента используются машины как продукты техники, поэтому физика есть прикладная техника. Учёный подтверждает: именно это он и имеет в виду — где работают машины, там есть техника.

Исследователь тут же ограничивает: тогда обращённое предложение «физика есть прикладная техника» справедливо только для экспериментальной физики, но не для теоретической физики, которая остаётся основой фундаментального исследования всех естественных наук. Мудрый же утверждает, что обращение справедливо в полной мере, и именно тогда, когда мы мыслим строго. Учёный делает вывод: Мудрый хочет сказать, что и теоретическую физику он понимает как технику. Исследователь возражает, что теоретическая физика работает без всяких технических средств и поэтому не может быть техникой.

Что такое техническое?

Хайдеггер приводит ответ Мудрого: техническое состоит не в использовании машин. Учёный предполагает, что скорее в изготовлении машин. Мудрый же говорит ещё глубже: или даже в том, на чём основана возможность изготовления машин. Учёный считает, что она основана на законах движения природных процессов. Исследователь добавляет, что это знание даётся только физическим познанием: физика сначала открывает законы природных состояний и процессов, и правилам машиностроения, преобразования, управления и накопления природной силы необходимо соразмеряться с этими законами. Учёный заключает: значит, техника всё же прикладная физика.

Мудрый говорит обратное: физика должна быть техникой, ибо теоретическая физика и есть собственно, чистая техника. Учёный обвиняет Мудрого в том, что он произвольно понимает под техникой нечто иное. Мудрый отвечает: он, возможно, думает при имени «техника» иное, но не произвольно, а так, что пытается внимать тому, что есть само теоретическое физики.

Страх перед спекуляцией.

Учёный признаёт, что им не обойти размышления о существе теоретической физики. Исследователь боится, что, придав вопросу это направление, они потеряются в «спекуляциях», где нет ни ясного пути, ни надёжного мостка. Учёный же боится не столько того, что они погрязнут в спекуляциях, сколько того, что они собьются в совершенно иную область техники.