Истоки моих поступков. Книга 1

На отрезке между выходом с лестницы и кабинетами терапевтов есть неосвещённое углубление слева, и там просвечивающаяся стеклянная дверь — в туалет. Я туда как-то раз заходил, там окно на туберкулёзный двор поликлиники, и чувство как будто я был в этом туалете очень давно. Как будто я здесь родился. Светлая плитка, слишком большое окно по отношению к помещению, много света, несмотря на тёмную сторону.

У меня вообще ощущение, как будто, пока я живу, прошло уже очень много лет.

Я брожу от скуки по всем этим коридорам, пока мама стоит, ждёт нашей очереди у двери в кабинет. Дети с бабками, дети с мамками заходят, выходят. И вот, когда какая-то мамка с ребёнком выходит, мама меня подзывает: «Никит, мы следующие. Тихо». Вход — по приглашению. Стоим наготове. Какие бы нестрашные врачи ни были, при вызове в кабинет всё равно тревога всегда. «Проходите следующие». И мы заходим.

У терапевтов в каждом кабинете по две тёти, друг напротив друга, за двумя столами, и очень много бумаг. Что интересно, это как раз те тёти, которые приходят на дом, когда болею. Пару из них уже помню. Самая знакомая и которая последний раз к нам приходила — темноволосая, короткостриженая, и у неё ещё приросшие мочки на ушах. Незнакомая форма ушей — у нас таких в семье ни у кого нет. Сразу в глаза бросается.

Терапевты эти редко поднимают голову от бумаг, постоянно что-то пишут своим огромным почерком. Сидишь молча, не отвлекаешь, мама тоже молчит. Если мама спрашивает врачей что-то, то обращается по имени-отчеству с большим уважением, пытается быть доброй и шутить. Тёти эти тоже в целом добрые. Дальше наша говорит мне: «Маечку поднимаем», и я встаю к ней то спиной, то лицом, верчусь, пока она прикладывает ко мне свою холодную слушалку. «Дыши глубоко». Стою спиной к тёте, лицом к маме. С мамой улыбаемся, перемигиваемся о чём-то своём. Мама подальше сидит на кушетке, а я возле тёти на стуле всегда, хотя я нужен только на вот эту процедуру прослушивания слушалкой. Ну и ещё иногда они берут какую-то металлическую фигню, которой залазят в рот и давят на язык — очевидно, осматривают горло на красноту. Это не очень приятно: от этого надавливания слезятся глаза, язык ещё некоторое время раздражённый, а во рту остаётся вкус металла.

После терапевта, как сейчас, обычно идём домой через «Сказку». Но сейчас мысленно пробежимся по основным оставшимся кабинетам и местам поликлиники, чтобы закончить экскурсию.

Вот обратно по коридору идёшь, в сторону как бы БабКлавы, и вскоре тут такое пустое место вместо очередного кабинета: окна на Персидскую, горшки с цветами на подоконниках, сидячие места по краям и входы в разные кабинеты.//// А лвмлк ёё зюаёлдпмб ля пнилдфлты рпмпллт кмв сгрйэ нокяпозяюкэ оёпызс. \\\\А напротив него — кабинет тоже на солнечную сторону, только в нём абсолютно темно — тут делают УЗИ. Это единственный кабинет в поликлинике, где врач смотрит в какой-то маленький медицинский телевизор. Всё там чёрно-белое и вообще неинтересное, но глядя на него, на его миниатюрные размеры, я задумываю фантазию о том, как круто было бы иметь переносной телевизор, и интересно, возможно ли такое.

УЗИ-шница всегда говорит раздеваться и снимать маечку. Ложишься на кушетку возле наглухо зашторенного окна, и вскоре она противно смазывает чем-то мокрым живот и начинает водить своей штукой, немного нажимая. Это как массаж. Всё это мне не очень приятно в том плане, что меня раздражает, что они контролируют моё тело, знают о моём теле больше, чем я. Я не знаю, что может произойти с моим телом, а они знают. Все эти тёти в белых халатах… Из этого вытекает подсознательное чувство — мысль, что они владеют мной. У меня даже ощущение, что они владеют мной больше, чем мама. Ведь мама полностью доверяет им и делает, как они скажут. В этом и заключается страх поликлиники — тут я принадлежу чужим людям. Это как будто они лишают меня мамы, отбирают меня у неё. И это, в свою очередь, усиливает страх потери мамы.

В кабинете на тёмную сторону, сторону туберкулёза — кабинет невролога. У него садишься, и она стучит подло по самым болезненным сухожилиям, типа внутреннего бока коленей или по самой коленной чашечке. Это ужасно. Я терплю настолько терпеливо, насколько могу. Это как когда ударишься локтём — в локте есть это сухожилие, после чего ни о чём больше не можешь думать, кроме страдания, в течение целой минуты. Вот она все эти болевые места знает и стучит молоточком именно по ним. И это называется медицина и лечение! Одна боль от этого лечения и врачей.

Взять, например, следующее по коридору открытое пространство, где так же по кругу сидячие места и кабинеты. Там — «кабинет манты». Манта, манка. У меня всё смешалось сразу. Оба слова означают болезненное или неприятное. А ещё есть менты какие-то. Вот, в общем, в кабинете манты уже проливается первая кровь. Тут колят шприцом в руку. Я всегда реву, не хочу туда идти. Мама успокаивает: «Нужно, сынок, ну потерпи, нужно». Туда ещё и один проходишь… Там всё быстро и резко происходит. Медсестра — молодая, моложе, чем УЗИ-шница и тем более терапевты. У неё и бумаг особо нет. Ходит и делает всё быстро. Рукав по локоть задрать, слёзы подтереть. Ваткой чем-то смачивает место на внутренней части руки — самой чувствительной, естественно. Достаёт шприц, набирает фигню из капсулы, брызгает в воздух, пока я брызгаю последнюю слезу труса, и подносит, и я весь в аду, и всё — пизда: она прям вводит под кожу иглу, и я вою. Прокалывать тело — это что-то неправильное. Есть какая-то инстинктивная боязнь этого. Потом слёзы продолжаются, но это уже слёзы победителя. Выходишь из кабинета — и мама или баба — которая тоже иногда приходит, чтобы занять очередь или типа того, — уже держат в руках награду мне: конфету или банан. Тему труса и победителя — это они мне внушают. По мне, если расплакался, — то так и остаёшься трусом. Теперь нужно сколько-то времени подержать вату в месте укола, а потом, когда убираешь — там красное на вате. Это вот первая кровь.