Истоки моих поступков. Книга 1

Отец заканчивал университет; его выпускная работа была по Скандинавской Эдде, он рассказывал. Мама помнит, что он учился лениво, и она даже помогала ему с английским. Как она могла ему с ним помочь, я не знаю — она сама знает всего несколько английских слов.

Она рассказывает, что он иногда возвращался домой, и у него изо рта воняло каким-то говном, будто он где-то курил какое-то говно. К этим рассказам она всегда добавляет, обращаясь ко мне: «Всё это тогда было весело, жалко только тебя», имея в виду, что не нужно было с таким никого рожать.

Прошло некоторое время после моего рождения — может быть, несколько месяцев, — и мама начала приходить в себя, и ей стала надоедать жизнь в тесной сорокапятиметровой двухкомнатной квартире со мной, отцом, бабВалей в качестве мужа, Ларисой и Иваном — он тоже переехал к ним. Баба Валя постоянно — в той крошечной кухне на восемь квадратных метров — принимала всё новых и новых гостей. Приводила гостей из профилактория — любила угождать разным важным людям, чтобы попасть к ним в милость и, возможно, извлечь выгоду. Но в основном приходили её знакомые — всякие недалёкие женщины, но также и им противоположные — типа той Нины Фёдоровны. Эта Нина была из того типа бабВалиных знакомых, которые, наоборот, пользовались её недалёкостью и, пусть и в чём-то ей помогая, думали в первую очередь о своих выгодах. Позже эта Нина работала в «Фаберлик» и интенсивно впаривала бабе Вале всякую ненужную продукцию.

Перспектив переезда в отдельную квартиру не было, и стабильной работы у отца не намечалось. Конечно, в те времена было трудно найти работу — но вакансии были. Только ему не нравилась идея таких работ — они были физические и тупые. Мама рассказывает, как баба Валя ей как-то раз сказала: «Нет, Саша работать не будет». Также мама часто мне рассказывала, как позже после этого, когда она пересказала те слова — ну или просто объяснила, что отец не работает — своим родителям, которые в тот момент копали грядки в огороде на Фрунзе, дед аж выронил из рук лопату.

И никто так ничего и не рассказывал маме о ещё одной квартире, которую получила бабВаля. Мама говорит, что баба Валя — гиперопекающая кормилица, одержимая благополучием детей, — хватала любую возможность получить какую-нибудь жилплощадь. Рассказывает, что она прислуживала за состоятельными пожилыми еврейками, мыла их после смерти, организовывала поминальные мероприятия и застолья, всегда надеясь что-нибудь получить от их родственников. И ничего ей не доставалось. А баба Клава и дед владели трёхкомнатной квартирой и домом на Фрунзе. Так что есть основания полагать, что отцовская сторона решила держать новую квартиру в секрете с целью подождать — может, родители мамы выйдут с предложением отдать что-нибудь из своего молодой семье. В ретроспективе это сделало ситуацию для мамы ещё гаже: отец знал о второй квартире и молчал вместе с остальными. Но мамины родители, как я уже говорил, — и особенно теперь главная там владычица, баба Клава, — не уступали жилплощадь просто так.

В общем, в той двухкомнатной в Заводском не было сцен или скандалов. Мама просто устала от всей такой жизни там, собрала вещи и в ноябре девяносто третьего уехала со мной в Энгельс, в квартиру на Льва Кассиля к бабе Клаве с дедом. Отец остался со своими и в итоге переехал с бабой Валей в ту новую однушку неподалёку — на проспекте Энтузиастов, — где баба Валя на всю оставшуюся жизнь поселилась на кухне, а отец — в зале. Однушка была на девятом этаже, как и двушка. В двушке остались Лариса с Иваном.

По стране уже шла та суета, известная как «приватизация», которая означала не только присвоение всяких заводов будущими олигархами, но и присвоение гражданами жилья, в котором они жили или на которое имели какое-то право. Все те квартиры, выданные людям за работу, как дедам и бабе Вале, а также участки земли, на которых стояли частные дома, — всё это по заявлению, часто, правда, через множество бюрократических препон, стало оформляться населением в частную собственность.

