Истоки моих поступков. Книга 1

Потом мать этого Козлова звонила маме с вопросами вроде «Когда вы двое поженитесь?». А ещё Козлов любил устраивать проверки любви к себе, что маме, разумеется, тоже не нравилось. Так что, когда они однажды встретились на пляже уже взрослыми — и стало известно, что жизнь у него сложилась не ахти как — мама напомнила ему о тех проверках и их бесполезности. Вот всё, что я знаю про этого Козлова.

Потом был велосипедист. Снова не знаю, как он появился, но он явно нравился маме больше предыдущих. Уже было заметно, что СССР на последнем издыхании и скоро откроются границы, и этот велосипедист — любитель дальних поездок на велосипеде — обещал отвезти маму в Европу, во Францию. Не знаю, насколько это было серьёзно, может, просто болтун.

При СССР граждан постоянно куда-то распределяли. То на те работы по распределению, то в армию, то ещё куда-то.

Вот перед началом института вновь набранных студентов отправляли на летние работы, никак не связанные с будущей профессией. Так мама и её будущие однокурсницы попали в Балаково — город в ста тридцати километрах от Саратова — чтобы то ли копать картошку в совхозах, то ли выполнять какие-то работы на территории строящейся там атомной станции. Такие отработки у них были не один раз.

Мама вспоминает, что жили они в этом Балаково в общежитии или даже в новом, но недостроенном доме без удобств — с ведром для ссанья ночью.//// Хсл-сл нкю йлд ояопйэёъяюкэ онм йгрплът зеапэчдкфдя, змслоъв рпгйэйзоъ з лвпср зт онмёёаякжю, мл бнмгв мёхдам огпщджкмвл. \\\\

В общем, она начала изучать архитектуру, и ей это нравилось.

В институте заимела подружек. Первой была Шурыгина. Еврейка: большой нос, без подбородка и уши летучей мыши. Второй была Рита Чёрная. Необычная фамилия такая. Эта Рита была немного пухлой, с не слишком длинными волосами, как я её помню из своих первых двух лет жизни, и с грубым голосом от сигарет. Она могла сесть в машину к какому-то незнакомцу и уехать с ним фиг знает куда. Такое поведение было неприемлемо для мамы, но они всё равно дружили.

Мама говорит, что получила комнату в общежитии. Отец Шурыгиной помогал там с лампочками, но мама осталась там на ночь только один раз: место кишело тараканами.

Мама рассказывала, как она и с однокурсницами работали над заданиями и проектами допоздна, и как это было интересно, и как она не хотела ехать домой. Кто-то то и дело предлагал ей остаться у себя на ночь в Саратове.

Однажды она возвращалась домой очень поздно, почти ночью. Не было возможности позвонить бабе Клаве. И общественного транспорта через мост уже не ходило. Она была красивая, и все всю жизнь ей помогали. На саратовской стороне находился пост ГАИ, и она пошла к ним, и они, не помню точно, то ли предложили отвезти её через мост, и она согласилась, то ли посадили на троллейбус, возвращавшийся пустым в депо Энгельса — то ли это были две разные ночи и случаи. А когда ехала, она посреди моста увиделась с бабой Клавой, ехавшей на такси из Энгельса её искать. Это показывает заботливое отношение бабы Клавы — несмотря на то, что дома всё равно следовали побои.

В другой раз, поздно вечером на перекрёстке улиц Московской и Чернышевского, она шла к автобусной остановке, когда, как обычно, какой-то извращенец прилип к ней, пока кто-то со второго этажа дома, мимо которого они проходили, не вылил на него ведро воды.

