Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77-81

Благородное, происхождение и Wahrheit

Исследователь иронически замечает, что ночь соблазняет их «парить». Мудрый отвечает, что если он называет парением ожидание, то они становятся более ожидающими и более трезвыми. Исследователь требует объяснить, каким образом не-возмутимость может быть родственна благородному. Учёный отвечает: благородно то, что имеет происхождение (Herkunft). Мудрый уточняет: не только имеет, но пребывает в происхождении своего существа. Исследователь: собственная не-возмутимость состоит в том, что человек в своём существе принадлежит Gegnet, т.е. оставлен (gelassen) ей. Учёный: не случайно, а как бы заранее. Исследователь: в непред-мыслимом (Unvordenkliche) существо человека оставлено Gegnet. Учёный добавляет: и причём самой Gegnet. Мудрый: она событийствует (ereignet) существо человека своему собственному об-ластению (Gegnen). Исследователь замечает, что они упустили спросить, почему существо человека присвоено Gegnet. Учёный предполагает: потому что оно настолько сущностно принадлежит Gegnet, что Gegnet без человеческого существа не может веять, как она веет. Исследователь считает это едва ли мыслимым. Мудрый говорит: это вообще немыслимо, пока мы хотим это представить как предметное отношение между предметом «человек» и предметом «Gegnet». Исследователь формулирует трудность: если заменить Gegnet кратко на истину (Wahrheit), то получается, что человеческое существо пере-присвоено (übereignet) истине, потому что истина нуждается в человеке. Но не есть ли отличительный характер истины — её независимость от человека? Мудрый отвечает: существо человека именно потому оставлено Gegnet и используется Gegnet, что человек сам ничего не может с истиной поделать, а истина остаётся независимой от него. Независимость истины от человека есть отношение к человеческому существу, которое покоится в событии-об-ластия (Vergegnis) человеческого существа в Gegnet. Учёный заключает: человек есть используемый (Gebrauchte) в существо истины. Пребывая так в своём происхождении, человек обласкан (angenmutet) благородным своего существа; он подозревает (vermutet) великодушное (Edelmütige). Исследователь: это подозрение не могло бы быть ничем иным, кроме ожидания, как они мыслят инстендигкейт не-возмутимости. Учёный: и если Gegnet есть пребывающая ширь, то долготерпение (Langmut) могло бы быть самым далёким, оно могло бы подозревать саму ширь длительности, потому что оно может ждать дольше всего. Мудрый: долготерпеливое великодушие было бы чистым в-себе-покоянием (In-sich-beruhen) того воления, которое, отказываясь от воления, впустилось в то, что не есть воля. Учёный: великодушие было бы существом мышления и тем самым — благодарения (Dankens). Мудрый: того благодарения, которое не благодарит сначала за что-то, а только благодарит за то, что оно может благодарить.

Завершение первого разговора

Учёный: с этим существом мышления они нашли то, что ищут. Исследователь, однако, замечает: если только они нашли то, в чём всё сказанное их разговора, кажется, покоится, — а это существо Gegnet. Но они уже давно говорят всё только «положенным образом» (gesetzter Weise). Он не может дольше удерживаться от признания: существо Gegnet приблизилось к ним, но сама Gegnet, кажется, стала ему дальше, чем когда-либо. Учёный переспрашивает: он имеет в виду, что находится вблизи существа Gegnet, но самой Gegnet далёк? Исследователь: но Gegnet и её существо не могут быть двумя разными вещами. Учёный: самость Gegnet есть, вероятно, её существо и то же самое (das Selbe) её самой.

Хайдеггер завершает разговор тем, что Мудрый предлагает выразить их опыт: поскольку они мыслящие, они приходят в близость к миру (Welt), но из такой близости одновременно остаются далеки от неё, тогда как это оставание есть одновременно возвращение в смысле обращения (Einkehr) в не-возмутимость. Мир сам был бы приближающим (das Nähernde) и удаляющим (das Fernende), самой близостью дали и далью близости. Исследователь находит это диалектичным, но напоминает, что близость и даль — не предметы, и их нельзя представить. Учёный поясняет: близость есть то, в чём и во что даль приближается и так веет как даль.

