Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77-81

Мудрый замечает, что если они будут приписывать всё, что коснулись и ещё коснутся, соответствующим наукам, то почти неизбежно впечатление, что они бесцельно трогают всё, что попадётся, но ничего не схватывают и не удерживают. Учёный спрашивает, считает ли Мудрый ориентацию их вопросов на науки ложной. Мудрый отвечает: не ложной, но вводящей в заблуждение (irreführend). Исследователь недоумевает: ведь они хотят определить существо познания, а где же познание воплощено чище, богаче и впечатляющее, чем в науках?

Хайдеггер показывает, что Мудрый не подозревает науки, но предполагает, что их разговору было бы полезно по возможности удерживать то, что выносится к речи, вне горизонта науки. Исследователь тогда говорит, что весь их разговор, и даже первый прошлой осенью, движется по ложному пути (Holzweg). Мудрый отвечает: «Возможно». Учёный спрашивает, как же они вообще вырвут свою тему — существо познания и особенно мышления — из горизонта науки. Мудрый соглашается, что нужно тщательно обдумать это возражение. Исследователь не понимает, зачем тогда Мудрый хочет отрицать науку или хотя бы ограничивать её роль. Мудрый отвечает: он не хочет предпринимать ничего против науки. Всякое «против», по его словам, лишает сущностного, будь то победа или поражение. Всё революционное остаётся прикованным к противоборству; противоборство же есть рабство.

На прямой вопрос Учёного, чего же Мудрый хочет, усиливаясь прояснить существо познания и особенно мышления, Мудрый отвечает: он хочет Не-воления (Nicht-Wollen). Исследователь удивляется: можно ли вообще хотеть не-воления? При таком волении воление только усиливается и действует против того, что оно хочет, — против не-воления. Мудрый соглашается: против воли воление при волении не-воления запутывается в самом себе и теряет именно желаемое, а именно не-воление. Учёный замечает, что это говорит сам Мудрый. Тот подтверждает: как же не говорить, если его спросили, что он хочет.

Воление и мышление, связь по Лейбницу.

Исследователь опасается, что своей навязчивой постановкой вопроса он выманил у Мудрого речь о волении, а ведь он сам постоянно стремится удержать разговор на теме — мышлении, а не волении. Учёный замечает, что воление принадлежит к мышлению; оба часто называют вместе как главные способности души: мышление, воление, чувствование. Мудрый: тогда они мышлению ближе, чем знают, когда говорят о волении. Исследователь теперь склонен оставить прежний руководящий стержень разговора — расчленение сущностного строения физического мышления. Он не хочет отказываться от этой постановки, но ему кажется плодотворнее включить мышление в связь с волением — здесь он находит область происхождения мышления.

Учёный напоминает о Лейбнице и его различении perceptio (представление) и appetitus (стремление). Мышление есть представление, но не всякое представление есть мышление; воление есть стремление, но не всякое стремление есть воление. Мудрый добавляет, что Лейбницу было важно не только удерживать представление и стремление раздельно, но прежде всего высветить их принадлежность друг другу. Учёный поясняет: всякое представление направлено на то, что оно ставит перед нами и к нам; тем самым оно есть стремление. Всякое же стремление есть стремление к чему-то, что ему уже как-то пред-держано; стало быть, оно есть представление. Мудрый заключает: стало быть, и мышление, и воление принадлежат друг другу. Исследователь вспоминает, что Мудрый сказал: принадлежащее друг другу есть То же самое (das Selbe). Значит, мышление и воление суть То же самое? Мудрый: вероятно, так.

Хайдеггер подводит к тому, что Учёный замечает странность: чем дальше они отходили от исходного пункта разговора, тем ближе подходили к теме. Мудрый связывает это с загадкой близости и дали. Исследователь теперь понимает, почему Мудрый был так нерасположен к ориентации их вопроса о существе мышления на научное познание: во-первых, путь через расчленение науки, особенно физики, полон предпосылок и окольный; во-вторых, если рассматривать мышление в его отношении к волению, то они ищут его там, где оно непосредственно осуществляется. Исследователь также отмечает, что в наше время характер работы и достижения наук выступает всё отчётливее. Научное исследование есть существенная форма работы. Аристотель же, напротив, говорил, что теоретическое поведение есть высшая форма праздности. Учёный подтверждает, что Аристотель высказывает то, что греки всегда думали о существе мышления. Если же они ещё и прояснят связь мышления с волением, то современное понимание науки как вида работы получит своё философское обоснование.

