Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77-81

Хайдеггер далее показывает, что Мудрый предполагает: как раз из страха перед спекуляцией мы так мало знаем о технике. Мы думаем, что знание о технике вырастает из описаний её действий и сообщений о её достижениях. На вопрос Учёного, откуда же берётся страх перед спекуляцией, Исследователь отвечает: из очевидной бесполезности спекуляции. Мудрый же указывает: тогда всё бесполезное ужасно, поскольку мы считаем полезное единственно значимым. Но к чему полезно полезное? Исследователь находит такие вопросы странными, вызывающими у него головокружение. Мудрый отвечает: человек теряет лишь то, чем он ещё не обладает. Но «имеет» он только то, чему он принадлежит.

Возврат к теме и опасность обходного пути.

Учёный признаётся, что всё ускользает от него, когда он должен мыслить только что сказанное Мудрым. Он предлагает вернуть разговор на его путь. Мудрый согласен, если Учёный примет то, что его вкраплённые замечания порой задерживают ход беседы. Исследователь не против задержек, если они не ведут на ложный путь.

Учёный подводит итог: они вернулись к их первому разговору о познании, обдумывают, что познание есть мышление, пытаются приблизить мышление в облике физической исследовательской работы, и возникает вопрос об отношении физики и техники. Существо техники становится загадочным, а спекуляция о ней — тем более. Они уже готовы оставить её.

Хайдеггер через Мудрого предупреждает: именно это намерение грозит столкнуть их на ложный путь. Ведь то, что называют «спекуляцией», тоже есть мышление — если не само мышление тех, кого зовут «мыслителями». Если же они боятся спекуляции и избегают её, как они вообще когда-либо прояснят существо мышления?

Математический набросок природы как производство.

Хайдеггер вкладывает в уста Мудрого развёрнутое рассуждение. Мышление представляет природу как пространственно-временное многообразие движущихся материальных точек. Природные процессы представляются из перспективы на это существо природы. Таким образом природа есть произведённое по направлению к представляющему человеку. Как так произведённое, она есть противостоящее человеку. Природа становится предметом человеческого представления и в этом смысле произведённой. Это производство есть основная черта опредмечивания природы. Оно не изготовляет природу и не творит её, а совершает способ, каким природа обращается к человеку и становится применимой в этом обороте. Это производство заранее обращает всё природное в предметность математического представления. Сообразно этому обороту такое представление уже есть решающее использование природы для вычисления. Но это представляющее производство природы в предметность остаётся способом обнаружения природы. Основная черта всякого опредмечивания и есть существо техники.

Исследователь резюмирует: тогда имя «техника» в строгом смысле обозначает вид представления, то есть познания, стало быть, теоретического поведения. Существо и господство техники состоят в том, что через неё природа стала предметом. Природа ставится человеком, принуждается к тому, чтобы она отвечала ему и его замыслу. Техника есть опредмечивание природы.

Учёный возражает: тем не менее имени «техника» навязывается значение, которого нет в обычном словоупотреблении. Мудрый парирует: как будто область обычной речи одна решает, что означает слово? Как будто само слово не должно было бы прежде и от себя хранить истолкование называемой им вещи?

Греческое τέχνη как способ обнаружения.

Хайдеггер далее разъясняет, что Учёный упоминает греческое слово τέχνη, обычно переводимое как «искусство» или «умение». Мудрый утверждает, что мы упускаем существенное, если это слово вообще является основным словом языка. Τέχνη принадлежит к корню τεκ — производить. В смысле мышления, которому принадлежит греческий язык, «производить» значит: приносить к присутствию и давать являться. Τέχνη означает не впервые изготовление отдельной вещи, а поставление вида и облика вещи, сообразно которому вещь как так-то выглядящая производится в присутствующее. Τέχνη есть давание-видеть и приведение-в-взор того, чем вещь является по своему существу. «Техника» в нововременном смысле есть вид τέχνη. Современная техника есть то давание-видеть и поставление, в котором природа приходит к явлению как математический предмет.