Ключевую роль в том, имелось ли у жильца право оформить жильё в свою собственность, играла перешедшая из советских времён и очень бюрократическая, российская вещь — прописка — адрес, указанный в паспорте, по которому человек должен жить и в районе которого мог пользоваться благами, положенными в нашем государстве бесплатно — больницами, школами и прочим. Адрес прописки — это также первое место, куда приходит милиция и другие представители власти, если человека нужно найти. Прописанного человека нельзя было выписать без его согласия или согласия опекуна, что делало невозможным продажу собственности владельцем. А если прописанный — ребёнок, — то он и вовсе автоматически претендовал на долю при приватизации. При этом, насколько я помню всю эту систему (она была актуальна и играла ключевую роль в моей истории и во времена моего позднего детства), родитель ребёнка должен был также быть прописан или даже иметь долю в квартире с ребёнком.

И вот, переехав со мной на Льву Кассиля к дедам (так мы с мамой их всегда называли, с ударением на последнюю гласную), для того чтобы меня привязали к детской поликлинике в Энгельсе, и чтобы мне вообще дальше в Энгельсе существовать, маме было необходимо там меня прописать. Как я понимаю, это было сделано, и это — а точнее, то, когда все те юридические последствия, то есть становление мамы фактически собственницей квартиры, стали понятны, — и было стартом новой пожизненной психологической тяжбы между мамой и бабой Клавой.

Ни «заслужив», ни «пролив ни пота, ни крови», да ещё и наделав дел — связавшись и родив от неработающего весельчака, — мама получит результат тридцати лет бабКлавиной работы на заводе. Для бабы Клавы это был кошмар, и с ней началось то, чем она лучше всего всем и помнилась. Она ходила за мамой по жилищным инстанциям, называла её аферисткой. Итог был тем, что баба Клава, как мама всё это часто рассказывала, сдалась и отписала ей всю квартиру с проклятьем. А тётки в кабинетах маму ещё спрашивали: «А она у вас нормальная?». Только я не знаю, когда эта окончательная приватизация на маму произошла точно — когда мне был год или когда я был уже чуть старше.

В начале девяносто четвёртого, должно быть, деды окончательно и навсегда вернулись в своё родовое место на Фрунзу, а студентки оттуда съехали. Но контакт между мамой и бабой Клавой был отнюдь не порван. Все те закидоны и истерики бабы Клавы — это у неё было обычное. И такие драмы у мамы с бабой были всегда — я потому и сказал, что начавшаяся с отходом Львы Кассиля маме психологическая тяжба — новая, то есть лишь очередная.

С отцовской стороной у мамы раскола тем более не было, и он наезжал или даже более-менее постоянно жил у нас. Он ходил со мной в здание по адресу: улица Ленина, дом один, — рядом с Энгельсской пристанью, которой будет в моей истории потом много. В том старом здании было какое-то учреждение, где выдавали бесплатно детское питание. Этого всё не помню.

Ближе к возрасту моей памяти, больше ради любви к книгам, чем к деньгам, отец начнёт продавать книги с маленького лотка на улице возле энгельсской городской библиотеки. Я это упомяну в основном рассказе. Девяностовщина и рэкетирство по моим детским воспоминаниям будто бы обошли наш регион стороной — в моей истории будет почти ноль эпизодов про это — но тем не менее вот даже у отца есть что вспомнить по теме: в первое время его торговли какие то парни в олимпийках подошли к нему с намёками на дань, и он дал им какие то детские пазлы.

Маме нужны были деньги на жизнь, поэтому нужно было опять найти работу. То есть — дядю Серёжу. Он, как я уже упомянул, был в должности главного архитектора Энгельса. Она ему позвонила, они возобновили отношения, и как было дальше — я уже не интересовался, куда он там её пристроил. Ну, устроена куда-то она была в то время всегда, но основная его помощь ей в те золотые годы её недолгой архитекторской карьеры была в том, что он давал ей клиентов, ну или просто заказы на исполнение, которые она сидела и чертила дома на доске всё моё детство. Только она не была какой-то там деловой и финансово-проворной женщиной, как можно представить. Вообще — абсолютно наоборот.