Баба Клава по-прежнему командовала, поэтому лето по-прежнему означало обязательные поездки на дачу.//// Анп б рн апвкю пкрхзипю ипрнмшз ойтфюи пдзптэйыкмвл мэпзижю ляб лэкнж. Бюцкщи ннодкли кюфлвзппю агэйдзг лр айяялнам хмрог, ж мм зюйлз-пм мозфжмв — кндгс, яярнюсрла кг ющкл — а пмс ояе лэкд нпёцклпы жгпж лр ърнам хмрог псгэ овцйлк ё нблнж. Мм ляд пслонкщ пюл яъиж ммкь р ннбпнилттюлё, ё блр зюйлз-пм кюрёйыкжй пфяюсёй вд ё тдг еюбэйзи срвя. Мл йпм-пм монвёёэй йжлл мэ лэцзкг, ияз нкю нюроияещбэйя, з ге с кгвл нпязи. Пмс савеяи, э ьпмс хдимбви бмбгё вд моюйм бм бюцё, авд ияз аш нпхзпюк яяюс о гввнй жэ сл, фрн ёяоряяжкё дг збрз хднгж рязжд ядеояоптблъв лэочнссш. Км бюёв дойз ннойд рнам ойтфюю яяюю Зйяяю ё нойяюжкэ фяюсзс я оиюмв гэхз, нкю ямрорякюбижбэйя яяиюмо гнсвёкз рпвяняюмёэлё зиж монорн рдигркщлё мэияеюмёэлё. Пюл ееорйл ашйн. Лэкя хяорн арммлёляию ойтфюз, сёня инавя ммэ овобшз нюж пкрхяжлн пйэёяию «якёл», йлбгэ мэоюдюкэ еиит а хгрплябфяпъ игс, з яяюю Зйяяю яодеюкэ дж ол вряяй. Э йлбгэ лэкя ляфюкэ йнюрёрыоэ ё млпзпъ юмквг нюрзмбэлмрь ймклведлты нбгёбс, яяюю Зйяяю кюжшаяию вд «якьвэхия». \\\\

После отношений с велосипедистом у мамы начались новые — с преподавателем и экзаменатором в институте — дядей Серёжей, как я его звал.

Он приехал из Ростова-на-Дону. Он был армянином или полуармянином, потому что у него были почти серые глаза, и он не был темноволосым (скорее, у него вообще не было волос, по крайней мере в моё время). В детстве его бедная мать отправила его в детский дом. Это была обычная практика, как мама объясняла. Когда ребёнок вырастал и мог сам себя содержать, он возвращался домой. Он служил в армии. Отучился в каком-то известном Ростовском институте архитектуры, а потом переехал в Саратов с компанией других молодых архитекторов и теперь был уже вот в такой старшей должности в саратовском Политехе, с перспективным будущим. Он был почти в два раза старше мамы и уже имел семью — жену и пару дочерей, уже родившихся к тому времени, как я понимаю.

Отношения мамы с преподавателем в советское время были уже достаточно неприемлемым делом, но всех однокурсниц вокруг возмущало ещё и то, что мама была красивее их. Мамина внешность всегда давала ей преимущества, но также и конфликты с ровесниками повсюду. Сблизились мама с дядей Серёжей в ходе какого-то полунеформального мероприятия от института. Ей было, как я понимаю, около девятнадцати.

Во время учёбы в институте она снова ездила к родственникам в Латвию с подругой Ритой и теперь уже архитекторским взглядом оценила местные соборы, их всякие арки, замощённые улицы. В моё детство она рассказывала, как они ходили в Рижский собор послушать орган, там были гробницы королей, готические своды и витражи, и внутри было холодно, как в склепе — чем этот собор и был. Она привезла домой наборы открыток, которые мы рассматривали вместе, когда я был совсем маленьким. Они с Ритой зарисовывали местную архитектуру, посещали парк — который, по сравнению с парками в Саратове и Энгельсе, был больше похож на лес — и она часто вспоминала, как, зайдя глубоко в этот парк, она наклонилась, чтобы сорвать огромный мухомор, и когда поднялась, прямо перед ней оказался настоящий лось — видимо, тоже за грибом, но опоздавший.

Они ездили там на электричке к морю — или к какой-то бухте — в город Юрмала, который был и знаменитым советским курортом, и местом музыкальных фестивалей, транслируемых по всей стране. Песок был незнакомого белесого или сероватого цвета, и, хотя было лето, было холодно, и никто не заходил в воду глубже колен. Родственники снова тепло приняли маму — но не Риту, которая вела себя слишком разнузданно для тамошнего строгого европейского менталитета. А ещё и в принципе было ощутимо местное презрение к русским.

Из Латвии мама привезла новинки одежды — джинсовые шорты или что-то такое. Говорит, была первой, кто носил такие вещи на улице Фрунзе.

Когда было лето или каникулы, у неё вообще было много поездок. Она рассказывала, как было обычным делом поехать в Москву только на два выходных дня, или как она однажды опаздывала на поезд, он уже тронулся, а она бежала за ним, и друзья кричали ей, и даже проводник кричал, чтобы запрыгивала в последний вагон — но она всё равно не угналась, ведь поезд набирает скорость, а бегущий — наоборот теряет. Она всегда хотела жить в Риге или Москве из-за воспоминаний.