Учёный, однако, не может отделаться от подозрения, что Мудрый истолковывает греческое слово τέχνη в смысле своей догматически высказанной сущностной границы современной «техники». Исследователь же требует доказательства, что сами греки именовали τέχνη видом познания.

Мудрый ссылается на Аристотеля (Никомахова этика, книга VI): τέχνη есть способ ἀληθεύειν, что означает «давание-не-сокрытости» того, что присутствует и показывает себя как присутствующее. По-немецки можно сказать: раскрытие потаённого (Entbergen). Аристотель различает разные способы раскрытия: наряду с τέχνη он знает ἐπιστήμη и θεωρεῖν. Решающим остаётся то, что τέχνη понята как способ раскрытия.

Учёный теперь находит менее странным ранее высказанное предложение: «Техническое существо физики состоит именно в том, что она есть теоретическая физика». Математический набросок заранее производит природу как предмет. Как это производство он есть техника, в качестве которой развёртывается физика. Если предложение «физика есть прикладная техника» означает это, то оно не есть обращение часто слышимого предложения «техника есть прикладная физика». Мудрый подтверждает: в обоих предложениях слова «физика», «техника», «применение» каждый раз означают нечто иное.

Существо техники и истина.

Хайдеггер показывает, что Мудрый говорит лишь намёками: существенное происхождение «техники» стоит в скрытой связи с ἀληθεύειν, даванием-не-сокрытости. Относящееся к этому глаголу существительное — ἀλήθεια, переводимое как «истина». Можно утверждать, что существо техники коренится в существе истины и изменяется вместе с ним.

Исследователь опасается, что теперь кто-то может впасть в мнение, будто «техника» уже у греков возникла. Мудрый называет это поспешным: вопрос о происхождении легко идёт вкривь, когда и существо того, о чём спрашивают, остаётся в темноте, и то, что имеется в виду под происхождением. Означает ли происхождение столько же, сколько причина действительного, или же оно говорит о происхождении существа? Хайдеггер подводит к мысли, что техника есть вид языка, в котором истолковывается природа. Исследователь спрашивает: Мудрый полагает, что техника есть вид языка? Мудрый отвечает встречным вопросом: а Исследователь полагает, что язык есть вид «выражения»?

Загадочная противоборство природы против техники.

Учёный констатирует, что они на лучшем пути к тому, чтобы сбиться с темы. Исследователь спрашивает себя, куда их разговор ещё может завести. Учёный считает, что ответ на вопрос о существе техники одновременно есть характеристика мышления: технико-физическое мышление, производящее природу как предмет, выглядит как нападение человека на природу. Исследователь возражает: разве природа в физике насилуется? Природа и только она, как она себя показывает, сохраняет слово в физике. Это подавляющее переживание естествоиспытателя — что природа часто отвечает иначе, чем ожидают вопросы, которые ставит исследователь. Тем самым доказано, что человек не вершит суд над природой, а сообразуется с ней.

Хайдеггер через Мудрого призывает чаще задумываться о том, не скрывает ли себя природа в своей предметности больше, чем показывает. Исследователь не знает, по чему это оценивать: мы знаем природу лишь так, как она себя показывает. Мудрый же предполагает, что как раз в том, что природа сама по себе даёт знать, когда её настигает человеческое опредмечивание, кроется таинственная противоборственность против нападения техники. Её открытия высвободили силы природы, которые уже разрядились в охватывающий землю процесс уничтожения.

Уничтожение как нечто иное, чем разрушение.

Хайдеггер различает: Исследователь думает о разрушении культуры технически управляемой природой. Учёный считает, что разрушение затрагивает скорее памятники прошлых культур, а не саму культуру. Мудрый же говорит об уничтожении (Vernichtung), а не только о разрушении (Zerstörung). Исследователь понимает уничтожение как более всеохватное разрушение, включающее и уничтожение бесчисленных человеческих жизней.