Она мне часто вспоминала, как брала три тысячи за проект, когда другие уже сто лет как брали десять. Даже и не думала, что цены растут, — была дурой. И никто ей не подсказывал, конечно же, а она ни с кем на тему денег и не общалась — после того как ещё изначально выучила, что в вопросах, касающихся зарплат и денег, никто ничего не скажет, и только испортишь отношения, если будешь интересоваться. (Стаж, кстати, ради которого она была всегда куда-то устроена, ей ни хрена не учли, и она получает минимальную пенсию: «Нужны свидетельства коллег, а никто мне помогать не будет». )

В начале моей молодости, ещё до того как я занялся деньгами, она целый год продержала накопления, вложив их в квартиру в строящемся доме, и продала её, когда он построился, за те же деньги — даже и не подумав, что цена выросла. Это как можно было так до сорока пяти лет жить? «Золотые годы», «золотая жила» — это её названия тем временам, когда она чертила проекты. Только вот жили мы с ней как абсолютный средний класс и даже ближе к бедным, в то время как её знакомые без всяких золотых жил строили себе коттеджи, меняли машины, обзаводились новинками техники без задержек. Часто вспоминает с восторгом: «Три тысячи, ещё три тысячи, как с неба!». Просто она сравнивает с беднотой, с физическими работами, и «золотым» называет то, что деньги ей поступали не за торговлю селёдкой на базаре, а за спокойное рисование, сидя за столом дома, в тепле. А то, что эти три тысячи — это даже меньше, чем на базаре, — её не волновало. У неё точно такое же мышление и сейчас, когда она ходит по мусоркам и сдаёт макулатуру: «Вот так да! Прошлась — и на пирожное себе картона сдала!».

Я навалил этих подробностей, чтобы было из чего заключить ещё более важное: она была проблемная. Деморализующие последствия трудных отношений с матерью известны сегодня на уровне интернет-мемов. Мама буквально всю мою молодость каждый день вспоминала свои драки с бабой Клавой. Но, кроме этого, я знаю мамину «дурость» и по себе — в более общем смысле. Когда у меня нет фокуса на каком-то деле, я начинаю в нём проёбываться. А фокуса нет, потому что гложут другие проблемы.

К примеру, сейчас, на момент финальных коррекций текста, у меня психика уже на той стадии, что из двух очевидных вариантов я выбираю неверный. То же самое, кстати, можно сказать и про наоборот чрезмерную дотошность. Там тоже нет фокуса — там фокус уже к деталям, а не к делу.

В общем, мама — проблемная. И именно тогда — может быть, даже особенно тогда. А я-то точно это улавливал.

Я постепенно перехожу к описанию себя.

Первый и второй годы жизни, как я считаю, — самые определяющие периоды формирования психики (помимо и после генетических факторов), но, естественно, и к сожалению, из первого я всё-таки ничего не помню.

Мама говорит, что я много плакал в младенчестве, меня было очень трудно успокоить. Когда она жила со мной в Заводском, туда заходила кузина отца, которая унаследовала, как я понял, дом бабВалиной семьи возле Сенного рынка. Тётя Света её звали. Мама говорит, что я начинал орать как резаный, и меня невозможно было успокоить, пока она не уходила. Женщину ту я потом, повзрослев, видел. Обычная. Ровесница родителей, может, даже чуть младше. По характеру — типа бабы Вали: заигрывающая, оптимистичная. Если там был страх, а это похоже на то, то, по аналогии с другими эпизодами из будущего, дело могло быть вот в чём. Эта тётя Света была светловолосая. Я мог её путать с мамой — только, конечно, я видел, что это не мама. А изменённая мама, изменённые близкие — это даже пострашнее моего базового страха потери близких. Тут они, наоборот, рядом, и видно, что их больше нет.

Уже после переезда в Энгельс мы с мамой ездили в Заводской к моим — ещё в двухкомнатную (так мама называет отцовскую сторону: «твои»). И я там опять же ревел, только теперь уже от матери Ивана — Татьяны; она, видимо, теперь туда наезжала. С этой уже не так ясно, в чём было дело. Маленькая, добродушная тётка с волосами, окрашенными в свекольный цвет.

А ещё, в месяцы, когда мы с мамой жили ещё у них, там рос тополь вплотную к окну, где я лежал, и в него ударила огненная молния, и я там сильно разорался.

В общем, я постоянно ревел, и меня постоянно рвало в общественном транспорте.//// Ю вче нзоъйэ олпслэмкм орньйя. \\\\Всё это мама рассказывала.

