Истоки моих поступков. Книга 1

Но больше интересуют не игрушки, а какие-нибудь пуговицы и непонятные предметы. Только тут всё как-то связано либо с одеждой, либо с мебелью, либо с уборкой квартиры, либо с запахом из шкафа с одеждой в коридоре, где стоит пылесос. Всё какое-то хоть и неизведанное, но всё-таки скучное. Как и журналы, лежащие тут, в столе на колёсиках в зале, — на которых нарисованы женские пальто и женщины-модели. Страницы у журнала — старые, скучные. Рисунки — скучные. Так же и пуговицы — скучные. Вот если пуговица блестящая — это уже интереснее. Но в основном они у нас не блестящие.

А в телевизоре идут неинтересные фильмы. В смысле, я ничего не понимаю. Они ещё и чёрно-белые. Да у нас телевизор в принципе чёрно-белый. Я видел на витринах магазинов цветные телевизоры — и это был другой мир. А в нашем прям всё скучное, серое. И ещё в последнее время я не раз слышал песню «А я иду, шагаю по Москве». Хоть и запоминается мелодией, но навевает какую-то тоску. Но мне запоминается, что её поёт дядька — как мама говорит, с моим же именем: Никита. Никита Михалков. Он ещё и режиссёр. Я так и не понимаю пока, как он выглядит. Но он становится моим любимым режиссёром. Хоть я ничего о нём не знаю — как и не знаю ни других режиссёров, ни что такое режиссёр в принципе.

В шкафу, в маленькой комнате, где-то в белье, там лежит какой-то «микрофон», на который я натыкался в истерике из-за утраты тити. Помимо микрофона, там лежала некоторое время ещё какая-то штука с клавишами из этой же темы. Вместе с микрофоном, это что-то связанное с музыкой. Это никогда не доставалось и принадлежало какому-то знакомому моих родителей из соседнего дома, хоть и почему-то лежало у нас. А у тех знакомых ещё какая-то девочка моего возраста — Ингой звать. Её отец — весь необычный, непохожий на нас, в смысле людей нашей семьи. С длинными волосами он.

Сейчас нету уже и микрофона. Это были интересные вещи. Не то что наше бельё и пуговицы. Те вещи были связаны с жизнью, которой в нашей семье нет. И с магазинами, где какие-то лампы, провода, незнакомые запахи и длинноволосые мужики.

Снова отмечу — и не в последний раз — что вся жизнь пропитана вот этой невыносимой серой скукой. Всеми этими пуговицами и тряпками. Бесконечной одеждой угрюмых цветов. Я пока не имею представления, как может быть иначе, но просто чувствую, что то, где я нахожусь и с чем имею дело, — слишком скучное и угрюмое. Люблю яркие вещи сочных цветов. Например, мой яркий домашний костюм из жёлтого бархата. Особенно когда он как-нибудь лоснится на свету. Вот это мне нравится. А в серой и чёрно-белой фигне — всех этих шкафах с родительской одеждой, фильмах в нецветном телевизоре — в этом всём я просто не понимаю, что можно любить. И мне не интересны обычные взрослые и их обычная жизнь, типа того, что в фильме с Михалковым.

***

То ли баба Валя приезжала и привезла, то ли передала, то ли откуда-то ещё: появились у меня кроссовки. Белые, с дырочками для проветривания. Это явно более крутая обувь, чем мои предыдущие сандали какие-нибудь. А главное — то, что они с дырочками и белые, — делает меня похожим на дядю Серёжу, у которого белые мужские ботинки с дырочками. Дядя Серёжа-то — крутой и серьёзный.

Вот мы идём с мамой в парк аттракционов в солнечный день, с утра, и тут ещё немного людей, и мы встречаемся тут с дядей Серёжей. Совместили их деловую встречу по бумажкам и меня выгулять. Вот стою, смотрю на его ботинки, переминаюсь с ноги на ногу и оцениваю, чья обувь лучше: его или моя. Взялся теперь сравнивать вещи. Мои кроссовки — новые. Мои — лучше.

***

С родителями я постоянно хожу на прогулки и часто на пляж. Это отдельная тема, значительная часть моего бытия, и это я опишу как-нибудь отдельно и детально.

На пляж ходим, когда втроём, а когда только я с отцом. У меня есть трёхколёсный голубой велосипед, и почти всегда мы берём его с собой.

Вот возвращаемся с отцом домой с пляжа. Спустились с набережной, идём вдоль музея. Лёгкий дождь — мы из-за него и ушли. Мокрый асфальт, запах прибитой дождём пыли. Мне уже знакомо это всё: и места, и улица, и запахи.

Наискосок от музея продают мороженое — продавщица на стульчике, и перед ней белый ящик с отодвигающейся прозрачной крышкой. Мы тут постоянно берём. Вот и в этот раз: пломбир в стаканчике — самое простое. Мы почему-то никогда не берём никакие остальные в блестящих фантиках, которые мне как раз хочется.