Только большинство поездок, кажется, было с дядей Серёжей. У него была машина. Они не ездили на поездах — только на машине, и именно из поездок с ним мама помнила, как это — ехать в Москву на машине, и как это занимало всего шесть часов, тогда как на поезде — пятнадцать. В Москве я не знаю, что они делали, вероятно, он был по делам, а она просто была с ним. Они также ездили на юг страны — в Ростов и к морю, как я понял. Она всегда говорила: «Ой, где я только не была!».

Трудно понять, почему мама на него запала. Ни в моё время, ни тогда, как говорит мама, у него не было той типичной харизмы мачо или чувства юмора, столь важного для мамы (мой отец-то её привлёк именно этим). В моём детстве она часто, возвращаясь после часов, проведённых с дядей Серёжей, говорила мне: «Ой, как скучно с ним». У него были выпученные глаза и усы, он напоминал мне моржа, и в моё время между мамой и мной его лицо было предметом смеха.

Может, молчаливостью и отсутствием юмора он напоминал маме её собственного отца, к которому она, видимо, всегда испытывала сочувствие, но не могла его выразить. И оба были значительно старше её, в какой-то мере подкаблучные (дед, конечно, гораздо больше), и в то же время недоступные: дед — из-за той же замкнутости, а дядя Серёжа — потому что уже был семьянином и не мог обещать маме ничего больше любовничества.

А ещё дядя Серёжа был ревнив, обидчив, его гордость была уязвима, и он, по рассказам мамы, очень сильно в этом плане чудил. Доходило, по её рассказам, даже до шантажа: что он мог добиться её отчисления, если она не будет ему верна. Рассказывает, что, когда она пропадала по состоянию здоровья, он через свои связи искал подтверждение её словам, правда ли она вызывала скорую и всё в таком духе. Даже в моё время он продолжал быть вспыльчивым — мог высадить маму из машины и уехать, и они потом какое-то время не общались.

В общем, от него мама забеременела. Когда она сообщила об этом бабе Клаве, это повлекло скандал, и баба Клава выставила её из дома. Но не серьёзно, конечно, а ради драматичности. Баба любила такое. В ответ мама заявила, что сохранит ребёнка. Так это было, как я понял.

Рожать, конечно, было неразумно, и мама сделала аборт.

Небольшая заметка о фразе «не серьёзно». Это одна из базовых психологических черт в нашей семье (и со стороны мамы, и частично со стороны отца): никто никогда не серьёзен, когда угрожает. Так что, когда кто-то угрожает повеситься, он на самом деле этого не имеет в виду, а тот, кому угрожают, хотя и понимает, что это игра, предпочитает вести себя так, будто угроза серьёзна — чтобы потом, уступив угрожавшему, иметь возможность свалить будущие несчастья на то, что его загнали в такие обстоятельства теми угрозами.

Всё это очень тонко и может показаться извращённым — и так оно и есть, — но с опытом я понял, что самые извращённые вещи в нашей семье происходили тогда, когда кто-то выходил из этой игры и принимал угрозы всерьёз. В моей истории будет немало примеров этого.

Я сознательно использовал понятие «угроза», а не «блеф», потому что все контексты, что я с ним находил, подразумевали, что блефующий преследует какую-то конкретную, практическую цель.

В наших типичных ситуациях, когда мы угрожаем, мы не так — мы скорее тестируем качество отношений между собой, и это работает в обе стороны: если мы угрожаем что-то сделать себе, тестируем, заботятся ли о нас; если угрожаем им, проверяем, верят ли они, что мы способны причинить вред им; если угрожаем третьей стороне, дорогой для угрожаемого, проверяем его веру в то, что мы не способны на вред тем людям — и так далее.

Мама рассказывала, что на каких-то там выпускных экзаменах она была абсолютно тупой, и дядя Серёжа буквально отвечал за неё.

Он сам продвигался по карьерной лестнице и уже тогда занял пост главного архитектора Энгельса — в администрации города. Он помог маме устроиться туда на работу, где она сразу после института работала среди важных людей — что вызывало у многих недовольство, но никто не выступал, видя, кто её покровитель.