Мама часто вспоминает, что я рвал свои игрушки (но это уже годы после младенчества). Я, конечно, очень хорошо помню случаи, когда рвал игрушки и вещи в возрасте от трёх до шести и старше. Но всё-таки среди моих «жертв» мама часто упоминает и, например, какую-то бумажную игру, которую, хоть она говорит, я порвал в четыре года, я совершенно не помню. Игра была из её детства, так что здесь, будучи сильно восприимчивой к моему отношению к ней, она вполне могла запомнить неверно — ввиду такого аффекта — и я в реальности мог её порвать в те самые первые годы.

Дед купил мне игрушечный кран, и я его бросал из колыбельки и заставлял дать мне обратно — и так по кругу. Не помню. Мама рассказала осенью девятнадцатого года.

Мама возила меня в простой детской коляске, но я этого всего не помню. В самом раннем детстве я, вроде бы, видел её сложенной в тамбуре у квартиры, но вскоре она исчезла.

Мама рассказывает, что мы с ней постоянно бывали в городском парке, и я там играл со своими ровесниками, в числе которых была Даша Серебрякова, которая будет в моей истории в районе десяти лет. Я не помню этих игр в парке ни с кем. Это было, получается, летом девяносто четвёртого.

Ну вот, наверное, и всё, что могу рассказать, прежде чем начать автобиографию. Каламбур… Ну, просто основной текст я начну в другом стиле, и он, кстати, будет очень надолго — до определённого момента.

***

.:.

___Часть 3.

.:::.

>>> Часть 3 текст 1. Описание квартиры на Льва Кассиля.

.::::.

Энгельс, улица Льва Кассиля, дом шестнадцать, шестой этаж, квартира двести четыре. Угловая трёхкомнатная, пятьдесят квадратных метров.

Как входишь в квартиру — на полу тут старая плитка из каких-то синих и красных пластиковых пластин. Налево — коридор пошёл. Направо — ванная. А прямо — кухня.

Направо — в ванную, значит. В ванне нет места ни на что, кроме как стоять. Как в ванную вошёл — тут справа куча белья для стирки. Впереди — ванна вдоль стены, а слева — раковина. Рядом с дверью в ванную — дверь в малюсенький туалет. В нём, кроме унитаза, — ничего. Места нет вообще. Между комнаткой унитаза и ванной — зеркало высокое висит. Это в котором отражаешься. Я туда не достаю смотреть.

Дальше, после туалета, — кухня. В неё есть дверь со вставленным цветным стеклом — какой-то узор. Справа сразу тут раковина, а под раковиной — мусорное ведро за дверцей. Дальше идёт разделочный стол по правой стене. На нём мама готовит. И потом плита. Наверху, на стене, приделаны шкафчики из того же набора, что и разделочный. Тут всё для готовки еды. После плиты, перед внешней стеной с окном, — тумбочка с выдвижными ящиками. В них там интересных вещей полно.

Да, в принципе, везде полно всего интересного. Тут неизведанно и непонятно вообще ничего, кроме каких-то элементарных вещей, типа ложек. Они понятно зачем — чтоб ими есть. И то, на них узор какой-то непонятный.

Окно — во двор дома.

В левом дальнем углу кухни — кресло. Оно — козырное место на кухне, типа самое удобное. Для взрослых — и именно таких, которые более-менее приближены к нашей семье. Там сидишь как бы весь развалившись, а развалившись простые гости обычно не сидят, как я заметил. У меня вообще немного наблюдений пока. Я в том кресле не сижу, в общем.

Дальше в центре кухни — главный кухонный стол. Высокий для меня. Табуретки вокруг него стоят. Всё кухонное такое, всё связано с едой. А у стола треугольные такие ноги. У него две ножки всего, но каждая из двух досок, стыкующихся в форму угла. Такие вот у стола ножки. На столе — телефон стоит. Телефон — это который звонит, и мама через него говорит с людьми.

Поворачиваемся назад, выходим из кухни. Сейчас у нас слева — дверь в туалет, зеркало, дверь в ванну, впереди — входная дверь, ну и поворот направо — в коридор. По левую сторону коридора стоит большая конструкция — шкаф до потолка, на всю оставшуюся длину коридора. В этом шкафу, я даже не знаю, чего только нету. Ну, в главном отделении, ближе к выходу из квартиры, там висят разные пальто взрослые, мамины. Оттуда ещё скучно пахнет деревяшками и шерстью.

По центру этой всей шкафины есть как бы ниша-углубление, и там, на дальней стене, зеркало опять, а перед ним вот стоят разные пузырьки. Это мамино всё. Но я не замечаю, что она особо этим пользуется. Не, ну в смысле пользуется, но просто значительная часть пузырьков, насколько я заметил, ею не используется. Там лак какой-то для ногтей есть — пахнет который ещё.

