Истоки моих поступков. Книга 1

Он рассказал мне, как его направляли. Это была своего рода лотерея. Призывники стояли в гурьбой перед военными офицерами, которые произносили их имена и распределяли их по группам. Между призывниками кто-то пустил слух, что следующая группа будет отправлена в Прибалтику — коллективное название более развитых западных советских республик (Латвия, Эстония, Литва) — куда все хотели попасть. Так отец, напросившись в ту группу, стал одним из дураков, хотя не понял этого, пока из окна поезда, в котором он ехал на третьей багажной полке несколько суток — не увидел в степях верблюдов.

В Узбекистане его изначально определили в охрану мужской тюрьмы. Вскоре там был случай, когда группу охранников, и его в том числе, отправили разрешить какой-то инцидент с бывалым заключённым, который восстал, — и этот заключённый, под дулом их автоматов, в театральной манере достал изо рта лезвие и порезал себя. Это он мне рассказывал. Как я думаю, это из-за таких случаев и увиденного у отца развилась пожизненная фобия милиции, тюрем и преступников. Остаток двухлетней службы он служил в женской тюрьме. Он рассказывал истории о своём времени там, которые интересовали меня только тревожным аспектом потери двух лет жизни.

Он не припоминал случаев дедовщины. Вместо этого он рассказывал, как ел огромные ягоды тутовника, которые росли там в изобилии, как посещал местные восточные базары, и ещё про один случай, когда его сослуживец пошёл в гражданский город с оружием, задержался (что было запрещено) и вызвал переполох в их части. Были ещё сослуживцы из тех же азиатских республик, которые хвалились рекой в своём родном городе — узкой и по колено — и тогда отец рассказывал им про Волгу, шириной в километры, и они поражались. Два года службы в тюрьме сформировали у отца, кроме фобии тюрем, ещё и лёгкий интерес к ним — в моё время, переключая телеканалы, он порой задерживался на фильмах по этой теме.

Так что, ничего особенного в его службе в армии, кажется, не было — кроме первого шока.

После армии он всё ещё не знал, чем заняться в жизни. Он сформировался человеком без конкретных целей и увлечений. У него не было наставника, кроме одного дяди, и других влияний, которые могли бы его поставить на какой-то путь. При этом он не пережил драму отцовства или другие реальные трагедии в детстве, поэтому не был психически травмирован. Если бы был, возможно, возникшая оцепенелость позволила бы ему довольствоваться скучной жизнью, работая на каком-то заводе до смерти. Вместо этого он сформировался романтиком — только бесполезным, не обученным в тех областях, где романтичность могла бы пригодиться. Он читал книги с детства, но больше тяготел к фильмам и их производству. А в Саратове не было места, где можно было получить образование, связанное с кино.

Так что он пошёл в университет. ЭС Гэ У, рядом с их домом у Сенного. Сначала поступил на географический факультет — ожидая будущего с путешествиями, экспедициями и приключениями. На деле он, вероятно, навсегда остался бы работать в каком-то скучном госоргане, возясь с документами и картами — или, в лучшем случае, время от времени ездил бы в Сибирь разведывать места, где позже олигархи добывали бы нефть и обогащались. Так он сам говорил. Через полгода он это понял, перешёл на журналистику, а увидев там такие же скучные перспективы, полностью бросил университет и устроился в обслуживающий персонал местной саратовской документальной киностудии — где всё сразу было интересно, и без четырёх лет учёбы. Эта киностудия была в другом конце Московской улицы — рядом с пересечением с Октябрьской.

Обслуживающий персонал работал в разных городах СССР, снимая документальные фильмы, и отец даже хвастается, что видел какую-то советскую кинозвезду вживую. Он также работал в самой низкой должности в саратовском театральном колледже, где жал руку Евгению Миронову, который станет одним из самых известных актёров России.

Я помню некоторые истории, которые он рассказывал о тех годах. Почти всегда это были истории о невезении — настолько, что, слушая их снова и снова в детстве, я сложил о нём образ неудачника.

Однажды, катаясь на водных лыжах за лодкой, он упал в воду и с него сорвало плавки.

