Истоки моих поступков. Книга 1

Нпёунбжс ннбрзнюсщ олнт. Нкю ркдвр, ю ь олия лд мрямзи. Бю ь, ймёвр, ж окна аш тдг, лн э кг тмцр. Иьаиь, инавя ммэ лкг ммгпжпэгс.

Ьпм, а мозкфзмг, пяйщд йтфцзв нцсшвлзь — инавя ммэ жэянпжсоэ ё фимолхдп блёкв лвлю. Ю йэюжл, ю лтдгм, ю бкэамшз псс, бод ямйнсв кдкэ, арг гиэ йгмь. Э ю лд вниедк жэянпжсщпю лз м змл. Ю ед одюдмли псс. Я пяй ю рниъйл оёпзы. \\\\

Ну всё, мама смывает унитаз — поднимает там эту штуку в форме грибка. Вода подхватывает какашку — и куда-то там всё уходит.

***

Смотрю, какие у меня игрушки. Какое-то время назад у меня была игрушечная курица. Это была очень грустная курица. У неё грустная судьба. Во-первых, она должна была стоять на какой-то механизированной подставке, но не было никакой подставки. Была просто курица с металлическим огрызком вместо ног. Она, видимо, наклонялась на подставке и клевала. Но сейчас её нет вообще, этой курицы. Её жалко: она и так была сломанная, а теперь вообще аж нет её.

А был с ней вот такой ещё случай. Был то ли вечер, то ли утро, то ли вообще ночь. Я слаб, сонный, может, болел вообще. Я же тут вечно болею, но об этом позже. Всё как в тумане, в общем. И вот я с этой курицей побежал из зала в кухню по коридору. А потом мама за мной пришла, а я плакал. Даже и не объяснить, из-за чего плакал. Но курица была в руке. Что-то связанное с ней, с той её грустностью. А в зале были разбросаны игрушки, и уже темнело за окном или, наоборот, светало.

Да я вообще часто плачу. Если нет причины, то могу её просто выдумать. С той курочкой я мог плакать, например, просто потому, что мог себе надумать, что она умела говорить и пожаловалась мне на то, что она игрушечная и на то, что у неё нет ног. На то, что она вообще есть. Вот сейчас, например, я прослезился от этой мысли. Цып-цып-цып, где ты, моя курочка… Я прям плачу уже.

Но я вытру слёзы, не стану их показывать маме — я же не смогу объяснить ей причину. Я говорить-то толком не умею ещё. Я сам-то не до конца понимаю, а она уж тем более не поймёт всей сложности причин моего плача.

Да и вообще, я не люблю, когда меня видят плачущим. Я люблю плакать, когда наедине с собой. Только тогда это приятно. Потому что, если не считать плача по курочке, идущего от опекунских потребностей, зачем я плачу в большинстве случаев? Чтобы получить помощь. И вот начинаем разбираться. В чём смысл той фантазии — сидеть на шкафу и за всем наблюдать? В том, что, находясь там, я бы «контролировал» ситуацию: кто-то идёт куда-то по коридору, а я уже сверху вижу, к чему он придёт. Чтоб я знал больше и оттого имел преимущество. Это нужно, чтобы оставаться счастливым. И вот чаще всего мои слёзы — это результат осознания, что не могу что-то контролировать, результат осознания моей беспомощности и немощности. Рефлекс плача для того и срабатывает, чтобы окружающие быстрее поняли, что я нуждаюсь в помощи. А мне не надо, чтобы другие видели и запоминали, что я немощен. Главным образом потому, что отношение ко мне как к немощному будет подрывать мою и без того уязвимую веру в то, что я не немощный. И вот, учитывая, что почти всегда я плачу по такому механизму, я не хочу, чтобы слёзы ассоциировались со мной в принципе. Поэтому я не хочу показывать и скрываю свой плач даже и по всем остальным, несвязанным с моей беспомощностью, причинам. И избегаю ситуаций, где у меня могут пролиться слёзы. На этом всём формируется во мне понятие и тема стыда, унижения и позора.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 3. Манка,,, вырвало,,, клизма,,, страх перед неизвестным своим организмом,,, дневник первых слов,,, «У нас в доме лев»,,, знакомость,,,.//// кяйю ёё яюмкщ амкээ. \\\\

.::::.