***

На велосипеде я катаюсь и по квартире. Вот заезжаю в маленькую комнату. Тут почти пусто — шкаф вынесли и перенесли в среднюю, а здесь готовят комнату для меня. Отец мастерит мебель. Первым делом он сделал кровать для меня. Я уже не знаю, где та моя колыбелька-кроватка из средней комнаты. Новая кровать — простая, из ДСП досок. Это основной материал, из чего он делает; реально деревянного — почти нет. А дно моей кровати — ДВП листы. Те, которые порвутся как бумага, если размокнут. Постоянно, в общем, отец сидит, пилит по всей квартире, опилки летят, и пахнет этими материалами. Мне опилки нравятся — они будто тёплые, в них хочется залезть, как мышь, и сидеть, высунув лишь нос. Я на них чуть ли не кувыркаюсь.

Вскоре я уже основательно в маленькой комнате. Тут также изготовлены напольные полки, и на них стоят мои скучные игрушки, матрёшки, скучные машинки из пластика. И тем более скучные книжки. Но мне часто читают из этих книжек какие-то рассказы или сказки. Я во всё это верю, и меня даже впечатляет. Но только покуда есть иллюстрации. Без них — не могу представить того, о чём читают. А в наших книгах — не много иллюстраций, и они обычно очень эскизные.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 7. Заболел,,, лечимся,,, приходит врач.

.::::.

Заболел.

Для меня это уже знакомое — то, что происходит со стабильной регулярностью, обычно раз в сезон. Первым делом с утра я чувствую усталость и маленькую острую резь в горле. Как будто там полоска, просто трещинка какая-то. Проходит несколько часов, и я уже не могу говорить. Всё горло болит. А главное, появляется очень сильный озноб на фоне этой боли. Это снова нечто непонятное — я не понимаю механизмов и что происходит, не представляю, как выглядит там горло. Мама смотрит в мой открытый рот и говорит, что горло красное, и я просто ложусь в кровать в своей маленькой комнате, а мама начинает суетиться вокруг, и она ещё достаёт большую красную коробку с таблетками. По моим наблюдениям, когда я болею — отца сразу нет. Возиться со мной, бегать с таблетками и малиной — занятие мамы.

В основном она сразу даёт мне чай и вот малиновое варенье. Или мёд. Мёд у нас стоит в трёхлитровой банке на кухне, в разделочном столе за дверцей. Мёд — это такая твёрдая жёлтая масса, которую мама почти откалывает ложкой. Я не очень его люблю — слишком сладкое, и мне кажется, оно ещё больше раздирает режущее горло. Вот, в общем, мама начинает мне это всё давать, а я всё больше дрожу, поднимается температура и вскоре я просто засыпаю в аду боли горла и всего.

Ночью я просыпаюсь непонять сколько раз, и у меня вообще всё мешается — прошла ли это одна ночь или прошло уже несколько дней так. В течение этой бесконечной ночи мама ставит мне какие-то горчичные компрессы на грудь, даёт то кислые, то горькие таблетки, постоянно меряет температуру градусником мне подмышкой, и если температура совсем большая,//// рн ммэ онжмлпзп йэизв-сл ёэонмммёеяычзв рягцё б ннмс — з ысл рэкнв рпояхлнв. \\\\До последнего я отговариваю, ну а если всё-таки вставляет, то это обычно когда меня совсем лихорадит и мне уже на всё пофиг.

Хотя мамина кровать — в той средней комнате, каждый раз, как просыпаюсь, — она рядом. За окном темнота. Вот, пока в очередной раз «потею» после очередного завара малины, она сидит и ждёт, чтобы потом сменить мою пропотевшую футболку на другую.

Часто мама звонит по телефону, который, кстати, можно подключить в розетку и в маленькой комнате, и в разговорах — наверно с бабой — то и дело звучит слово «ангина».

Я лежу в этой лихорадке и думаю, как «ангина» похожа на слово «Инга». Ещё у мамы есть эта белая большая тяжёлая книга с тысячей страниц, которая называется «Мать и дитя», и она периодически отходит в зал на кресло и сидит, читает её. Я иногда смотрел в ту книжку, и там кучи картинок непонятно чего, и, хоть они и все на один вид, некоторые из них — это картинки горла, и там есть картинки горла больного ангиной. Мама показывала, и там наверху нарисован маленький язычок, и я видел такой у себя в зеркале между ванной и туалетом, когда мама меня приподнимала посмотреть. Но я никогда не видел у себя этих белых штук, которые там нарисованы по бокам от язычка. Похоже на гриб мухомор в целом.

В состоянии «заболел» тоже есть что-то звериное, только в этом случае — инстинктивно самоуспокаивающее. Потому что при вот такой болезни — простуде и температуре — не возникает сильного страха, что что-то случится. Это то, что отличает болезнь, как у меня сейчас, от рвот и всяких острых болей в других местах. А те острые боли и рвота — они прям инстинктивно страшные, как я и рассказывал.

Ну и вот второй, следующий день — утро. Утро — ужасное: горло, по ощущениям, обволокло какой-то адской скорлупой.