Однажды зимой, поднимаясь по скользкой улице в центре Саратова, он увидел двоих детей впереди. Девочка упала и начала скатываться вниз — отец поймал её, а это оказалось карлица, а другой «ребёнок» — её муж, и выглядел он возмущённым.

Ещё однажды, будучи студентом-журналистом, он был отправлен осветить деятельность какого-то завода или фермы на окраине Саратова. Накануне кто-то — вероятно, Нина Фёдоровна (о которой я упомяну позже) — подарила ему редкую пару чешских кожаных туфель (трудно было достать в Саратове в те времена). Надев их в поездку, он там зашёл на той ферме в какой-то гараж — и встал в этих ботинках прям по щиколотку в масло.

Однажды он был на одном квартирном сборище, и там был парень около тридцати, который впечатлял всех энциклопедическими знаниями, дословно цитируя статьи. Мой отец, обладая более художественным складом ума, не любил это, и сказал ему, что у него нет собственного мнения, он просто цитирует энциклопедии. Не сумев вызвать из памяти подходящую энциклопедическую статью для ответа, энциклопедист заехал отцу в лицо кулаком.

На другой квартирной тусовке кому-то нужно было покакать, но туалет был закрыт. Он зашёл в тёмную пустую комнату, залез на подоконник, выставил задницу в окно — а кто-то вдруг вошёл в комнату, включил свет и увидел двух ошарашенных влюблённых на диване и парня, срущего с подоконника. Это было не с отцом, и я даже не помню, был ли он на той тусовке — но он рассказывал об этом, и пусть это останется здесь в тему неудач. По крайней мере, это всё показывает, что отец ходил на квартирные сборища или знал людей, которые ходили, так что он не был социальным аутсайдером.

В целом, я знаю или помню мало о тех его годах, и мама тоже.//// Ммэ рфжсэгс, цпм лл ющк лянинйюмлк я слр мгпёмг. Ю гвл олонж гнюжкжк: «Пщ дг кюбвомлг кюпзмлэлзи б рд бнбщ?». Ё нк б цтпит мсягцэй: «Гэ, зммвхмл, ожгвй ммг смёряемл ж змклйрь. \\\\Чем мне было ещё заняться?». Ближе к времени коррекции орфографии этого текста мама, суммируя все воспоминания, доходила до того, что допускала, что он в те годы сидел в тюрьме, был там опущен, и она обречённо сетовала на то, что просто вляпалась.

Что касается его сексуальной жизни, он однажды рассказал мне, когда мне было около девятнадцати, что после армии, когда ему было двадцать, один приятель пригласил его на студенческий кутёж в общежитии, где было полно глупых деревенских девушек, и там он потерял девственность. Для отца это не имело последствий, а вот девушка его приятеля забеременела, и он вынужден был на ней жениться — и они до сих пор жили вместе какую-то уродскую жизнь и поддерживали контакт с отцом на тот момент, когда он мне это рассказывал.

Мама говорит, что слышала сплетни о том, что до неё у него был роман с женщиной, которой пришлось сделать аборт.

Я не могу представить, чтобы его кто-то любил. Для меня он всегда казался классическим «френдзонщиком» — хотя на его юношеских фото он выглядит уверенным в себе и презентабельным. А также, мне он всегда казался человеком со слабым сексуальным влечением. Я опишу эту его сторону позже.

У бабВали была знакомая, её ровесница, по имени Нина Фёдоровна. Эта Нина Фёдоровна увидела, что отец теряет время и не имеет карьерных перспектив без высшего образования. Она убедила его снова пойти в университет, что он и сделал. На этот раз он выбрал филологический факультет русской литературы. Поехать в Москву или Санкт-Петербург, чтобы поступить там во что-то, связанное с тем, что ему было действительно интересно — кино, — по каким-то причинам было немыслимо. Я, конечно, всю жизнь был уверен, по каким, но ближе к тридцати стал понимать, что не всё всегда так просто.

Так что в то время он учился на третьем курсе из четырёх, и ему было двадцать четыре или двадцать пять лет, когда на том дне рождения он встретил маму, старше его на год. Затем, вскоре, как я уже сказал, была ещё одна квартирная гулянка, на которую они пошли вместе.