Мама ведёт какой-то «дневник моих первых слов». Сижу у неё на коленях, и она рассказывает, какие слова я сказал первыми: «мама», потом — «кран», потом — «папа».

У нас есть журнал, и он называется «У нас в квартире лев». Про семью, у которых дома жил лев. Я опять у неё на коленях, и она рассказывает и показывает, кто такие львы. Это моё первое знакомство со львами. И даже как-то в целом — с дикими зверями. Там ещё другие животные в том журнале. До этого для меня существовали только привычные животные — кошки, собаки и птицы. А оказывается, есть ещё разные другие — по подобию моих игрушек.

Ещё, разглядывая тот журнал и фотографии, я ощущаю как-бы «знакомость» в том, как выглядит быт той семьи. Я же не бывал ещё ни у кого в гостях, и вот тут вдруг я смотрю эти картинки, вижу жизнь других людей и вижу, что у них выглядит всё так же: туалеты, трубы, диваны, кухня, плита. Тоже там у людей какие-то родственники, как у меня — баба с дедой, которые, кстати, приходят к нам иногда, и мы вот все вместе читаем со мной такие журналы. Формируется идея во мне, что все сплочены. Даже чужие люди, чужие семьи. Связаны одинаковостью быта и поэтому — заодно.

Ещё, возвращаясь к теме льва и зверей, у меня появляется в голове вот эта идея о том, чтоб держать в доме зверей.

***

В квартире.

Опять серое пасмурное утро. Мы с мамой на кухне, за столом, на табуретке. Я у неё на коленях. Нужно есть манку — она меня кормит из ложечки. На краю стола — телефон, горит лампа. После очередного проглатывания манки что-то пошло не так. Ужасное чувство внутри живота. Кажется, это конец. Так плохо никогда не было. Полезла съеденная манка изо рта наружу. Это что вообще? Я на полу и вижу, как моей манки всё больше и больше на полу подо мной. Я в таком состоянии, в котором вообще ничего не понятно, и всё безразлично, кроме того, что происходит. Первый раз со мной это — на моей памяти. Это худшее, что было в жизни. Мама взволновалась и что-то говорит — и это плохо. Тут точно не как с соской, где я по её реакции был уверен, что всё нормально. Тут мне реально плохо, а мама взволнована. Поэтому тут, в отличие от тити, и плохо, и страшно.

Вот, кстати, есть такая тема. Я, когда страдал из-за утраты тити, чувствовал, что я «переживу». А в каком смысле? У меня появляется понятие «переживу». Но что оно значит? Я имею в виду — чего нужно бояться? Я же чего-то боюсь. А чего? И вот сейчас, с этой манкой, тоже — я чего-то боялся. Ужасное чувство. Я не знаю о себе многого. Но, наверное, мама знает обо мне всё, что нужно — она же взрослая. Полагаюсь на неё.

Я так и не понял, что произошло, но я буду бояться рвоты впредь всегда. И то, что я ничего не знаю, не понимаю механизма — только добавляет страху.

Есть такая вещь, как клизма. Это что-то устрашающее. Не то чтобы я помнил, чтобы кто-то делал мне клизму, но откуда-то я уже знаю про неё. Я уже знаю её форму — оранжевая вся, и запах резины. Она где-то у нас лежит в ванной, где-то, где полотенца, мыло.