Затем Учёный вспоминает греческое слово, которое пришло ему на ум ещё в первом разговоре прошлой осенью, — Ἀγχιβασίη (Anchibasie). Он переводит его обычно как «приближение» (Herangehen). Исследователь находит это слово превосходным для обозначения характера подхода и наступления на предметы. Но Мудрый сомневается: действительно ли Ἀγχιβασίη означает просто «приближение»? Буквально оно говорит «близко-ходить» (nahegehen). При греческом мышлении, где сущее есть присутствующее (Anwesende), а истина — несокрытость (Unverborgenheit), «ходить» означает движение внутри несокрытости присутствующего. Ἀγχιβασίη назвала бы тогда не «приближение» и не «наступление», а «в-близость-идти» (In-die-Nähe-gehen) — впускаться в близость. В таком понимании это слово, возможно, стоит над их сегодняшним ходом.

Разговор заканчивается поэтическими репликами о ночи, которая приближает дали звёзд. В конце Мудрый произносит существенную мысль, ещё не обдуманную далее: природа, допуская опредмечивание своей области, защищается от техники, вызывая уничтожение человеческого существа (Vernichtung des Menschenwesens), которое отнюдь не означает устранения человека, а завершение его волевого существа.

Второй разговор: «Учитель встречает Башенного стража у двери на башенную лестницу»

Хайдеггер начинает этот разговор с того, что Учитель говорит Башенному стражу: он приходит слишком поздно. Страж спрашивает: для чего? Учитель отвечает: чтобы разрешить чудесное, которое весь день держит его в беспокойстве. Странно, но Страж, по мнению Учителя, должен был бы знать это. Однако Страж едва ли ещё помнит, чтобы обращать внимание на чудесное для его разрешения. Учитель удивляется, ведь им передано так много достопамятного. Страж замечает: всё достопамятное соразмеряется нам в зависимости от того способа мышления, в котором мы движемся.

Учитель спрашивает: неужели мышление больше не ищет чудесного и свободно от удивления? Не было бы тогда всякое желание знать с самого основания поколеблено? Как же тогда может оставаться проходимым и значимым какое-либо мировоззрение? Страж отвечает: возможно, мы переоцениваем его предназначение, полагая его делом нашего представления, и остаёмся глухи к тому, что неприметно нас затрагивает. Кто живёт в вышине башенной комнаты, чувствует содрогание мира скорее и в более далеко простирающихся колебаниях. Учитель замечает, что Страж мыслит из такого опыта, и спрашивает, почему бы не удерживать чудесное, чтобы его исследовать и тем самым присвоить.

Странное и чудесное

Хайдеггер вкладывает в уста Стража важное различение: потому что прежде чудесного есть странное (das Seltsame), чтобы мы его нашли. Учитель понимает: и довольствоваться голой находкой? Страж возражает: истинная находка никогда не есть голая находка, которой ещё чего-то недостаёт; она есть всё. Учитель теперь различает: чудесное раздражает наш вопрос; странное же манит обратно в себя. Учитель говорит, что понимает, что Страж говорит о чудесном, ибо они привыкли к спрашиванию. Страж добавляет: потому что привычка угождает нашей воле к исследованию и обоснованию. Учитель считает это воление вполне естественным. Страж, однако, замечает: но естественное, предоставленное самому себе, как будто оно искони правое. Учитель утверждает: так оно и есть. Только что природа как таковая принадлежит к чудесному. Страж: возможно, даже к странному. Учитель: и потому она нисколько не естественна. Страж: как и исследование и обоснование, которые живут в волении спрашивания. Учитель уточняет: в спрашивании как волении. Значит, Страж считает возможным спрашивание иного рода. Учитель признаётся, что не может себе его представить. Страж говорит: нужнее было бы туда прийти.