Этот квартирник был в честь очередного чьего-то дня рождения — отцовского знакомого, насколько я понимаю, — и проходил в какой-то квартире в доме на западной окраине Саратова. Начиная от Сенного рынка, в Саратове тянется ряд районов под названиями «Дачная номер…» с номерами до десяти для самого дальнего, и это была Девятая Дачная, как я помню. Это очень угрюмые спальные районы с хрущёвками.

Мама говорит, что они там напились, что для неё было крайне нетипично, и её там рвало, и это было ужасно. Она рассказывала, что, когда они там с отцом еблись, она просила его вынуть, но он не стал, а ей в итоге было и пофигу — настолько была пьяная. Так что всё произошло абсолютно глупо: ни их высшее образование, ни пуританское воспитание мамы не помогли.

Рано утром они уже были на остановке у цирка и Крытого рынка — одно из самых оживлённых мест города — ожидая автобус до Заводского. Отцу было так заебись, что он лёг прямо на асфальт на автобусной остановке. Это была одна из его типичных театральностей, говорит мама. Тогда её это всё веселило.

Они ехали в Заводской, уже в двухкомнатную на Пензенской улице, которую баба Валя недавно получила за работу на заводе, и где, после отхода бабВалиного родового дома — возможно, после смерти того дяди-автолюбителя — каким-то её родственникам, они — баба Валя, отец и Лариса (ей было двадцать) — теперь и жили втроём.

Мама часто рассказывала, каким странным ей это воспринималось, что отец, которому приходилось ежедневно ездить в центр в университет (где, кстати, он был почти единственным парнем в группе), и который при этом вроде как ненавидел жить в квартирах, и особенно в пролетарских районах, вообще не пытался, тем не менее, съехать от своих женщин в отдельное жильё.

Но тогда маме было лишь бы вырваться из своей жизни со своими родителями, в особенности с бабой Клавой, которая, после того как перестала её бить (после того как мама долбанула её в обратную где-то в студенческие годы), всё равно продолжала её морально угнетать. Они до сих пор жили на Льва Кассиля, а дом на Фрунзе сдавался студенткам.

Также по какой-то роковой причине мама временно не поддерживала связи с Дядей Серёжей в то время. Может, не похвалила его за какую-нибудь спроектированную им пристройку — и он обиделся, или, может, ей просто самой надоела его детская обидчивость, и она перекрылась.

В общем, все обстоятельства были благосклонны к тому, чтобы маме связаться с отцовской стороной (так правильнее выражаться, чем «с отцом»). Домашняя атмосфера в Заводском была полной противоположностью тому, к чему она привыкла. Здесь все шутили, ни у кого не болела голова, никто не устраивал скандалов и истерик. Это вот той всей хероте, от которой маме хотелось сбежать, я и обязан своим существованием. А иначе мама повстречалась бы с отцом ещё чуть-чуть, увидела всю его нестандартность, сделала бы аборт — и на этом история бы закончилась. Она сама так и говорила.

Мама часто вспоминала, как спросила отца по поводу беременности, стоит ли меня оставлять, на что он решительно ответил «Да» (я всегда представляю его отвечающим это, лёжа на асфальте на той автобусной остановке возле цирка). И она посчитала, что он, как мужчина, будет ответственен за это решение.

Вообще, я не знаю точно, переехала ли мама к ним сразу после событий на Девятой Дачной или позже, после свадьбы. Мама рассказывала, что баба Клава приехала на свадьбу с постельным бельём и вещами для неё из дома — предполагая, что в квартире в Заводском белья может не быть.

Свадьбу провели в ста метрах от квартиры, прямо в том профилактории, где работала баба Валя. Баба Валя вела мероприятие. Свадебное платье не покупалось: мама была во всём простом. Но конкретно это — не показатель того, что отец не мог позволить себе купить ей платье (хотя у него действительно вряд ли были бы деньги). Дело скорее в том, что мама никогда не была до конца как большинство женщин — она никогда не любила детей, кукол и всё такое — поэтому, возможно, и платье не захотела сама.