Мудрый же утверждает: уничтожение — это не более высокая степень разрушения, а нечто сущностно иное. Исследователь предполагает, что при разрушении всегда что-то остаётся (щебень, мельчайшая пыль), поэтому «безусловного» разрушения нет. Учёный заключает, что тогда нет и уничтожения, при котором ничего или только Ничто не остаётся. Мудрый повторяет: уничтожение — нечто сущностно иное, чем разрушение; при уничтожении не только не остаётся «ещё» что-то, но в уничтожении возникает нечто собственное и только ему свойственное. Исследователь называет это немыслимым.

Хайдеггер указывает, что уничтожение касается человека. Исследователь понимает это в том смысле, что технически высвобожденные и управляемые природные силы уничтожают необычайно много человеческих жизней. Но Мудрый говорит: уничтожение касается не людей (Menschen) во множественном числе, а человека (den Menschen). И когда говорят «человек уничтожается», это означает: существо человека уничтожается. Надо вернуться к мысли о существе человека.

Философы идут назад.

Хайдеггер приводит реплику Исследователя: вы, философы, мыслите всегда назад. В этом, вероятно, основание часто отмечаемого впечатления, что философия, в отличие от прогресса исследования, не сдвигается с места. Учёный добавляет: философы топчутся на месте. Мудрый говорит: даже все на одном и том же месте. Но он, не будучи сам философом, уступает ещё больше: философы не только не идут вперёд, не только топчутся на одном месте, но идут назад. Ибо там находится так называемое «то же самое место».

Исследователь спрашивает, где же там «назад» и «заднее»? Учёный поясняет: раз уничтожение касается существа человека, то существо есть нечто «заднее». Мудрый соглашается, что это, видимо, их беспокоит, и предлагает сначала спросить, в чём состоит существо человека.

Существо человека: ответ или не ответ на вопрос?

Хайдеггер напоминает, что Учёный говорит: ответ давно известен — человек есть разумное живое существо. Мудрый высказывает сомнение, была ли эта формула вообще когда-либо ответом на вопрос. Учёный удивляется: как же тогда могли прийти к такому высказыванию? Мудрый поясняет: все высказывания такого рода — ответы, но не каждый ответ есть ответ на вопрос.

Исследователь утверждает: каждый ответ есть ответ на вопрос. Мудрый сомневается в этом. Он говорит, что слово «ответ» (Antwort) само отвечает на вопрос Исследователя: ответ есть противо-слово (Gegenwort). На вопрос Учёного, против чего оно противо-слово, Мудрый отвечает: против чего же иного, как против слова? Исследователь спрашивает, что же такое «слово» (das Wort). Мудрый признаётся, что сам ещё не знает, можно ли это спрашивать, ибо не каждый ответ есть ответ на вопрос; существенные ответы, возможно, «всего лишь» противо-слова к слову.

Учёный приводит место из «Метафизики» Аристотеля (VII, 1, 1028 b, 2 и сл.), где сказано, что искони, и ныне, и всегда искомое и всегда не найденное есть: что такое сущее (τί τὸ ὄν). Мудрый замечает, что здесь, возможно, действует то самое «хождение назад». Учёный считает, что дальше, чем до самого бытия, мышление едва ли может пойти. Но Хайдеггер через Мудрого ставит под вопрос, является ли вообще путь к существенным ответам спрашиванием. Может быть, подлинное мышление состоит не в спрашивании, а в ответе как противо-слове к слову, и тогда всё зависит от слышания.

Исследователь прерывает: их разговор привёл ко многим умным вопросам, но они почти упустили тему — мышление как активный компонент познания. Учёный разделяет эту озабоченность. Исследователь требует точного, экзактно определённого представления о мышлении. Мудрый подозревает, что не хватает осязаемого результата. Исследователь признаёт, что ясна только исходная точка — физическое исследование.

Близость и даль к мышлению.