Жертвование чудесным ради странного и Vermuten (подозрение)

Учитель понимает, что это включало бы отказ от чудесного в пользу странного. Страж ранее сказал, что странное манит обратно в себя. Учитель не может следовать этому указанию; он определял бы странное скорее из его редкости. Страж: как не частое, не встречающееся кучами и массами, а единичное и тогда внезапное. Учитель: неожиданное. Страж: но неожиданное достигает только тех, кто подозревает (vermuten). Учитель удивляется: разве это не означает ощупь в неверном и мутном? Страж: и исследование оснований, чем они снова впали бы в спрашивание как волю к основанию, далеко от пути к странному. Учитель делает вывод: значит, Страж мыслит подозрение (Vermuten) иначе — ни из характера неверного, ни вообще как представление. Страж подтверждает: вероятно. Но пока неожиданное внезапно и целиком есть сама близость (das Nahe), подозрение остается долготерпеливым (langmütig), в пути, взирает в даль, готовит неожиданному преддверие прибытия.

Учитель замечает: это подозрение не нуждается, как он видит, в заверении; его долготерпение несомо собственной уверенностью, не знающей поспешности. Страж говорит: которая, однако, остаётся опасностью. Учителя смущает вопрос, на что опирается уверенность такого подозрения. Страж говорит, что он снова ищет опоры и основания. Учитель: да, основания. Страж: вопрос об основании подозрения и его уверенности сохраняет для них назойливость, которой они едва избегают. Он остаётся неуверенным, но долгая привычка к волению исследовать снова и снова увлекает их. Если они попытаются освободиться от неё, то слишком легко впадут в поспешность. Учитель: вместо чего? Страж: вместо того, чтобы долготерпеливо пробуждать в себе подозрение, т.е. чутьё к странному, — тем более если некоторые из смертных должны быть рождены для странного. Тогда, заключает Учитель, они должны позволить чудесному и страсти его исследовать пройти мимо (vorbeigehen lassen), но не преодолевать (übergehen) и не побеждать. Страж: и эта воля, по его мнению, есть опасность. Он сам ей поддался, когда они встретились: Учитель пришёл разрешать чудесное, а Страж отвлёк его от этого вследствие трудно преодолимой поспешности.

Образ в башенной комнате и путь вверх и вниз

Учитель теперь говорит, что его вчерашняя беспомощность не могла укрыться от Стража — в башенной комнате, перед образом (Bild). Ради этого образа он здесь, чтобы подняться к Стражу. Но Страж спустился вниз. Учитель напоминает фрагмент Гераклита (60): «Путь вверх и вниз один и тот же». Страж находит это волнующей мыслью для башенного стража. Учитель уточняет перевод: путь вверх и вниз — один, и это значит: тот же самый (derselbe). Вверх и вниз принадлежат друг другу; к подъёму уже принадлежит спуск, и спуск на свой лад развёртывает в себе подъём. Подъём и спуск, лестница и мостки показывают свою подвижную структуру — внутри башни. Страж ставит вопрос: только ли внутри? Возможно, в башне это то же самое собирается в единственный способ, и так его странное приходит к неприметному сиянию. Учитель не понимает, куда Страж указывает странное башни. Страж отвечает: это трудно сказать и у подножия башни; лучше бы увидеть её издалека.

Учитель замечает: для взгляда на башню издалека нужен опыт башенного стража, который с башни взирает в даль. Так здесь действовало бы то же самое, что в том же самом подъёма и спуска. Страж говорит: они везде пронизаны тем же самым. Но поскольку это течение не есть глухое и спутанное давление, а покоится в простом того же самого, поэтому всё сразу становится ясным и широким, когда мышление находит себя впущенным именно в то же самое. Тогда пробуждается та странная беспокойность подозрения, которую Учитель теперь замечает у Стража: тот не хочет дольше здесь задерживаться. Учитель видит, что он задерживает Стража. Страж просит его пойти вместе. Учитель согласен, если они не зайдут слишком далеко. Страж предлагает только до полевой дороги. Учитель хочет на самой дороге, но Страж говорит, что она должна остаться свободной для другого разговора, в котором и Учитель будет участвовать.