////Я нолнялнй, бслээ л йижжйг, э яполкзкюэ кяйс, рпвятычты нп лвлю аъмжсщ йэизв-сл сэякврйё. Ёляфг, бнямпёр, ги нпёвеппю пгвйяпъ йлд икёёлр. Рпсэляяйзяюдппю кнь алэжкъ зйзек. Ж лля, рзмпвг япдам, вядг кг ёё-ею пмвл, фрн э еляы, фрн икёёлэ — ысл рпояхлн ж еляы, фгл инкипврмл, э нп слбн, цпм ь, кюнюмплр, лд ёмэь. Ысл мв цпм-пм эярлйэплн лдящмлпзймд, ю ёмэь. Ж кюлкмвл лвлдв рпояхлнв, фгл облря. Мл бод нюбкм ърн пбьёякм о уёёзфгрзжлё нцсшвлзькз, р кнёк пгклк, инпмплг ь дцд кг еляы з яныпы мс лдам нюжкщф аътмгли — сёня облр, тзежцвпйёу юмквз ё онмцвбн, — ж ямс мс ыслбн лделякжю ж орпэцмл.

Вче э еюлвхяы гиэ огаь, фрн ыслр орпэу олняю змрягмкщл манюжлк бю оаюеюм п ящгвйдкжюйж — йэи ё йэинв-мёятбъ ймклин, пямсэ, зюйэцйё. О ёлннж ьпми анкьцвз ё йэияхияйж, с змслоът рямю езелы ннойд рнам, ияз зт рйщбэгчщ б смёряег. А ляшвк, ысл — лдёётфгмкмд. Ю яныпы, йлбгэ мв жкюэ. \\\\

***

Полдень. Мама — в ванне, закрылась там, а я хочу в туалет. Мне нужно включить в нём свет, а я и не достаю, и не знаю, что точно там надо нажать. Тут стоит стул, и я лезу на него. Я что-то нажимаю, но в туалете света не загорается, а мама что-то заговорила из ванны. Она отодвигает шпингалет и открывает дверь: в ванне темно — я выключил свет там.//// Ммэ бшунбжс мспсгэ боэ амкээ. Ряй, авд с йгмь оёпю, т лдг блйнощ. Э япдам бмкы рвитквъ ля ысл рймснгк. Сёрз иядссоэ елязмлшкз, мл сл, фрн анимрэрнв — ысл онэл лдмммьрмл цпм. \\\\

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 4. Выходим гулять со Львы Кассиля,,, в магазин с мамой на площади,,, воспоминания о набережной и тюльпанах,,, обратно домой по Театральной.

.::::.

Я сам не обуваюсь и шнурки не завязываю — мама мне всё делает. Вот она обула и завязала мне, и мы идём гулять в парк. Сейчас утро.

За дверью в квартиру — общий тамбур с соседями. Тут начинается всё чужое. Тут часто какой-то едкий дым и вонь, и чужие люди сидят на корточках.

Из этого тамбура вторая, следующая дверь — на площадку с лифтом, и там ещё две квартиры. Как вышел из этой второй двери на лестничную площадку, тут сбоку слева сразу лестница вниз и вверх, и там ещё толстая труба мусоропровода через все этажи, и в ней люки на площадках между этажами — туда мама постоянно выходит с нашим синим мусорным ведром и вытряхивает в дырку между нашим и седьмым этажом.

Мама жмёт кнопку лифта, он приезжает и с грохотом открывается. Туда могут поместиться вплотную четыре взрослых человека. Мама нажимает на нижнюю кнопку. Кнопки нижних этажей выломаны, некоторых верхних кнопок — тоже нет. Наша шестая почти вмята внутрь, поэтому выломать её не получится. В лифте темно, сыро и пахнет кисло.

На первом этаже из лифта — направо, потом ещё раз направо. Несколько ступенек вниз к уровню земли уже. Пока ещё не вышел из подъезда — справа лаз в какой-то подвал, который иногда открыт, и там непонятно что. Проходим через драные деревянные двери в полутьме и выходим во двор.