Не-воление и сущность разговора.

Хайдеггер возвращает вопрос: Мудрый на вопрос, чего он хочет в их размышлении о мышлении, ответил: «не-воления». Исследователь, однако, полагает, что из этого ответа следует, что Мудрый хочет невозможного. Но они сразу же пришли к связи воления и мышления. Учёный признаётся, что это он «преждевременно» указал на эту связь. Исследователь признаёт, что это была в известной мере его интенция — предотвратить запутывание разговора в диалектических дебрях о волении и не-волении. Мудрый предупреждает не подозревать «диалектику» как нечто дьявольское. Учёный считает, что они всё же не должны были так просто проходить мимо данного ответа.

Исследователь теперь хочет восполнить упущенное. Он предлагает упростить дело: вместо «я хочу не-воления» он предлагает сказать «я хочу воления». Мудрый указывает, что это подсовывает ему прямо противоположное тому, что он хочет. Исследователь парирует: в данном случае безразлично, будет ответ гласить «я хочу не-воления» или «я хочу воления» — потому что тот, кто говорит так, вообще уже не входит в очерчивание темы разговора, а выходит из разговора о мышлении. Мудрый соглашается, что его ответ непосредственно ничего не вносит в определение темы, но отрицает, что он выставляет себя из разговора. Учёный уточняет: если бы Мудрый хотел сказать то, что они ему подсовывают, он бы выразился: «я хочу направить наш разговор на не-воление как на его собственную тему». Но Мудрый ответил: «я хочу не-воления».

Исследователь теперь даёт свою интерпретацию: Мудрому не важно через разговор приобрести знание о мышлении, не важно также понимание не-воления и воления; его намерение вообще не направлено на познание чего-то, а на осуществление целостного человеческого состояния — полной бездеятельности. Учёный добавляет: на вид отрицания воли к жизни.

Возврат к не-волению и существу мышления.

Хайдеггер показывает, что Мудрый оказывается в большом затруднении, потому что его высказывания тотчас вызывают новую темноту. Исследователь требует прямых ответов без побочных мыслей. Мудрый заверяет в своей готовности отвечать. На вопрос, не его ли намерение ориентировать тему разговора на воление и отношение воления и мышления, Мудрый отвечает: нет, этот обзор расширенной темы возник из того, как Исследователь воспринял его ответ. Учёный считает, что Мудрый скорее хочет сказать, что его намерение выходит за пределы темы. Мудрый отрицает и это. Исследователь резюмирует: их тема — существо мышления, а Мудрый думает о не-волении. Мудрый подтверждает, но напоминает, что они не просто строят понятие о мышлении, чтобы им обладать; они хотят через соразмерное понятие прийти к осуществлению правого мышления — а это есть вид человеческого поведения, которое, как они узнали вслед за Лейбницем, связано с волением, даже есть воление. Исследователь соглашается: они хотят воления, а не не-воления, как Мудрый.

Мудрый просит обдумать это. Пока они понимают мышление как представление, а воление как стремление, принадлежность их друг другу очевидна. Но кто запретил им встраивать мышление и воление в это различение? Мудрый отвечает: их разговор. Ведь они ещё только на пути к вопросу, что такое мышление. Учёный возражает, что учение о мышлении как виде представления считается общепризнанным со времён философии до сегодняшнего дня. Мудрый не считает это учение ложным, но оставляет открытым, исчерпывающе ли оно определяет мышление и вообще узрено ли существо мышления уже исходно. Исследователь заключает, что тогда и воление нужно проверять, является ли оно стремлением. Мудрый подозревает, что воление, вероятно, тоже стремление, но не только и не в собственном смысле. Значит, и существо мышления, и существо воления остаются проблематичными, а с ними и отношение между ними.