Беседа о странном образа и Kundschaft (ведомость)

Учитель говорит, что вчера вечером он испугался бы мостков, если бы знал, что вид образа в башенной комнате поразит его. Но он предпочитает остаться в ожидании разговора на полевой дороге. Страж замечает: если так, то они не оставляют образ, а дают ему сперва прийти (erst kommen). Учитель спрашивает, в какой мере. Страж: гость, которому он идёт навстречу, недавно принёс этот образ в башенную комнату. Учитель надеется получить от гостя непосредственную информацию об образе. Страж боится, что он разочаруется, если будет ожидать, что гость разрешит чудесное образа, как он хочет. Учитель: но, возможно, гость покажет им странное. Страж: вероятно, и этого нет, и этого менее всего. Учитель: но если гость подарил ему образ, он должен иметь о нём ведомость (Kundschaft). Страж замечает, что Учитель однажды нашёл это слово в его речи и с тех пор оно звучит. Он уточняет: гость, вероятно, имеет ведомость относительно образа, но нужно различать: ведомость об образе или ведомость через образ? Учитель: в первом случае ведомость = знаточество (Kennerschaft) — дело смертных. А во втором? Страж: дар вести (Kunde), если не даже пра-вести (Ur-Kunde) — вести, которая приходит к нам изначально. Такую ведомость нельзя сделать, а только получить и быть готовым к удержанию.

Учитель и Страж видят башню уже издалека и приближаются к полевой дороге, не входя глубоко в игру гераклитова слова и существа башни. Страж говорит, что они не должны отделять странное образа и странное башни. Учитель замечает, что они тогда ближе к делу, чем кажется. Страж: к делу мышления. Учитель признаётся, что ему постоянно не удаётся переход в образ мысли Стража. Страж: так и останется, пока он мучается с переходом, вместо того чтобы допустить возвращение (Rückkehr) туда, где они уже собственно и есть. Учитель спрашивает: куда? Страж: туда, где мы уже собственно и есть. Учитель говорит, что над этой местностью смертных лежит для него мрак. Страж радуется: это лучше, чем искусственный свет, которым сегодня всё просвечивают, так что не остаётся ни света, ни мрака, ни даже смутного. Учитель добавляет: и мы, наводнённые информацией, нигде больше не находим дороги, менее всего в отношении нас самих, ибо там, где мы уже собственно и есть, стоит наше «Я» или, если угодно, наша экзистенция.

Взгляд и неприметное, башня и земля-небо

Хайдеггер через Стража говорит: когда же мы узнаём, где мы уже собственно и есть, если никакое, даже жадное, разъедание человека не проникает в его существо? Не должны ли мы скорее отвратить взгляд от себя, чтобы найти себя там, где мы действительно есть? Страж: повсюду (überallhin) — если только у нас есть взгляд, только не на себя. Учитель спрашивает, откуда взять взгляд. Страж: мы никогда его не берём, но всегда получаем (empfangen). Он приносит нас перед неприметное (Unscheinbare), например, перед башню или перед образ, если это ещё можно так называть.

Учитель спрашивает, как обстоит дело с башней. Страж: как обстоит дело с башней — на это даёт нам намёк слово Гераклита. Вверх и вниз принадлежат друг другу, но не только как подъём и спуск лестниц внутри башни; подъём и спуск возникают не впервые через лестницы, башня приносит их с собой. Учитель: значит, подъём и спуск возникают через башню. Страж: отнюдь. Башня только собирает (versammelt) подъём и спуск вокруг себя и в себе. Так, что собрание даёт свободу принадлежности друг другу, в которой играет сияние неприметного. Учитель замечает, что это едва ли кто поймёт. Страж: потому что здесь нечего понимать, всё зависит от взгляда. Учитель требует от слов (собрание, свободное, сияние неприметного) надлежащей отчётливости. Страж: слово отчётливо (deutlich), когда оно может указывать (deuten), направляя туда, куда оно хочет показать, — в область сказывания (Sagen), через которую оно стало словом. Учитель: при указании и его отчётливости речь идёт не о значении слова. Страж: отнюдь. Пока мы приписываем словам значения, мы не даём их указанию прийти к слову. Слова тогда не суть слова, они ничего не говорят, если «говорить» (sagen) означает: показывающе-намекающе-призывающее давание-сиять того, что должно быть усмотрено.