Вот в те годы два жителя Фрунзы ушли из жизни. Юра, сын уже умершего брата бабы Клавы, погиб, служа в армии. Никто так и не узнал, что произошло. Он служил в далёкой части страны и был бунтарём в молодости, говорит мама — хотя это всегда было, как говорится, «за правильное дело», то есть против несправедливости. Возможно, это как-то связано с его концом. Его брат Валера даже ездил туда, где он служил, чтобы разобраться, но, вроде, был остановлен всей этой армейской секретностью. Вроде бы, Юра застрелился.

БабКлава вспоминала: «Как твоя мама плакала, когда пришла сюда и увидела венки и всё прочее — выбежала из дома и сидела, рыдая на лавочке».

Потом баба Шура отмучилась. Я никого из тех трёх умерших не видел — даже на фотографиях.

Перед смертью бабе Шуре — владелице всего родового дома на Фрунзе — нужно было завещать кому-то дом. Тётя Люся с Валерой, вроде бы, жили уже в отдельной двухкомнатной квартире в соседнем районе дальше на окраине Энгельса. Мама рассказывает, что сначала баба Шура завещала дом бабе Клаве и тёте Люсе зачем-то напополам. Но потом с низа улицы пришла здравомыслящая соседка с фамилией Ильина и вразумила неграмотную, и всё досталось бабе Клаве. Но тётя Люся-то за счёт брака с дядей Толей тоже имела отношение к дому, и поэтому было решено выплатить ей с Валерой какие-то деньги. А тут сразу пришли все те кризисы в стране, и они обнулили сбережения всех — включая ту выплаченную долю, а также ещё то, что баба с дедом копили на машину.

Вот, видимо, эта вся фигня — и, вероятно, другие события — разругали тётю Люсю с моей бабой Клавой. И аж уже во времена, когда я это пишу, Валера до сих пор, пользуясь извечным разладом между моей мамой и бабой Клавой, ошивается там на Фрунзе со своими сыновьями, ожидая увядания нашей бабы Клавы, что откроет новые наследственные возможности.

Тем временем была у мамы одна знакомая, имя которой я не помню — но я всегда помнил, где она жила: недалеко от входа в Саратовский городской парк, на пересечении улицы Рахова и Новоузенской, там панельная десятиэтажка.

Когда мама рассказывала о ней, она всегда представлялась мне из тех женщин (и, может, вымышленных, потому что я никогда не встречал таких, кроме как в сказках), чьё главное занятие — сватовство, устраивание и регулирование чужой личной жизни.

И именно она познакомила маму с тогда популярным среди молодых женщин после падения Железного занавеса способом устроить свою жизнь, известным как «интер-гёрл» — то есть найти и выйти замуж за мужчину из-за границы (ничего такого в моей истории никогда не будет, я просто вспоминаю всё, что могу).

И именно у неё мама познакомилась с отцом.

Это был чей-то день рождения: либо этой маминой знакомой, либо её мужа. Я не знаю подробностей с того дня рождения и того, как они там познакомились, но знаю подробности другой квартирной пьянки-гулянки, которая, как я понимаю, была довольно скоро после этой первой, и на которой меня и зачали по глупости.

Но сначала, конечно, — про отца.

.:.

___Часть 2.

.:::.

>>> Предыстория по линии отца и мой допамятный первый год.

.::::.

Нужно отметить, что во всём тексте моей автобиографии я буду называть отца отцом, хотя в реальности в детстве называл его папой. Причины относятся к главным темам моей детской истории и особенно к её концу — там всё должно быть понятно, и я, поэтому, сейчас не стану тратить время на объяснения.

Мама моего отца, Валентина, которую я буду называть баба Валя, была, насколько я помню, двенадцатой и самой младшей в семье. Её семья, как я понимаю, была не такой уж нищей, как изначально семья моей прабабушки по материнской линии. Как рассказывал отец, они были связанны с чем-то типа торговли и жили почти в центре Саратова со всеми его возможностями (эта тема «центр или окраина» — тоже один из моих стереотипов, привитых отцом). Ничего близкого к меркантильности или хоть финансовой грамотности, тем не менее, у бабВали не было; у неё совершенно отсутствовало, например, желание откладывать деньги, что в итоге привело её и моего отца к довольно дурацкой жизни вдвоём в однокомнатной квартире.

Баба Валя окончила только обязательную начальную школу. Возможно, она слишком была занята домашними делами — будучи самой младшей и последней, кто должен был получать образование, всегда обслуживая более занятых первых — и это определило всё её дальнейшее призвание. Её семья жила в отдельном доме где-то возле Сенного рынка, который был главным базаром города, с тысячей прилавков всякого рода. До университета (далее я могу называть его «эС Гэ У») по Астраханской улице там идти минут десять, а также там рядом главный железнодорожный вокзал Саратова. Хотя я был в том доме пару раз, точно не могу вспомнить, где именно он находится.