Сразу, как из подъезда вышел, справа, буквально в одном шагу — ещё одна дверь, типа как вход в подъезд, только это там помещение, куда сверху прилетает мусор по той трубе, и если эта дверь открыта, видно, как он там вылетает из вонючего её дула. Туда нельзя заходить, туда только бомжи — люди, живущие в мусорках — и кошки иногда заходят. Ну и приезжают сюда без конца мусорщики к нашему подъезду на грузовике, и вот они выгребают всю эту хрень лопатами. В эти моменты воняет до шестого этажа, и мы закрываем форточки. Потом они уезжают, и если вскоре выходишь из дома, то идёшь по остаткам мусора и полу, мокрому от вонючего гнилья. Но прямо перед мусоркой есть лавочка, и там бабки с дедками сидят, разговаривают — и им хорошо.

После мусорки — направо, там дальше другие подъезды нашего дома, всё как у нас. Но мы, выйдя из дома, поворачиваем налево, и тут узкий проход вдоль стены дома под окнами квартиры на первом этаже, которая получается точно под нашей, только у неё нет балкона. В ней слышно, как обитатели стучат кастрюлями и разговаривают. Это мы прошли кухню, а теперь мы идём, считай, под нашим балконом, заворачиваем ещё налево — как бы вокруг нашей квартиры. Справа от этой тропинки, где мы сейчас идём, — угловой палисадник, и вот теперь тут, в этом палисаднике, растёт берёза. Когда дома меня мама поднимает на руках, я смотрю сверху из окна маленькой комнаты на эту берёзу, и её ещё болтает ветром. А ещё рядом растёт рябина, это у которой какие-то ягоды.

Мы выходим на улицу Льва Кассиля. Мне эти слова ни о чём не говорят, кроме того, что это как-то связано с красным домиком из кирпича справа.

Мы пересекаем дорогу — эту улицу Льва Кассиля, — прямо тут же сразу, и идём по улице, которая ответвляется от неё косо. Сначала тут слева — стоянка машин. Потом идут несколько частных домов, начиная с каких-то запыленных и кончая кирпичным новым, который странный тем, что в него вход прям снаружи, но эта дверь всегда основательно заперта, и непонятно, как в этот дом заходят.

С этой косой улицы мы поворачиваем направо, и тут огромное дерево — вяз. Оно почти такое же высокое, как наш девятиэтажный дом. У его подножья — колонка с водой, и жители соседних деревянных домов подходят сюда с вёдрами, и тут бывает целая очередь. Потом они заходят в калитки своих дворов, и там видно, как лают собаки везде, и везде какие-то вёдра и сараи.

Этот путь — начало большинства наших прогулок.

***

Сейчас тёплые дни идут. Раньше было хмуро, как тогда, когда титя пропала и когда манка, а сейчас солнце уже постоянное. На него не посмотреть — ослепляет.

Сейчас мы в продуктовом магазине на городской площади. Тут очередь, а по другую сторону прилавков снуют тёти в фартуках и выдают продукты. Синие весы у них. Продукты тут — основные: хлеб, молоко и другое в этом духе. Тут всё похоже на нашу квартиру. Ну, в смысле, тут всё чужое, но тут тоже вот какая-то плитка на полу, всё квадратное, все элементы тяготеют к квадратности и пластмассовой примитивности. На подоконниках тут стоят растения в горшках. Я смотрю на потолок — он весь в зеркалах, и я вижу себя, и ещё там крутятся потолочные вентиляторы. Мухи летают, жарко, и вокруг тёти.

Выходим из магазина. Впереди нас небольшая дорога, потом аллея со скамейками и деревьями, и дальше там уже площадь. А за ней — городской парк и ещё справа — парк аттракционов, это где большие качели. Мы не раз проходили мимо. Парк аттракционов наверху чуть-чуть, а просто парк — чуть ниже, и после спуска там ещё тир, небольшое здание. Не знаю, что такое тир. За ним растёт дерево, с которого опадают маленькие лёгкие штучки, множество раз вращаясь в полёте. Мы когда-то с мамой стояли и бросали их в воздух. Она говорила, они называются «вертолётики». Дальше, в сторону Волги, там такие клумбы с тюльпанами. Этой весной мы туда ходили — был туман, на земле плиты, между ними трава, мох, диковатое место. Я там бегал. А ещё там такие бетонные стенды, на которых разные надписи, имена. Что-то всё связано с «войной». Я это всё не знаю, мне это не надо. Война какая-то. Мне вот нравится вспоминать, как мы были тогда в том месте — почти только мы с мамой, всё было в нашем распоряжении вокруг. Но кто-то подходил к маме, и они разговаривали, пока я бегал и резвился в тумане. А дальше там была Волга.