Теперь Хайдеггер делает поворот: Исследователь спрашивает, почему Мудрый сводит существо мышления именно к не-волению. Мудрый отвечает, что «основание» (Grund) есть, но он не может его выдать, потому что нечего скрывать: повод для его ответа лежит в самом вопросе Исследователя, который спросил, чего Мудрый хочет. Исследователь признаёт, что это он сам привёл разговор к волению. Мудрый говорит: чтобы остаться в русле вопроса и в то же время назвать то, что кажется ему приближающимся в их мышлении о мышлении как его существо, он мог ответить только: «я хочу не-воления». Учёный делает вывод: значит, и способ вопроса, и существо самого мышления дают Мудрому повод так ответить. Мудрый подтверждает: всё зависит от того, впустятся ли они в названное не-воление надлежащим образом.

Впущение в не-воление и существо покоя.

Хайдеггер далее обсуждает, можно ли определить существо чего-либо, не впускаясь в само это нечто. Исследователь приводит пример: можно определить существо преступления, не будучи преступником. Мудрый сомневается в этом. Учёный парирует: преступник может быть преступником, не зная существа преступления. Мудрый и это ставит под вопрос. Но когда речь идёт о растении, можно ли определить существо растения, не будучи растением? Мудрый сомневается и в этом. Исследователь теряет терпение. Мудрый предлагает всё оставить открытым, чтобы свободнее впуститься в то, к чему Мудрый вымысливает в своём размышлении о мышлении, — в не-воление.

Учёный замечает, что не-воление дано им через отрицание, но одновременно и отнято. Исследователь говорит, что отрицание (Verneinung) таит в себе загадку близости и дали, поскольку и отнимает, и приносит. Учёный считает, что обсуждение отрицания, Не и Ничто ничего не даст для определения не-воления, пока существо воления остаётся неопределённым.

Здесь Хайдеггер вводит тему покоя и движения. Исследователь склонен сохранять разговор в движении, считая движение положительным, а покой — лишь нулевой точкой движения. Отсутствие деятельности — отрицательный аспект работы, а работа — жизненный элемент современного человека. Учёный вспоминает negotium древних как отрицание otium. Мудрый предполагает, что для древних работа была чем-то ещё более отрицательным: неспособностью перед покоем. Учёный добавляет, что они не могли приравнять покой к безделью. Исследователь утверждает, что всякое действие есть движение и тем самым отрицание покоя. Учёный согласен, что покой — не безделье, но человек и в покое должен где-то пребывать.

Хайдеггер через Мудрого говорит: то, вблизи чего (in dessen Nähe) покоится существо человека, существенно для покоя. Исследователь понимает: значит, всё зависит от того, вблизи чего покоится существо человека. Мудрый добавляет: с чем даль всегда остаётся в родстве. Исследователь теперь признаёт, что Мудрый принимает покой как положительное, а движение как отрицательное. Но он не может просто сказать, что это обращение обычного мнения. Учёный считает, что они всё же должны держаться обычного мнения. Исследователь ссылается на привычное ему физическое мышление и нововременное жизненное чувство: они запрещают видеть в работе только беспокойность. Учёный добавляет, что negotium древних можно истолковать иначе: отрицание otium может означать и преодоление бездеятельности. Исследователь соглашается: работа как достижение облагораживает человека.

Мудрый, однако, ставит вопрос: является ли работа и достижение соразмерной мерой для существа человека? Если нет, то однажды всё нововременное человечество, включая его «творческие» достижения, рухнет в пустоту своего мятежного само-забвения. Учёный успокаивает себя, что так не может быть, потому что с растущим почитанием достижения и работы необходимо растёт и работа по обеспечению возможностей достижения и их расширению. Исследователь добавляет, что идея нового миропорядка и мировой безопасности принимает всё более отчётливые очертания. Мудрый же утверждает: безопасность (Sicherheit) проистекает не из обеспечений (Sicherungen), которые только производят неуверенность в увеличенной степени; безопасность покоится в покое, через который она ниспадает в ничтожную заботу.