Жизнь в этой части города, около рынков и всего прочего, означала — это вот очередной стереотип, — что вряд ли они были людьми культурными или что их занятия имели отношение к интеллекту. Хотя эС Гэ У был рядом, центр Саратова, тем не менее, и место проживания городской интеллигенции ассоциировались с районами около главной площади и дальше вниз к Волге, особенно вокруг парка «Липки». А люди, жившие в районе Сенного рынка, больше занимались торговлей, ремонтом и автомобильными услугами. Таков вот мой стереотип, основанный в основном на рассказах отца, который на эту тему был обсессивен. Баба Валя в молодости даже ходила в школу вождения мотоциклов и получила официальные права. Стали бы дети интеллигентов осваивать мотоциклы — или, скорее, пошли бы на какие-нибудь курсы в консерваторию? Вот я про что. Плавать баба Валя никогда не умела — что, я думаю, говорит о том, что её семья нечасто проводила выходные на Волге или на пляжах.

Она была очень разговорчивой и рассказывала много историй из своей жизни, но я почти ничего не помню — когда я был ребёнком, они казались мне недостаточно захватывающими, чтобы их запомнить, а в поздней юности, когда я жил у неё, я её вообще не слушал, только кивал, полностью погружённый в свои собственные проблемы и мысли.

Как я знаю, почти все её братья и сёстры разъехались по СССР — некоторые даже в Латвию, кто-то другой обосновался возле Санкт-Петербурга — и баба Валя побывала в обоих местах. Однажды она рассказала о какой-то платонической связи с каким-то парнем во время визита в Санкт-Петербург. Я едва слушал, когда она это рассказывала.//// Лн э ойтхюк п ёлсводомл, йлбгэ б кнгк бгсорбв, игс а бгрьры, нкю нюроияещбэйя м ёёбнюшвлхв. Лля пслэкэ б юбпмарпд ж кюцэйя мшрчяпъ, хсл цпм-пм поеппю м вд онзкс ёйз эвлвзущ, ммэ нюгпкскэпы, з ысл цпм-пм — авйняюслг, ияз нкю ящпэёзиюрщ — ннмюкл мэ дг нбгёбс лр йсёфжмш, орньачвбн оюбмл, з ммэ бшцкэ зе яярнюсрэ. Вз ющкл лвожзм.

А ймдж экмрпж, инавя э фюрпм вд кюбвчяи, вз кояяжклпы бнямпёры м йсёфжмэу ё н пблдл йэюмбкмл едиюмёж «яъпъ о йэизй-мёятбъ орянжцзмл» («псэозфинй», ннпмлр цпм лля пяйю ющкэ тдг я блёпэпсв) — р инпмпшк ймёкм ющкл вланнжсщ, джсщ бйгрпг, вдиюсщ лэпрэе бота гнсвр, бюёв бйгрпг мозкжлэры аяклт. Мл ашйн ёяйгскм, хсл св мэнябгмёэ ёёбнюшвлхва ммбижюиж кю кге, з рдйю огйою р мвд ющкэ онмаиглкюю. \\\\

В Саратове был большой авиационный завод, стратегически важный, вокруг которого образовался целый жилой район под названием Заводской — из пяти- и десятиэтажных сталинок, хрущёвок и панелек. Он находился на юге вытянутого вдоль Волги Саратова. В тот район вели только две дороги — ниже и выше железных путей (ещё выше уже были горы) — примерно семь километров от центра. Вот Баба Валя как-то устроилась на работу в тот завод. Ей приходилось ежедневно ездить из дома, насколько я понимаю, пока она не получит двухкомнатную квартиру в том Заводском, когда моему отцу было около двадцати-двух. Не знаю с какого момента, но позже и до конца она работала в профилактории, относящемся к заводу; делала там всё, что могла — от приготовления пищи и уборки бассейна до приёма советских шишек, приезжавших проверять работу завода, — и была там тамадой и развлекателем.

«Товарищи» со всего СССР съезжались на работу на этот завод, один из которых — как я понимаю — вот и был мой дед по отцу — из Украины, из города недалеко от Одессы. Я пишу «как я понимаю», потому что точно не знаю, зачем он здесь был, но судя по тому, что он жил — как однажды баба Валя рассказала — в большом доме рядом с заводом, значит, работал здесь, поскольку почти все жители окрестных домов состояли из работников завода.