Сказывание и язык, метафизика и другое мышление

Учитель находит это произвольным определением сказывания. Страж: так кажется, потому что объясняют сказывание из языка, а язык представляют как выражение. При этом обращают внимание на знаковый характер языка, но не обдумывают способ указания этих знаков. Вероятно, способ указания в сказывании единственен. Его единственное может само принадлежать только к Единственному (das Einzige). Учитель: значит, слово и его указание, сказывание и его показывание не должны объясняться из иного, например из формально-общего определения знака и выражения. Страж: не только не из иного, но вообще не объясняться, а только усматриваться. Учитель: это требует, чтобы мы оставались при единственном дела. Страж: и это самое трудное. Учитель: ибо чтобы оставаться при деле, оно само должно уже пребывать у нас. Возникает трудность: они могут следовать указанию только если уже удерживаются в пред-взгляде (Vorblick) на усматриваемое.

Страж говорит, что это более чем трудность — это единственный факт (Sachverhalt). Учитель просит назвать этот факт. Страж: он уже назвал его, когда речь зашла о деле мышления. Учитель спрашивает, почему он называет его мышление Стража «разрыхлённой метафизикой». Страж: потому что он обнаруживает склонность со своей манеры мышления следовать его указаниям, что в основе невозможно, если нет перехода. Учитель вспоминает, что Страж говорил о возвращении, а он спрашивал, куда, и Страж ответил: к тому, что мы уже всегда мыслим. Это, по мнению Стража, есть «то же самое». Учитель просит примера того же самого, и Страж предлагает взгляд на башню с полевой дороги.

Башня, рагание и впущенность

Учитель спрашивает, что они усматривают в башенном. Страж предлагает взирать в свете слова Гераклита. Учитель замечает, что подъём и спуск лестниц стали невидимы, зато их связь показывается отчётливее: возможно, подъём целой башни — как она высоко вздымается (ragt). Страж спрашивает: куда (wohin) она вздымается? И её спуск — как она остаётся впущенной (eingelassen). Учитель: куда? Страж говорит, что они спрашивают ещё из привычки «куда?», а уже давно знают, или, в конце концов, не знают, если «знать» значит: усмотреть. Этому взгляду башня показывает: она вздымается к небу и впущена в землю. Учитель считает это банальным представлением. Страж: сегодня это уже не повседневно, а в распаде, потому что оно не удерживается против натиска современной естественнонаучной манеры представления. Учитель: наука сама по себе никогда не могла бы вызвать это изменение, если бы техника не переводила научные представления в действительность. Страж: техника имеет власть изменения действительности только потому, что научные представления, чью реализацию якобы осуществляет техника, уже сами проистекают из собственного существа техники.

Существо науки и техники, Aufenthalt (пребывание)

Хайдеггер через Стража развивает мысль: будет ещё долго, пока человек впустится в понимание, что нововременная наука проистекает из существа современной техники. Только это понимание допускает те опыты, через которые человек приходит в соразмерное отношение к техническому миру. Учитель спрашивает, почему мы не можем просто учить и провозглашать. Страж: потому что мы не можем принудить это насильно.

Затем Страж разъясняет, что пред-ставление (Vor-stellen), из-готовление (Her-stellen) и за-казывание (Bestellen) — это способы, через которые присутствующее раскрывается (entbricht) в своей присутственности. Эти способы раскрытия уже при присутствующем, которое они каждый раз затрагивают. Они принадлежат в пребывание (Aufenthalt) человека, который имеет своё место в облике (Anblick) присутствующего. Учитель чувствует, что Страж мыслит пребывание более исполненным. Страж вводит слово: Auf-enthalt — человек в облике присутствующего, причём «в облике» означает, что присутствующее смотрит на нас, так что мы пребываем в этом взгляде, который нас одновременно содержит (enthält), удерживает (verwahrt) у себя, мы ведём себя (verhalten) к этому содержанию и к тому, что оно для нас удерживает. Учитель находит слово «Auf-enthalt» прекрасным. Страж: и богатым, если бы им удалось познать удерживающее (Haltende) в содержании (Enthalt) этого пребывания.