Не-воление как целостное состояние человека.

Исследователь, однако, не хочет теряться в всемирно-исторических рассмотрениях; он хочет впуститься в не-воление. Мудрый считает, что они близки к этому, когда следуют таким рассмотрениям. Исследователь ранее сам назвал не-воление целостным состоянием полной бездеятельности. Но теперь ему становится сомнительно, можно ли понимать не-воление в этом отрицательном смысле. Учёный напоминает, что указание на не-воление должно дать взгляд в положительное существо мышления. Однако путь стал темнее, чем когда-либо. Наступают сумерки, они приближаются к месту, где дорога сворачивает в лес. Исследователь предлагает повернуть назад и прервать разговор. Учёный сомневается, потому что многие просветы могут легко затеряться. Исследователь предлагает на обратном пути подвести итоги. Мудрый согласен, но замечает, что для настоящего собирания нужно яснее предвидеть ещё не обсуждённое.

Существо кружки

Хайдеггер через Мудрого ставит вопрос: что же такое кружка? Исследователь отвечает: сосуд. Удерживающее в нём — это стенки и дно. Учёный добавляет: это удерживающее изготовляет гончар. Мудрый замечает: кружка состоит не только из глины, она может и стоять на земле.

Исследователь вдруг понимает: они хотят познать кружку не как предмет, а как вещь (Ding). Но Мудрый напоминает: они смотрели на кружку исключительно со стороны её изготовления (Verfertigung). Учёный возражает: как же иначе, ведь кружка не растение, а изделие человеческих рук. Мудрый говорит, что к её изготовлению принадлежит производство вида (Herstellen des Aussehens), которое они узнали как существо τέχνη. Однако существо техники (в нововременном смысле) есть опредмечивание; значит, они заранее схватили кружку как предмет. Но греки, добавляет Мудрый, видели присутствующую кружку в горизонте её вида из перспективы τέχνη и тем не менее не познавали её как предмет. Предметность предметов нельзя понять из τέχνη, а только из техники (в нововременном смысле).

Кружка и её пустота

Здесь Хайдеггер совершает поворот. Мудрый спрашивает: разве стенки и дно — это удерживающее в кружке? Разве мы наливаем вино в стенки и дно? Нет, мы наливаем в кружку. Мы никогда не можем наполнить полную кружку. Исследователь замечает, что Мудрый говорит само собой разумеющееся. Но Учёный видит нечто удивительное: оказывается, пустота (Leere) между стенками, дном и краем есть удерживающее сосуда. Тогда кружка как стоящий в себе сосуд состоит не из того, из чего она сделана (из оформленной глины), а из своей пустоты. Это ничто кружки есть то, что она, собственно, есть. Исследователь добавляет: эту пустоту гончар не изготовляет и вообще не может изготовить; пустота есть неуловимое. Мудрый же говорит: гончар схватывает именно её, и только её, в форму стенок, дна и края. Он формирует не глину, а пустоту.

Исследователь, однако, возражает с позиции физики: кажущаяся пустой кружка в действительности никогда не пуста; она наполнена воздухом и всем, из чего состоит воздух. Учёный замечает: теперь он говорит о кружке не как о сосуде для напитка, а как физик. Мудрый иронически замечает: согласно его утверждению, физики — счастливцы, которые всегда могут сидеть перед полными кружками.

Пустота кружки и Gegnet

Хайдеггер ведёт дальше: Мудрый не отрицает правильность физического утверждения, но ставит вопрос: имеет ли то, о чём они говорят, что-то общее с действительным (Wirklichen)? Возможно, действительное — это ещё не кружка. Исследователь не придаёт этому вопросу веса. Учёный напоминает, что он забыл о кружке.