Хайдеггер далее разыгрывает диалог о том, можно ли быть близким или далёким к мышлению, если оно не предмет. Исследователь настаивает, что мышление есть процесс, деятельность. Мудрый замечает: если мышление — наша деятельность, то у нас нет возможности удалиться от него. Учёный добавляет: строго говоря, мы ему и не близки, ибо близость — лишь меньшая даль. Исследователь заключает, что тогда разговор о близости и дали к мышлению вообще не имеет смысла. Но, с другой стороны, он сам сказал, что они совсем отошли от мышления — значит, есть некое удаление.

Мудрый предполагает: возможно, мышление ускользнуло от них, а не они от мышления. При этом в игре находятся близость и даль к такому, чему они отказывают в характере предмета. Учёный добавляет: если мышление всегда наша деятельность, то есть близость и даль к тому, что мы сами есть. Исследователю кажется, что близость и даль сущностнее того, что близко или далеко. Мудрый говорит: словно близость приближает (die Nähe nähert), а даль удаляет (die Ferne fernt). Учёный возражает, что близость и даль возникают из величины расстояния. Исследователь допускает, что пространство независимо от того, что в нём встречается, но не близость и даль. Мудрый же предполагает, что пространство и всё пространственное, наоборот, находит приём и укрытость в приближающей близости и удаляющей дали, которые сами суть не два, а одно — для чего им не хватает имени.

Исследователь находит близость и даль загадочными, но угнетающими, а не прекрасными. Учёный считает, что прекрасное скорее освобождает. Исследователь говорит, что в науке при столкновении с проблемой возникает воодушевление, потому что всегда есть возможности подступиться к предмету. Перед загадкой же близости и дали они стоят беспомощно и бездеятельно.

Оставление загадки на её произвол.

Хайдеггер ведёт к тому, что Мудрый предлагает оставить загадку на её произвол — но лишь после того, как её вообще обдумали. Учёный спрашивает, разрешатся ли загадки сами собой или нужно на них давить. Мудрый отвечает, что это вопрос близости и дали к загадке. Исследователь подозревает, что разговор о близости к загадке и загадке близости сводится к игре слов, которая хочет быть остроумной, но, возможно, лишь бедна мыслью. Мудрый не против такого подозрения, но напоминает, что нужно обдумать, что значит «оставить загадку на её произвол»: значит ли это бросить её и тем самым уже перешагнуть через неё, или же войти в беспомощность перед загадкой и пребывать перед ней?

Исследователь, чтобы избежать новых задержек, возвращает их к вопросу о существе физического мышления. Учёный замечает, что есть ещё вопрос о том, как нападение техники на природу вызывает в ней таинственную противоборственность, нацеленную на уничтожение человеческого существа. Исследователь согласен, что это жгучий вопрос, но более логичным считает сначала прояснить, в чём состоит нападение естествознания на природу, то есть какого рода вообще естественнонаучное мышление.

Методологический и исторический вопросы.

Хайдеггер различает: Учёный отдаёт предпочтение методологическому вопросу (внутренняя логика метода) перед историческим (положение науки в истории мышления и отношение человека к миру). Исследователь считает это различие полезным, но отдаёт предпочтение методологическому вопросу не потому, что это его специальность, а потому что его обсуждение создаёт предпосылку для исторического вопроса.

Мудрый сомневается, является ли исторический вопрос вообще таковым. Ведь отношение человека к природе — лишь срез отношения человека к миру вообще. Исследователь подразумевает отношение, которое философия мыслит как отношение между субъектом и объектом. Учёный вспоминает Гёте: «Нет ничего внутри, ничего снаружи, ибо то, что внутри, то и снаружи». Мудрый уточняет: Гёте мыслит не то же самое (das Gleiche), но то же самое (das Selbe). Исследователь требует сделать эти общие отношения наглядными на их действительных формах — например, осветить общее отношение «Я» и предмета через действительное отношение физического мышления к природе. Учёный соглашается: так они избегают абстрактного.

Может ли физик исследовать существо физики?