Учитель пересказывает: пребывание есть то же самое дело (zur selben Sache) того, что присутствует, смотря на человека (содержит), и дело человека, который в таком содержании и взгляде пребывает. Страж спрашивает: кто же тогда человек? Учитель: тот, кто в содержании в-страивается (Einschaltende). Страж: поэтому он определяется прежде как ведущий-себя (Sichverhaltende). Учитель: человек есть ведущий-себя — и притом как названное пребывание. Это не означает только «так или иначе ведущий себя, реагирующий». Иначе они впали бы обратно в представление о человеке как организме и субъекте сознания.

Возвращение к Гераклиту и Herkunft (происхождение)

Учитель хочет в своей речи описать, как они могут избежать слишком краткого мышления пред-ставления, из-готовления и за-казывания. Он предлагает возврат к Гераклиту. Страж согласен: Гераклит не принадлежит к мистикам, охотящимся за истоками. Гречеству одинаково чужды мистика и исток. Всё — присутствие, собрание, простое, чистое сияние, также и тёмного, и боли. Учитель пытается вспомнить фрагмент 112: «Фронейн (разумение) есть величайшая добродетель, и мудрость состоит в том, чтобы говорить истинное и действовать сообразно природе, внимая». Через Гераклита он хочет сказать: пред-ставление, из-готовление и за-казывание не только относятся к присутствующему, но прежде всего от присутствования (Anwesen) присутствующего удерживаются во всех отношениях к присутствующему. В этом «удерживании» (gehalten) лежит критический пункт, место кризиса мышления.

Страж: обходит ли это путь метафизики или нет? Учитель чувствует другую возможность, но ещё не может следовать ей исключительно. Им не хватает доверия, способности к этому доверию к несущему, от которого не-метафизическое мышление берётся в притязание. Страж подтверждает, что они не обходятся без постоянного взгляда в сторону метафизики, когда речь идёт о первом указании в другое мышление. Учитель всегда считал, что другое мышление, если оно исходное, должно обходиться своим собственным богатством и представлять себя непосредственно. Но Страж напоминает, что всякое противо-движение против метафизики и всякий простой отворот от неё всё ещё остаются в метафизических представлениях. Ницше, который видел противо-движение в искусстве, уже нельзя просто причислять к метафизике, но его мысль движется на границе. Учитель спрашивает, есть ли вообще искусство, которое не должно было бы быть метафизическим. Страж: тогда то, что сегодня ещё выглядит как искусство (в господствующем горизонте метафизических представлений), в действительности больше не искусство. Учитель: именно в это возбуждение привёл его образ в башенной комнате — он считал его чем-то чудесным, а Страж называет его странным, перед чем все метафизические представления терпят неудачу.

Критический пункт: удерживание присутствованием

Учитель снова обращается к критическому пункту: наше пред-ставление, из-готовление, за-казывание присутствующего удерживается (gehalten) присутствованием всего присутствующего. Что здесь значит «удерживается»? Страж: вероятно, опирается (gestützt). Учитель: значит, обосновывается (gegründet). Присутствование даёт основание, оно есть основание того, что присутствующее как таковое может присутствовать. Но основание должно быть нами пред-ставлено заранее, прежде всех отношений к присутствующему. Тогда эти отношения в основе удерживаются через наше представление присутствования. Они лежат у нас. Присутствование не может удерживать наше представление. Учитель: именно в этом его вопрос. Страж: который он никогда не может ответить иначе, чем названным способом, пока присутствование предстаёт как основание. Так оно предстаёт искони. Соответственно, всякое пред-ставление, из-готовление, за-казывание тем удерживается, чтобы исследовать основание и каждый раз обосновывать присутствующее.