Мудрый говорит: чтобы вещь могла показать своё вещное существо и чтобы они могли узнать отношение между вещью и Gegnet (областью, событийной окрестностью, в которой всё возвращается к себе и покоится), нужно ещё кое-что. Учёный чувствует, что Gelassenheit (не-возмутимость, отпущенность) — это сущность мышления, которую они подозревают. Исследователь признаётся, что сам испытал её как ожидание. Мудрый упрекает его в том, что он быстро забывает о ней. Исследователь соглашается: он должен думать о кружке в соответствии с существом мышления как не-возмутимостью к области.

Мудрый разъясняет: пустота кружки — это не просто отсутствие напитка. Эта пустота вмещает (fasst) напиток, сохраняет его, готова к его хранению. Напиток — это вино. Вино происходит из лозы, лоза — из земли и даров неба. Так пустота кружки пребывает (weilt) в такую ширь (Weite). Эта ширь есть то, что позволяет кружке покоиться (beruhen) в возвращении к самой себе. Кружка есть сама собой только тогда, когда она покоится в этой шири, и она в известном смысле то же самое (das Selbe), что и лоза и солнечный свет. Мудрый говорит: кружка пребывает в себе (weilt in sich), возвращаясь через эту ширь к себе самой. Возвращение есть пребывание-длительность (Weilen), в которое она в-пребывает (verweilt) через пребывающую ширь. Они назвали эту пребывающую ширь Gegnet (областью). Теперь они яснее подозревают, как она областит (gegnet).

Праздничное кружки и Gelassenheit

Учёный добавляет: но нужно помнить и о питье (Trinken). Питьё пребывает в празднике (Fest). Кружка была бы тогда чем-то праздничным. Праздник сам есть ширь, которая пребывает человека. Поэтому кружка со-пребывает (mit-verweilt) в свою длительность. Мудрый подтверждает: кружка есть нечто праздничное. Исследователь замечает, что чем больше он со-мыслит, тем чудеснее и загадочнее становится для него кружка и в ней вещь. Учёный подозревает, что само мышление могло бы быть праздником. Мудрый уточняет: праздником трезвости (Nüchternheit).

Исследователь, однако, не выносит долгого «наслаждения предчувствиями чудесного» и требует точных определений. Мудрый замечает: его воля к точности, вероятно, ещё недостаточно трезва. Тем не менее его настойчивость в порядке уже часто помогала.

Отношения между Gegnet, вещью и человеком

Исследователь теперь пытается систематизировать: для прояснения существа Gegnet они вошли в отношение Gegnet к вещи. В ходе этого через Gegnet обнаружилось также отношение кружки к человеку, который сам в не-возмутимости (Gelassenheit) имеет присвоенный (vergegnet) областью (Gegnet) к ней отношение. К этому сплетению отношений добавляется ещё непосредственное отношение кружки к человеку, которое они вовсе не замечали. Мудрый возражает: возможно, они его постоянно замечали, только не представляли его непосредственно. Учёный считает важным указание на переплетающиеся отношения. Мудрый соглашается, но предупреждает об опасности: они теперь склонны представлять эти отношения предметно в системе, вместо того чтобы ожидающе (wartend) впускаться в названное. За видимостью неопределённого сплетения, возможно, скрывается загадочное простого.

Gegnet, Vergegnis и Bedingnis

Учёный спрашивает, как назвать способ, каким Gegnet относится к вещи. Не может же это быть Vergegnis (событие-об-ластия), ибо Vergegnis есть отношение Gegnet к Gelassenheit, а Gelassenheit должна вмещать в себя существо мышления, вещи же не мыслят. Мудрый говорит: вещи суть вещи через об-ластение (Gegnen) Gegnet, как это показало пребывание кружки в ширь Gegnet. Но Gegnet не причиняет и не производит вещи, так же как она не производит Gelassenheit. Gegnet при об-ластии (im Vergegnen) не есть горизонт для Gelassenheit; она также не есть горизонт для вещей, поскольку мы познаём их не как предметы для нас и не как «вещи в себе», а как вещи для себя самих.