Гости были, как на обычной свадьбе. Присутствовала подруга мамы Шурыгина, а также Рита, и одна из них была свидетельницей на свадьбе. Насколько я понял, Иван, который позже стал мужем Ларисы, впервые появился и познакомился с Ларисой там. Мама рассказывала, что пыталась познакомить страшную Шурыгину с кем-то — по-моему, с тем же Иваном — но всё было бесполезно. Я бывал в этом профилактории в раннем детстве (и я, кстати, произносил «профилактория» — в женском роде) — там был обеденный зал как в ресторанах и пара бассейнов, и номера для гостей с кроватями — так что думаю, мероприятие выглядело прилично. Свадьбу снял на видео один мамин знакомый из соседнего дома в Энгельсе, и видеокассета была у нас дома в моём детстве, но мне никогда не было интересно её посмотреть. Я помню, что глянул только несколько секунд — и всё.

Теперь у мамы было своё постельное бельё, и она стала жить постоянно у бабы Вали.

Летом девяносто второго, или уже девяносто третьего, при мне, мама с отцом ездили с кем-то на турбазу. Подробностей я не знаю — это просто чтобы составить представление о том, какой у них был досуг и путешествия. Никаких там не было даже поездок в другие города. А турбазы — это просто такие маленькие скопления примитивных гостевых домиков, с лягушками в комнатах и удобствами на улице — обычно на островах, которых тысячи по всей Волге. Мама рассказывала, что эти острова и турбазы — прибежище для скрывающихся преступников, а уж тем более в девяностые так было.

Лариса начала встречаться с Иваном. Этот Иван переехал из Ульяновска, Ульяновской области, что выше по Волге, и жил в центре Саратова на улице Киселёва, рядом с улицей Чапаева, Цирком и упомянутым Крытым рынком. Всё это — самый центр города.

Мама помнит, что на столе у бабы Вали никогда не было мяса — но как только Иван собирался прийти, мясо тут же появлялось, потому что Иван не привык к бедности. В двухкомнатной квартире никогда не было горячей воды, и баба Валя бегала между кухней и ванной с ведрами кипятка.

Деньги на жизнь молодой семье в значительной части давала баба Клава из Энгельса. Брала их баба Валя, и мама говорит, что даже не интересовалась, на что они тратятся. Ей самой было «не до всего». Ей всегда было «не до всего». Про отца она рассказывает — и это легко представить — что он пролёживал на диване, читал книги, ходил в университет и развлекал трёх сожительниц по вечерам разговорами. Она часто вспоминала, как он говорил: «Хочу, чтоб мне платили деньги за то, что читаю книги».

Когда Иван приходил трахать Ларису, отец с мамой — и со мной внутри неё — перемещались с постелью из спальни в зал. Баба Валя спала на кухне, наверное.

Ларисе было около двадцати, как я сказал, и у неё не было образования, кроме начальной школы — и, вроде, она так никогда нигде больше и не училась. Мама рассказывает, что она ходила на вечеринки, возвращалась пьяная, и её рвало. Если у отца был наставник в лице того дяди, то у Ларисы вообще не было никакого наставника, кроме бабы Вали — а она не могла развить ничего интеллектуального или практического. Баба Валя всегда выдавала себя за прилежно воспитанную, культурную, чуть ли не знающую аристократический этикет — ведь работала в гостинице и имела дело с важными людьми — и всегда была скромной, и всё такое. Всё так, да, но у неё кроме этого больше ничего не было. А все эти правила застольного поведения, вся эта тема Джека Доусона, приглашённого на ужин в первый класс, — надолго в жизни не продвигает. Просто форма, просто обёртка. Отец тоже заразился этой глупой верой — он всегда читал лекции о манерах и джентльменской этике, рассказывал, сколько писателей никогда не сели бы работать, если бы не были одеты как джентльмены. В итоге и баба Валя, и он — в дерьме.

Мама говорит, что потеряла весь романтический интерес к отцу в первые месяцы. Баба Валя была везде и всё время. Она — пример супернадоедливой и навязчивой женщины. Как будто недостаточно было того, что отец с мамой — отдельная семья и должны жить отдельно — она врывалась к ним в спальню по утрам под предлогом открыть окно, проветрить, сновала по комнате, клала им что-нибудь на столик — какой-нибудь небольшой перекус — просто чтобы хоть как-то отметиться и не быть забытой. Отец наслаждался такой жизнью. Мама говорит, что ей казалось, что она вышла замуж за бабу Валю. И, как я уже говорил, мне кажется, у отца было естественно слабое либидо.