Волга — это вот эта наша большая река, края которой тогда в тумане даже не было видно. Прямо после тюльпанов там идёт дамба вдоль берега, и внизу там вот эта Волга. А дальше — вдалеке неизвестность. Мне вот это нравится. Всё неизвестно, всё безгранично. Полно чего изучить.

Мы тогда там заодно ходили за хлебом. Прямо под дамбой, рядом с местом с тюльпанами и стендами с именами, там забор, ограждающий какую-то территорию, а со стороны дамбы есть здание с окошком, и мы там брали, и до сих пор иногда берём хлеб.

Вот всяких скучных походов в магазин — я не хочу. Я хочу открывать что-то новое, чтобы мне было интересно и хорошо, чтобы я был «приятно взволнован». Чтобы было всё безопасно, безболезненно, но всегда чтобы было что-то новое, что испытывать и узнавать. Вот так мне нравится. А как сейчас было — вот это стояние в очереди и ожидание каких-то продуктов — не хочу.

Мы отходим от магазина влево, и скоро тут уже поворачиваем ещё раз налево, в направлении дома, оставляя площадь позади. Тут сейчас вокруг разные места, где мама обычно деловая и что-то делает.

Идём по короткой пешеходной аллее. По бокам — лавочки, а за ними — деревья в клумбах и ещё тротуары вдоль зданий. Но мы ходим обычно посередине, как и все. Подошли к улице, ждём, переходим. Мама всегда держит за руку, а иногда где-то даже несёт. Когда через дорогу, то это как минимум за руку. По дорогам ездят машины.

На той стороне улицы, с которой мы перешли, был ещё один хлебный магазин. Туда тоже заходим часто. А на этой стороне, на углу слева от нас — ещё один продуктовый. Но мы идём домой дальше.

Большие здания справа — это «театры». Их тут не один. Первый — самый главный, большой. Театр оперетты называется. Он для взрослых. Дальше какие-то дома. Они тут все одноэтажные, старые. Какие-то люди там живут. Не знаю, как они там живут, что там внутри. И вот, пройдя пару домов от первого театра, справа — опять театр. Точнее, он называется кинотеатр «Ударник», мама говорит. Вот тут что-то для детей. На фасаде — большая детская картинка с какими-то человекообразными зверьми. В смысле, у них на лице есть эмоции. Не то что у настоящих зверей. Рядом с этим Ударником — ворота, а за ними видно, что там какой-то заросший кустами зелёный двор, длинная аллея и вдалеке тоже что-то для детей — качели.

Дальше у нас справа — маленький деревянный домик, снова что-то связанное с театрами или фильмами. Кино какое-то смотреть. Что это всё такое — я не представляю. Я вижу только здания и знаю, что это — «театр», это — «тир» — и так далее. А что там такое внутри — мне неизвестно.

К концу этой улицы с театрами мы идём по левой стороне, потому что нам сейчас налево надо будет. Мы проходим ту самую колонку, где набирают воду. Толпится очередь из людей с вёдрами, лишняя вода течёт на дорогу, лужи вокруг. И всё это под ветвями того огромного вяза, о котором я рассказывал. Ствол у него толстый, что не обхватить даже двум людям. И я, как всегда, обращаю внимание на его высоту, которая почти как наш дом. Вон, наш дом уже виден. Поворачиваем к нему налево.

Так заканчивается большинство наших прогулок.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 5. То ли сон,, то ли явь о празднике на площади,,, парк,,, карусели,,, слабак ли я,,, Рита,,, дядь Серёжа,,, кроватка.