После ниши с зеркалом — такой же отсек, как и для пальто, но вот тут-то уже висит моя уличная одежда. Куртка. Я очень люблю куртку свою. Сразу что-то такое неизведанное, сразу улица, сразу новые неизведанные вещи. Обычно новое открытие связано с какой-то интенсивной позитивной эмоцией. Поэтому мне всё новое интересно. А я постоянно узнаю что-то новое. Я вот вроде живу в своей квартире, но мне тут только маленькая доля известна о ней. Да и о себе. Но я это так не оставлю — я тут всё изучу.

В отсеке, где моя куртка, там пылесос стоит. У этого коридорного шкафа есть нижние отсеки, в которых башмаки. А вот наверху, у потолка, отсеки, в которых я даже не знаю что. Я бы хотел туда залезть.

Вообще я бы хотел залезть, например, туда — и наблюдать за ходоками коридора. Хотел бы, чтоб пришли гости какие-нибудь, а я там сидел, смотрел за всеми и был в курсе всего. Сижу там такой, и у меня там уютно, тёпленько, а все — внизу и зачем-то суетятся.

А напротив коридорного шкафа — средняя комната. Дверь в неё там, где коридор только начинался, то есть возле прихожей. Коридор, кстати, не широкий — взрослому полшага. В комнате там спальня, короче. Вот туда входишь, и там вот так: в центре дальней стены — окно во двор дома, опять же, потом там какая-то тумбочка, по центру — большая кровать, а слева, в углу, как заходишь в комнату, вдоль стены, за которой зал, — там стоит моя кроватка. У неё высокие перила. Я бы не смог из неё вылезти. Меня оттуда поднимают. Эту спальню называем средней комнатой — из-за размера.

Под каждым окном в квартире — батарея, забываю сказать.

Выходим обратно в коридор и идём по нему дальше — и входим в зал, самую большую комнату квартиры, с телевизором. По левую руку, как и в коридоре, идёт как бы такая стенка с полками. На них — книги. До потолка тоже, как и коридорный шкаф. Внизу — отсеки с посудой и очень интересными штуками. Там есть коробка с пуговицами и много чего ещё. Разные какие-то фотографии, вставленные в картонную коробку.

Книг много, но книги не понимаю. Ну, там текст, и надо как-то его читать, и там рассказ. Мне это неинтересно вообще. Вот пуговицы, посуда или дальний нижний ящик — это да. Дальний ящик — уже у окна. Это окно — то, которое прямо по курсу, когда идёшь по коридору в зал. То есть оно уже не на дворовой стене дома, а на торцевой. Квартира-то угловая. Зал — угловая комната дома. Есть и второе окно в зале, вот оно — во двор. Ну, точнее, на балкон.

Вот, значит, заходим из коридора в зал, и впереди это окно, а направо — сам продолговатый зал. Справа, по длинной стене, граничащей со средней комнатой, стоит диван. Дальше, в конце зала, — дверь на балкон. Рядом с дверью, влево, — окно. У этого окна стоит телевизор. Тут дальний угол зала, и пошла обратно вторая длинная стена. Вдоль неё, то есть напротив дивана, стоит пианино. Никто не умеет на нём толком играть, но оно есть. Ну, или отец разве что. Я пока не понял. Мама на нём никогда не играет. Ближе к первому этому окну стоят два кресла. Они из того же набора, что и диван. Зелёные поролоновые сидушки и спинки. Я с ними буду играться скоро. А в центре книжного шкафа вдруг — раз — и проход. В маленькую комнату.

В маленькой комнате — она ровно квадратная — там сейчас непонятно что. Ну, там есть шкаф, и в нём опять же разные вещи висят. Этот шкаф кажется не очень интересным, но я уверен, что и там можно что-то найти, если захотеть. Ещё там есть швейная машинка — это такой немаленький деревянный комод, который как-то раскладывается, и там появляется какая-то опасная для пальцев штука, а в дверце, во внутреннем кармане, как бы, — куча ниток и иголок.

В комнате этой тоже есть окно, и тоже оно, соответственно, не во двор, а в торцевой стене дома. Меня иногда мама поднимает, и я вот там вижу слева улицу, вдоль которой наш дом стоит, и ещё прям под окнами у нас кирпичный красный дом, одноэтажный, внизу. А за ним дальше — тоже большой дом, как наш, девять этажей.