Учёный пытается выразить это в учёной терминологии: отношение Gegnet к Gelassenheit не есть ни причинная связь, ни горизонтально-трансцендентальное отношение; его нельзя мыслить ни как онтическое, ни как онтологическое, а только как Vergegnis (событие-об-ластия). Точно так же отношение Gegnet к вещи не есть ни онтическое, ни онтологическое. Мудрый соглашается и предлагает для отношения Gegnet к вещи название Bedingnis (допущение-основывания, событие-об-условия?). Учёный находит это слово подходящим. Исследователь чувствует, что эти новые имена указывают в некоторое «неопределённое измерение». Учёный добавляет, что и отношение человека к Gegnet иное, чем к вещи. Мудрый соглашается.

История как Bedingnis и методологический vs. исторический вопрос

Учёный далее связывает Bedingnis с историей: Bedingnis есть способ, каким Gegnet позволяет вещи быть. Но и существо истины, возможно, есть Bedingnis. В таком случае методологическое рассмотрение физики, если оно направлено на существо, не есть ли оно историческое? Исследователь сначала не понимает, но затем соглашается, что если «историческое» понимать как вид познания, то методологическое расчленение физики есть историческое. Мудрый добавляет: вероятно, в направлении на собственно историческое (das Geschichtliche), которое не состоит в событиях и деяниях мира, а покоится в Gegnet и в том, что случается как Gegnet, которая, посылая себя человеку, об-ластит (vergegnet) его в его существо. Учёный замечает, что они едва ли испытали это существо.

Инстендигкейт (Inständigkeit) и Gelassenheit

Исследователь говорит, что в таком положении они могут только ждать существа человека. Мудрый: в не-возмутимости, через которую они принадлежат Gegnet. Учёный: не-возмутимость к Gegnet они подозревают как искомое существо мышления. Мудрый: когда они впускаются в эту не-возмутимость, они хотят не-воления. Исследователь уточняет: не-возмутимость как отпущенность (Losgelassenheit) из трансцендентального представления есть отворачивание (Absehen) от воления горизонта. Это отворачивание не происходит более из воления, разве что побуждение к впущению в принадлежность к Gegnet нуждается в следе воления, который, однако, исчезает при впущении и полностью угасает в собственной не-возмутимости.

Учёный замечает: не-возмутимость относится к тому, что не есть воление, потому что Gegnet едва ли можно назвать волей. Мудрый: ибо всякая воля хочет действовать и иметь своей стихией действительность. Исследователь опасается, что кто-то может подумать, будто не-возмутимость парит в недействительном, ничтожном, есть безвольное допущение всего и отрицание воли к жизни. Он требует показать, что в не-возмутимости также действует сила действия (Tatkraft) и решимость (Entschlossenheit). Учёный предлагает понимать «решимость» как раскрытие для открытого, т.е. для Gegnet. Тогда существо мышления (не-возмутимость к Gegnet) было бы решимостью к существованию истины (Wesung der Wahrheit). В не-возмутимости могла бы скрываться выдержка (Ausdauer), которая чисто покоится в том, что не-возмутимость каждый раз чище обретает своё существо и, выдерживая его, стоит в нём. Учёный называет это поведение, которое не распыляется в установку (Haltung), а собирается в сокровенность (Verhaltenheit), которая всегда оставалась бы сокровенностью не-возмутимости. Мудрый: такая сокровенно выдерживающая не-возмутимость была бы восприимчивостью (Empfängnis) события-об-ластия (Vergegnis) Gegnet.

Для этой выдержки принадлежности к Gegnet, которая покоится в себе, не хватает слова. Учёный предлагает слово «Inständigkeit» (инстендигкейт — пребывающая устремлённость, настоятельность). Он приводит стихи: «Inständigkeit — Никогда одного истинного…», которые говорят о том, чтобы устроить мыслящее сердце в простое долготерпение (Langmut) единственного великодушия (Großmut) благородного воспоминания. Мудрый говорит: инстендигкейт в не-возмутимости к Gegnet была бы подлинным существом спонтанности мышления. Учёный добавляет: мышление было бы тогда вспоминанием (Andenken), родственным благородному (Edlen). Мудрый: инстендигкейт не-возмутимости к Gegnet была бы самим великодушием.