Хайдеггер подводит к трудности: Мудрый замечает, что Исследователь, отдавая предпочтение методологическому вопросу, на самом деле уже поддерживает исторический подход. Исследователь отрицает это. Тогда Мудрый спрашивает: может ли Исследователь когда-либо с помощью своих собственных методов (физических) исследовать сущностное строение физики? Исследователь признаёт, что нет, потому что это потребовало бы сделать физику как науку предметом физического эксперимента. Мудрый хвалит эту формулировку. Исследователь, однако, опасается, что он в собственном доме физики окажется чужим. Мудрый замечает: это случается не только с физиком; возможно, человек вообще не дома в своём доме. Учёный добавляет: это означало бы, что человек не знает собственного обиталища, так что он отсутствует в собственном «присутствии» (Anwesen). Исследователю становится жутко от этого не-домашнего существа человека. Мудрый успокаивает: нет оснований для страха, скорее для удивления — страх замутняет взгляд, удивление его просветляет.

Учёный применяет это к историческому исследованию: историк также не может с помощью исторического метода выявить существо истории. Но историческое рассмотрение, в отличие от физики, может многое сообщить не только об истории, но и обо всех науках. Исследователь теперь видит, что методологический и исторический подходы не так уж далеки друг от друга. Мудрый же утверждает нечто большее: методологический вопрос есть одновременно исторический вопрос. Учёный согласен, что они принадлежат друг другу, но принадлежащее друг другу ещё не есть то же самое (das Selbe). Различие между «тем же» (das Gleiche) и «тем же самым» (das Selbe) Хайдеггер разъясняет так: то же самое — то, что принадлежит друг другу; равенство же, напротив, позволяет равному именно как равному быть для себя и отдельно, то есть быть, не принадлежа друг другу.

Снова о методе и истории, математическом наброске и эксперименте.

Исследователь настаивает, что методологическое рассмотрение физики (математический набросок и эксперимент) — это не исторические высказывания, а выделение составных частей, принадлежащих к существу физики. Учёный возражает: современное естествознание гордится тем, что благодаря математически-экспериментальному поведению обладает решающим превосходством над всем исторически предшествовавшим естествознанием (античным и средневековым). Исследователь соглашается, что в математическом наброске и эксперименте проявляется нововременной, то есть исторический характер физики. Однако он не хочет отрицать временную обусловленность науки, но считает, что этим ничего не решается о внутреннем существе физического познания. Исследователь, погружённый в работу, целиком отдан объекту; всё временное и личное отпадает. В этой позиции нет ничего исторического. Одна природа говорит с математически мыслящим и экспериментирующим исследователем. В гуманитарных науках дело обстоит иначе: там всё зависит от личной силы переживания исследователя, поэтому они никогда не достигают строго объективных (всеобще значимых) познаний. Учёный добавляет, что гуманитарные науки приносят урожай в виде душевного назидания и духовного обогащения. Исследователь признаёт, что это часто погребено под горами учёности, но тем не менее по критериям объективности и жизненной близости можно разграничить естественные и гуманитарные науки.

Мудрый сомневается, можно ли таким расчётом степеней объективности и содержания переживания прояснить существенное. Исследователь спрашивает, есть ли вообще что-то, чего Мудрый не сомневается? Мудрый отвечает: есть — Несомненное (das Unbezweifelbare). Исследователь считает это несерьёзным ответом. Мудрый поясняет: ответ, возможно, не удовлетворяет вопрос, но он, быть может, иначе есть ответ — как слово, дающее поразмыслить. Учёный замечает, что в сомнении мы всегда мыслим по крайней мере два предмета или предметных определения, не приходя к единству. Исследователь добавляет, что их может быть больше двух. Учёный уточняет: «два» здесь только замещает некоторое количество. Мудрый говорит: где есть по крайней мере два, там есть возможность сомнения, могут ли они быть едины или нет.

Сомнение и несомненное.