.::::.

Очень солнечный день. Мы с мамой на площади. Тут какое-то празднество… Много народу, жара, на площади — торговые палатки и какая-то кутерьма. В этом всём сейчас ощущение чего-то очень пышного и яркого. Много каких-то ярких нарядов, как в сказках. Тут даже какие-то кони и стоги сена, а также какие-то блины, что-то пекут.

***

Ещё один день… На улице уже совсем тепло и далеко от серого времени. Мы с мамой выходим из дома, идём по косой, потом по улице с театрами, переходим дороги, переходим площадь и идём в парк аттракционов. Ещё только утро, и на мне джинсовая куртка-рубашка, как обычно. Входишь на территорию парка аттракционов через калитку — и сразу касса, покупать билеты. Мама берёт билет пока, я жду.

Сразу за кассой — детская карусель: по кругу вертится круг, а на нём — фигуры животных, которые служат сидячими местами. Вот мы — сразу к этой карусели. Мы сюда зачастили так ходить. Сначала я ездил с мамой, а теперь стал уже один. Я — обычно на лошадке.

Сажусь, берусь за ручки как за руль велосипеда и езжу по кругу. Мама снизу сидит, смотрит.

Дальше от этой крутящейся по горизонтали карусели, сразу следующее от него в сторону Волги — мини-колесо обозрения. Высотой с человека три взрослых. На всём колесе несколько люлек с местами для двоих. Тут — с мамой. Садимся и едем несколько вращений. Я еду и смотрю на аттракционы для взрослых. Вдалеке, в самом северо-восточном углу парка, — большое колесо обозрения. Когда-нибудь на нём поедем.

Впереди нас — вертящиеся по кругу цепочная карусель. Там на длинных цепях просто свисают одиночные сидения, и садящихся детей ещё пристёгивают цепью над поясом. Там вращаются быстро, высоко над землёй, а родителю рядом не сесть — и для меня одного это пока рано.

А сразу за теми качелями зловеще виднеется большая и тоже крутящаяся штука — «Сюрприз», называется. Это вообще для реально взрослых. Там просто люди встают в такие ячейки по краям по кругу, а дальше это всё сначала начинает вращаться по горизонтали, а потом, разгоняясь, ещё и наклоняется вертикально, и, за счёт физического этого разбрасывания тяжести в стороны, люди как бы вдавливаются спиной к спинкам своих ячеек и не вылетают. От этого «ожидаемого сюрприза» там все визжат, ну и, в принципе, он шумно вращается, что добавляет страху.

В какие-то дни мы ходим ещё на другой аттракцион прямо перед кассой, где тоже фигуры зверей, только там крупные и они не вращаются, а будто клюют или скачут.

В общем, в основном мы пока ходим на ту первую классическую карусель, которая за кассой, на то мини-колесо обозрения и на те третьи клюющие фигуры животных, которые перед кассой.

Понятно, что первая горизонтальная карусель — это просто для самых маленьких. Я со временем, поэтому, начинаю её больше любить за зверюшек, которые становятся как друзья и фактически единственными, с кем я «коммуницирую», помимо членов моей семьи.

А есть ещё в другом углу территории, недалеко от касс, аттракцион «Лодочки». Это просто качели такие большие в форме лодок. Туда обычно вдвоём встают в разные концы и начинают раскачивать. Можно очень высоко раскачаться. Но там как-то нет страховочных никаких пристёгиваний, и там надо просто держаться двумя руками. И видимо поэтому мы пока туда не ходим, только смотрим. Как и на все остальные карусели этого парка.