Мама начинала всё это невыносить, но теперь сосредоточилась главным образом на своей беременности и предстоящих родах, которые были уже близки.

Ну, конечно, отец не был совсем уж прям никудышным. В какой-то момент во время беременности маме стало плохо, и ей нужно было в больницу, но по какой-то причине других вариантов не было, и отец понёс её на руках весь путь от их дома на Пензенской улице, двадцать пять, до автобусной остановки — что было либо около двухсот метров, если остановка была на Пензенской, либо все семьсот, если на проспекте Энтузиастов. Мама говорит, что весила тогда около шестидесяти килограммов.

На пересечении Московской и Соборной есть кирпичный дом — раньше это был роддом — вот там я и родился третьего марта девяносто третьего. Кесарево сечение. Когда мы с мамой в моём детстве сидели на приёме у врачей в поликлинике, она не раз рассказывала им какую-то историю о том, что меня как-то там не так тянули — что-то про щипцы — и вдруг что-то повредили. Она даже произносила какой-то диагноз. Но врачи не видели ни признаков, ни следов ничего подобного.

После операции, когда она пришла в себя, ей меня какое-то время не давали — насколько я помню, чуть ли не пару дней. Я не знаю причину, но так практиковалось. Детей не отдавали матерям сразу, как это обычно показывают в фильмах.

Также, в отличие от фильмов — современных фильмов — обычно отцы не допускались в роддом.

Когда маме наконец дали ребёнка, это был не я. Медсёстры перепутали детей и дали ей чужого. Если бы не его тёмные глаза, я, вероятно, не писал бы всего этого сейчас. Короче говоря, всё было абсурдно и типично по-советски.

Через несколько дней мама вернулась домой в Заводской со мной — пятым жильцом квартиры.

Первая какашка после двух недель заживления шва у мамы была толщиной с руку, она рассказывала. В моём детстве, когда она мне это рассказывала, я не верил, что такая толщина может пройти.

Я начал включать мелкие (а иногда довольно крупные) детали непристойного характера, от которых не уйти при психологическом самоисследовании, и которые, следовательно, будут обильны в моей автобиографии, так как я хочу дать полный отчёт о том, что помню — особенно о том, что повлияло на меня или впечатлило.

Меня назвали Никита. Хоть это имя и произошло от какого-то греческого корня, в итоге оно почему-то не имеет аналогов в западноевропейских языках (Николас и Ник — это Николай. А французско-канадская Никита — женское), и из всей информации, что я находил я в юности вывел, что Никита в качестве мужского — исключительно православно-русское имя. Ну, это просто заметка в духе той, что про мордовские корни в начале. Я ненавидел своё имя в детстве — за восприятие его женским, а с юности стал ненавидеть ещё и за нетранслируемость в английский.

Про значение моей фамилии — где-нибудь позже. Отцу она досталась от бабы Вали, которая никогда не была замужем и, следовательно, не меняла фамилию. Мама тоже стала Капернаумовой через брак; прежде она была Богомазова (что означает «тот, кто пишет иконы маслом»).

Однажды, идя из поликлиники со мной, мама с отцом встретили того, чью фамилию я должен был носить. Точнее, он их увидел и подошёл. Отец тогда поспешно взял маму за локоть и повёл прочь, несмотря на то, что этот мой дед крикнул им что-то дружелюбное, вспоминает мама. Он, значит жил в Саратове аж до того времени, а уже потом уехал в свой Джанкой, откуда он писал и приглашал бабВалю с отцом, но они не поехали.

Возраст моих основных близких на момент моего рождения: мама — двадцать шесть, отец — двадцать пять, баба Клава — пятьдесят пять, деда Вова — пятьдесят три, баба Валя — сорок шесть, тётя Лариса — двадцать один.

Баба Валя, отец и Лариса всегда что-то скрывали от мамы. Они не объясняли, в чём дело с этим отцом отца, или, например, не говорили маме, что баба Валя получила вторую квартиру — однокомнатную — в доме, который тогда достраивался неподалёку.