Хайдеггер вводит понятие: сомнение — это в-двух-мысленность (Zwiefältigung?). Но где нет никакого «двух» и двойственности, там нет и возможности сомнения. Несомненное есть То же самое (das Selbe) — то, где больше нет никакого иного, где нет двух. Учёный спрашивает: есть ли у нас доступ к этому Несомненному? Мудрый считает, что человек в своём существе как-то причастен Несомненному. Исследователь полагает, что представить Несомненное было бы так же трудно, как попытаться увидеть тон. Однако Мудрый говорит не о представлении Несомненного, а о предположении (Vermutung) его существа. Учёный заключает: существо Несомненного, стало быть, может быть для нас очень даже сомнительным. Мудрый подтверждает: это то же самое, как когда мы не дома в своём обиталище. Учёный замечает, что это относится и к их разговору, который постоянно отклоняется. Исследователь добавляет, что они всё ещё стоят на том же (gleichen) месте полевой дороги. Мудрый уточняет: на том же самом (selben) месте. Возможно, это знак того, что они приближаются без обиняков к Тому же самому.

Исследователь, однако, чувствует, что они блуждают без направления и потеряли путь. Мудрый предлагает снова направить разговор на его путь. Исследователь согласен, но требует, чтобы Мудрый оставил свою прежнюю тактику ведения разговора и больше «держался предмета». Мудрый отвечает: участвовать в разговоре трудно, вести его ещё труднее; с тех пор как они впервые встретились на этой полевой дороге, он пытался научиться только одному: искусству или долготерпению (Langmut) — говорить вместе в разговоре. Исследователь говорит, что это удаётся без труда, если только всегда входить в предмет. Учёный замечает, что предметности лучше всего учатся в науках. Мудрый спрашивает: а если разговор только и направлен на то, чтобы сначала найти предмет? Тогда, конечно, труднее оставаться предметным.

Отступление о науке и украшениях разговора.

Исследователь обвиняет Мудрого в том, что в полёте своих спекулятивных мыслей он слишком легко упускает предмет из виду. Он напоминает о месте, где Мудрый усомнился в их различении естественных и гуманитарных наук по признаку самоотдачи исследователя объекту. Учёный соглашается, что это не главная тема. Исследователь настаивает, что тема ясна: существо мышления под руководством физического мышления. Всё остальное — украшение (Verzierungen). Мудрый, однако, считает, что об украшении можно думать по-разному: если украшение прилегает к делу, то дело может сквозь него просвечивать прекраснее, и мы даже не замечаем украшения особо. Учёный заключает: украшать предмет может лишь тот, кто его хорошо знает; украшение состоит в том, чтобы заставить саму вещь светиться. Мудрый подтверждает, что это он и имеет в виду. Исследователь говорит, что это то же самое (das Gleiche), что и он сам стремится сделать безукрашенной разработкой дела. Мудрый возражает: не только то же самое (das Gleiche), но даже то же самое (das Selbe). Тогда, соглашается Исследователь, то, что они назвали «украшениями», всё же необходимо для их разговора. Мудрый рад, но не решается утверждать, что эти украшения уже стали подлинным украшением, ибо не знает, находятся ли они уже вблизи того дела, которое имеют в виду, и можно ли вообще назвать то, что они ищут, «делом» (Sache).

Прекрасное, эстетика и не-воление.

Учёный замечает: если бы это не было делом и, следовательно, не было бы и возможным предметом, то нигде нельзя было бы прикрепить украшение. Мудрый возражает: разве нельзя так, что через украшение украшенное впервые приходит к сиянию? Учёный заключает: тогда они в поиске уникальной драгоценности (Kostbarkeit). Но, предупреждает Мудрый, если они будут радоваться драгоценности, то легко будут только наслаждаться ею и привязаны к цене. Тогда они не принадлежат тому, что есть сама драгоценность. Учёный спрашивает, в чём же покоится драгоценность. Мудрый предполагает: вероятно, в прекрасном (Schönen). Учёный тотчас спрашивает, что же такое прекрасное. Но Исследователь прерывает: они счастливо пришли к эстетике, и скоро не останется науки, которую бы они не затронули на своей прогулке, которая грозит стать настоящим блужданием.