Вообще, в теме этих каруселей и аттракционов мне сразу бросается во внимание вот эта тема преодоления страха и продвижения в какую-то дальнейшую, взрослую, более смелую жизнь. Каждая карусель — это как ступень. Не то чтобы я сильно чего-то боялся, кроме «Сюрприза», но тем не менее на каждый новый аттракцион я иду сначала с мамой всегда, по её инициативе. Таким образом я понимаю, что там есть что-то, чего, она думает, я могу испугаться, или какая-то опасность, о которой я не знаю. «Инстинктивно» я боюсь только «Сюрприза», как я уже сказал. За счёт его размера, визга людей оттуда и шума. А страх перед остальными аттракционами создаётся, — за исключением, может быть, ещё их механизированности и вращения самих по себе, что будто оживляет их в больших чудищ, — скорее вот этими всеми страховочными ремнями и маминой инициативой идти на них первый раз всегда с ней. Вот этими всеми опасениями взрослых за непонятно что. Всё это создаёт дискомфорт перед чем-то неизвестным. И вот преодоление этого дискомфорта формируется в отдельную тему, на которой я становлюсь немного зациклен. Тема — «Слабак и трус ли я?».

***

Вторая половина дня, ближе к вечеру. За окном солнечно, светит в среднюю комнату. Я встал в своей кроватке. Кто-то к нам пришёл. Открывается дверь — и в комнату засовывается голова маминой подружки. Улыбающаяся.

У мамы есть подружки. Немного, но есть. Это тётя Рита была сейчас. Вроде какая-то связанная с мамиными деловыми делами. Дела, где она ходит в районе площади, в какие-то здания, с кем-то здоровается. Вот и Рита откуда-то оттуда же.

Мама меня поднимает из кровати — и я побежал по квартире. Они там сидят на кухне, а я — тут везде. Я вот люблю так. Чтобы мама была занята кем-то — она так веселее. Да, в смысле, так вообще в принципе веселее. Мы, когда вдвоём, — какие-то беззащитные. Когда мы вот были вдвоём некоторое время назад, всё было как-то серо, а на улице холодно. А сейчас вот какая-то движуха началась, к нам стали приходить, и параллельно погода стала солнечной всегда.

Есть ещё дядя Серёжа. Тоже приходит иногда. Вот он вообще сильно связан с мамиными делами. Там всё по-взрослому, там какие-то листы бумаг, какие-то разговоры, которые мне ни интересны, ни понятны. Тётя Рита — попонятней. Женщины вообще попонятней. Я вот живу с мамой, и мне с ней очень понятно. Женщины часто заигрывают, говорят на понятных мне словах. Дяди — не так, дяди — более чужие. Но этот дядя Серёжа всё равно нормальный. Из мужчин в принципе я знаю только трёх — отца, деда и дядю Серёжу. Дядя Серёжа — средний по возрасту между дедом и отцом.

Отец был с мамой изначально, они давно вместе, они у меня считаются самыми близкими. Не сравнить с дядей Серёжей. Дядя Серёжа — какой-то чужой, совсем не близкий. А тут — мама, отец, они намного ближе друг к другу, намного лучше понимают друг друга, и между ними никогда не бывает сильно заумных разговоров, и они смеются.

Я давно в этой кроватке, но я помню лишь только недавний период меня в ней. Как-то раз к нам приходила бабКлава и поднимала меня, а потом подносила и ставила обратно в кровать. Часто описываюсь, и начинается возня вокруг меня. Запах мокрого белья, запах резиновой клеёнки под простынёй. Мама с бабой возятся, меняют мне эти пелёнки, пока я жду на двуспальной кровати.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 6. Игры на полу в зале,,, пуговицы,,, фильмы Михалкова,,, серость бытия,,, кроссовки с дырочками как у дяди Серёжи,,, про пляж,,, белые плиты музея,,, мороженое,,, на маленьком велосипеде по квартире,,, отец делает мебель для маленькой комнаты.

.::::.

В последнее время наиболее популярное у меня занятие, с которым я коротаю время дома, — это игра на полу в зале с какими-нибудь предметами. У меня нет своей комнаты и какого-то места, я большую часть времени провожу всё-таки в кровати и сплю. А вот когда не сплю — то я на полу в зале. Мои игрушки лежат тут.