Они не поженились. Наверное, могли бы, но по рассказу бабы Вали, этот мой дед однажды вечером, услышав, что его знакомый с кем-то ссорится, взял в руки какой-то металлический предмет и пошёл за него заступиться, а по прибытию на место его по ошибке — как она говорила — арестовала милиция, и он отсидел несколько лет, после чего по какой-то причине воссоединяться с бабой Валей не стал и вернулся в Украину. Он писал ей оттуда, чтобы она приехала с сыном — но они не поехали.

Когда моему отцу было несколько лет, у бабы Вали была связь ещё с одним, и родилась Лариса — родная сестра отца. Но этот второй мужчина был какой-то совсем мутный — баба Валя о нём даже не рассказывала, а моя мама узнала от кого-то, что он был чуть ли не убийцей и тоже попал в тюрьму.

О детстве отца я помню мало, хотя он, как и баба Валя, рассказывал много, и в нашей семье его считают красноречивым и интересным рассказчиком. Это правда, и я слушал его истории с интересом, полные насмешек и юмористических деталей — но его прошлое само по себе никогда не интересовало меня так, как мамино. В его прошлом, похоже, не было страданий. Хоть и по натуре он невротик с множеством фобий, когда он рассказывает истории, он, тем не менее, всегда оптимистичен и беззаботен, и даже когда говорит о серьёзных вещах — тюрьмах, войне или подобном — это не отражается на его настроении. Более того, он любит СССР в целом, образ жизни — об этом я ещё скажу много раз, — тогда как я всегда ненавидел уродливое серое советское прошлое и мне приходилось терпеть рассказы о нём.

В общем, их было трое: баба Валя, отец и Лариса. Отец рассказывал, как возил маленькую Ларису в школу на велосипеде. Баба Валя была снисходительна и никогда не кричала на него, хотя домашние обязанности распределялись между тремя, и все они были трудными. У них в доме был график — кто, что и когда должен делать. Был какой-то взрослый родственник, о котором я много слышал — может быть, один из братьев бабы Вали (для меня все эти детали никогда не имели значения) — который жил неподалёку, был автомобильным энтузиастом, имел гараж и инструменты для ремонта. И некоторое время, насколько я помню историю, у него была машина американского производства, или что-то вроде того. Или у него был друг с такой машиной. Или он просто однажды видел такую машину вживую — что тоже могло сделать его местной легендой. Он был единственным мужчиной, который появлялся в детских историях отца и действительно на него повлиял. Немногое в отце от типичного мужчины, который любит машины и всё такое — а именно, его обожание мужчин, у которых есть собственные гаражи и которые имеют дело с классическими машинами (я говорю «обожание», потому что у отца самого никогда не было ни одного такого предмета — он просто бесконечно говорил о том, как хотел бы иметь гараж, как бы он сделал, как он должен, как он мог бы…) — было привито этим дядей.

Отец умел и любил паять радиоприёмники в юности, любил советские журналы с конструкциями кораблей и техники, как большинство пацанов его времени, любил фильмы про индейцев — которые тогда были только производства западных республик СССР. С подростковых лет, говорит, он смотрел футбол и биатлон по телевизору, хотя сам никогда этими видами спорта не занимался.

В других отношениях он всегда жил среди женщин, общался с ними и находился под их влиянием. Я буду ещё много раз описывать бабу Валю, но пока достаточно сказать, что она была чрезмерно опекающей и потакающей. И, вкупе с тем, каким немужским он стал во взрослости, думаю, кто-нибудь, мыслящий такими обобщающими терминами, справедливо предположил бы, что в детстве отец был, хоть и не забитым, но маменькиным сынком. СССР — судя по тому, за что он его любит — тоже был для него как сверхзаботливая мать.

Он закончил все одиннадцать классов, то есть среднюю школу, но по какой-то причине не пошёл в университет, так что ему пришлось служить в армии обязательные в то время два года. Я спрашивал его, почему он не пытался уклониться, как большинство парней в моё время. Он сказал, что мужчины тогда так не делали. Ещё существовал послевоенный героизм и чувство национальной воинской гордости. Служба в армии считалась долгом — хотя, как я понимаю, уже тогда было возможно её избежать, как сейчас, поступив в высшее учебное заведение.