И не только от мамы они были скрытными и утаивающими. Как можно понять, семья отца, в которой главной была баба Валя, была глуповатой, а потому и суеверной. В первые недели моей жизни, мама рассказывает, они не пускали в квартиру чужих людей и не давали никому меня видеть, чтобы от чего-то там уберечь. Была женщина по имени Зинаида Фёдоровна, которую я тогда не помню и больше в жизни никогда не видел, и которая, я думаю, больше не появится в этой истории, но которая тогда была очень близка с бабой Валей, судя по рассказам. Какая-то ясновидящая и крайне суеверная — вот именно она наставляла бабу Валю во всех таких делах и, думаю, ответственна за большую часть её дури.

Всё это было странно для трезвомыслящей мамы, но она пока особо не придавала этому значения.

Однажды, она говорит, ей нужно было избавиться от лишнего молока, и отец пососал грудь, а потом сказал, что чуть не стошнило. Я просто вспоминаю всё, что могу вспомнить из рассказов мамы о тех временах.

Есть истории про отца и Ивана, которые вроде как летали на маленьком самолёте по каким-то делам, и про то, как цыганка выманила у отца драгоценное кольцо. Также отец рассказывал, что примерно в то же время другая цыганка выманила у него в парке кучу денег. Цыгане в России, напомню на всякий случай, — это не такие цыгане, как в фильме Гая Ричи «Большой куш», где они выглядят как обычные белые европейцы. Здесь все загорелые, с чёрными волосами, а женщины носят традиционные наряды. Они будут появляться время от времени в моей истории детства.

Иван был начинающим бизнесменом. Он был низкого роста, довольно маленького телосложения и молчаливый — как мой деда Вова. Только если молчаливость деды Вовы коренилась будто в какой-то проглоченной обиде на судьбу, то молчаливость Ивана объяснялась его естественным типом личности, типом привязанности. Отец говорит, что называл Ивана шпионом, но я думаю, Ивану это не нравилось. Иван всегда легко обижался — так говорили в нашей семье. Я даже думаю, что отец называл его шпионом не вслух, а только про себя. Обычно-навязчивая баба Валя в моё время всегда была с Иваном кратка и не доставала лишним вниманием.

Иван был уверенным в себе и спокойным. Хотя жил в центре Саратова, он не поступал ни в какой университет или институт, насколько я знаю. Но, может, учился в каком-то колледже. Отец рассказывал, что как только Иван достиг совершеннолетия — восемнадцати лет — он поехал в Польшу, купил какой-то товар и вернулся его продавать. Это было в России время, когда все, кому нужны были деньги, стали барыжничать: СССР кончился, и людям разрешили обогащаться. Но эта поездка Ивана в Польшу противоречит тому, что в его возрасте его должны были призвать в армию (и только учёба в высшем образовательном заведении могла спасти — не колледж). Не знаю, как он её избежал. Я не помню рассказов о том, чтобы он был в армии.

В общем, он был начинающим бизнесменом. Он не пил — или почти не пил, ничего не понимал в сентиментальности, был молчалив и очень уверен в себе, как я уже сказал, и имел связи и знакомства (я не пишу «друзья», потому что мама говорит, что он иногда мог быть предательски настроен к друзьям ради денег, и она даже называла его «бессердечной сволочью», когда мы однажды обсуждали его). Отец некоторое время был его бизнес-партнёром, и когда меня интересовала та криминальная эпоха нашей страны, он рассказывал разные истории об их первых шагах — что они продавали сигареты, мебель и всё подряд. Но, судя по тому, что Иван даже продавал сигареты — зарабатывая на чужой зависимости — он не был разборчив, в отличие от моего отца, который всегда был избирателен и боялся криминала, милиции и закона. Так Иван продолжал зарабатывать, расти и жить мужскую жизнь — с машиной, с бизнесом и всем прочим — а отец в итоге отстал и так и остался «у бабы Вали под юбкой», как мы с мамой говорим. Отец и сам с этим не особо спорит — только не использует такую формулировку, а объясняет тем, что он — мечтатель.