Про балкон не могу ничего пока сказать — я туда даже не выхожу.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 2. Титя,,, стены в прихожей,,, ////зюйэь\\\\,,, курочка и психология слёз.

.::::.

Нас двое в квартире — я и мама. Это вот такой хмурый полдень, всё серо за окном. Я тут весь в слезах и реву, как всегда, но только сейчас сильнее обычного, не остановить вообще: я узнал, что мама выкинула мою титю. Это слово я произношу с ударением на последней гласной. Я титю не сосал уже очень давно, уже даже не помню, как она выглядит, но сейчас вот о ней вспомнил, а мама сказала, что выкинула её, и я впал в истерику. Я бегаю по квартире и вою: «Где моя титя?». Она говорит, она её выкинула, потому что пора взрослеть. Я ещё сильнее вою.

Я рыл сейчас в шкафу в маленькой комнате, но там её нет — только одежда и пластмассовый «микрофон».

Прибежал вот сейчас в ванну — тут в белье ищу. Она говорит: «Хватит». Она даже весёлая. Я из-за этого ещё сильней вою. Она ходит, хлопочет по дому со всякими тазами и стиркой. Я не знаю, как теперь жить — титя была очень важной вещью для меня, а теперь её нет. Реву и реву.

Не, ну понятно, что она всё правильно, наверное, делает. Так, видимо, и положено. Я имею в виду — она очень спокойно реагирует на мой плач, даже выглядит весёлой, как я заметил. По такой её реакции я понимаю, что я уж по-любому переживу то, что у меня нет больше тити. Иначе бы она пыталась мне её найти. А это она сама её выкинула. Значит, всё мне на благо.

Но всё-таки мне слишком херово, несмотря на какие-то благие мотивы.

Раньше я ревел, истерил — и мне её обязательно всегда давали. То есть я выучил это всё так, что теперь, сейчас, не мог подозревать, что отсутствие тити будет мне на пользу. А мне резко заявляют, что это на пользу. Это очень резко и без предупреждения, без подготовки.

***

Прошло несколько дней после инцидента с пропажей тити. Я уже спокоен сейчас. Мне она не нужна, у меня другие вещи на уме.

Засыпая, вспоминаю то да сё. Стены в прихожей и в коридоре напротив шкафа у нас отделаны какими-то пластиковыми выпуклыми пластинами. Выпуклые квадраты с заострённой сердцевиной. На эту сердцевину хочется надавить или стукнуть — и вдавить выпуклость внутрь, к стене. Иногда делал. Последствия — разные. В основном, когда их туда вобьёшь, они сами потом выпячиваются обратно. Иногда так и остаются. А иногда, если пластик совсем высохший и хрупкий, то они могут проломиться вообще вовнутрь. Мама не ругает.

Пластиковые пластины есть и на полу. Тут всё какое-то пластиковое, и не кажется, чтобы мама уже берегла эту отделку. Всё старое. Из какой-то старой жизни, которую я не видел. Я тут уже после неё.

***

////Огифюр анп сэинв црарпан взоинйтннря а пгкв, оёябж, а ммов. Еляфжс, мэвн жгпж зюйэры. Ю бнямпы лэкд: «Тмцр йэияпъ». Ьпм угкшз монугро. Лля кмв нпипшаявр баднъ, ннблзйюдп лвлю, ю ажаонймёбюэоъ кю рлзпюж, з ммэ олия мстмгёр бгкэры вдию кю зсфкг кггэйдзм. Вбвоы а псяигс лд ёязоъяюдппю. Я кяйю, инавя унбжс а псяигс, — ммэ жэипшаявр кю хнзкбяигс жжксснж.

А ляшвк, э кю рлзпюжв. Оляфюкэ оёпзы. Э гэйыхг псс пджхяо мэвн ртджсщпю, цпмаш йэияхия аъхйя. Вланнь: «Йэ-йэ». Ряз лэкя сцёйя бнямпёры, йлбгэ срезхърь, фрню бшцкл. Ямс ммэ сэк огифюр аътмгёр, иязючзю. Соэйя а рлзпюж. Норяпиз гшг бшаяижбэьсоэ. Э — бод. Ипёхт: «Ь олиязюк!».