Мама до сих пор хлопочет рядом, как будто и не отходила. Тон у неё другой сейчас: доброжелательный, но серьёзный. «Сейчас придёт врач». Тут сейчас всё серьёзно, сейчас будет чужой человек в квартире, причём так глубоко в квартире, что аж дойдёт до моей кровати в этой дальней комнате.

И вот звонок в дверь. Звонок у нас звучит звуком «динг-донг», или даже ближе к какому-то «чамп-ча», и непонятно откуда — я, наверное, никогда не узнаю.

Мама открывает, слышу её комментарии: «Ой, да не надо, идите прям так, идите». Шаги по коридору нашему длинному. Вот она, уже не раз приходившая и потому знакомая — тётя врач. Не разуваясь, зашла. На шее у неё слушалка сразу. Просит у мамы ложку. Ложка уже была заготовлена. Смотрит мне горло. Мне надо привстать, и она меня слушает. «Дыши глубже». Когда я угождаю достаточно глубоким вздохом, она говорит «хорошо». Всё, я могу лечь обратно.

Выписывает маме бумажки какие-то и что-то про лекарства. Говорит, что нужен постельный режим. О чём-то мне непонятном говорят. У меня ощущение, что они с мамой уже давно знакомы, даже не по теме моей болезни. Тётя врач что-нибудь мне говорит подбадривающее и подшучивающее. И постепенно уходит. После ухода тёти — немного тревожно.

Всегда после ухода любых гостей из квартиры и оставаясь с мамой вдвоём становится тревожно. Всё потому, что мама сама какая-то тревожащаяся. Когда она остаётся одна на один со мной, я, вот так ощущая отсутствие теперь дополнительной поддержки в лице врача, например, или гостя в доме, чувствую, что она начинает себя чувствовать беспомощной. Если уж совсем утрировать, то после ухода гостей и врачей становится «тошно». Таким словом мама сама характеризует чувство тревоги, она его как-то раз употребляла. Ну а когда у нас гости, когда нас хотя бы трое в квартире — вот тогда прям пир и веселье.

Вообще, я замечаю, что настоящее веселье и «коллективное» счастье начинается от трёх человек. В двух людях есть рискованность. Когда людей только двое, если один как-нибудь выходит из строя — второй остаётся один. Если с мамой что-то случится — я ведь останусь в квартире один. И всё. А учитывая, что я ребёнок, я понимаю, что тогда пропаду. Я ведь даже до ручки двери не дотянусь, не смогу помочь ни ей, ни себе.

Через несколько дней горло начинает проходить, возвращаются силы, и в куче тёплых свитеров можно чуть-чуть поиграться на полу.

По вечерам мама читает мне книжки. Сейчас у нас — про унесённых на льдине. Там ещё какие-то пожарники, про то, как они спасали унесённых на льдине, или что-то такое. Есть иллюстрация пожара на тонущем большом пароходе. Иллюстраций — мизер, по одной на рассказ.

У мамы кипит чайник на кухне, и она уходит, а я продолжаю листать книгу. Это всё — в маленькой комнате. Вечер, свет от лампочки на потолке. Мы пока никак не можем пройти дальше первых историй. Каждый раз начинаем читать с первой, или я просто сам сижу, разглядываю иллюстрации.

Ещё у нас есть книжка «Путешествия Карика и Вали», очень большая и долгая, там один большой рассказ. Пробовали начинать, но пока не пошло. Что-то про миниатюрных детей, в смысле вообще размером с пальчик, и как они попали в мир насекомых и всей этой мелкой жизни в траве. Интересная идея.

Парим мне ноги. Это мама сыплет какую-то горчицу в горячую воду в таз, и я сажусь и пытаюсь окунуть туда ноги. Сначала горячо и мучительно, но потом, когда остыло и я уже опустил — наоборот уютно, и сидишь в итоге, пьёшь чай, пахнет мокрой горчицей, ну и читаешь с мамой эти книжки. Ну в смысле она читает, а я только представляю и смотрю картинки.

После того как я переболел, обычно недели полторы, я уже знаю, что нужно будет идти в поликлинику. Давно не был на улице.

***

.:.

___Часть 4.

.:::.

>>> Часть 4 текст 1. Идём в поликлинику.

.::::.

Идём в поликлинику.

Вышли из подъезда, прошли между палисадником и торцом дома — и вот мы на улице. В этот раз нам не на улицу с театрами — которая, кстати, так и называется — «Театральная» — а в сторону бабКлавы. После палисадника, поэтому, — направо. Проходим красный кирпичный домик «музея Льва Кассиля». Тут есть лестничный спуск на глубину цокольного этажа — и потом такой же подъём обратно, и я тут постоянно спускаюсь и пробегаю там.

После этого домика дальше сразу опасно — дорога-выезд из двора дома, на торец которого у нас окна маленькой комнаты и зала. Тут машины могут выезжать или заезжать — за руку с мамой сразу, поэтому.

Дальше мы переходим улицу Льва Кассиля на другую сторону. Проходим остаток улицы Льва Кассиля в сторону улицы «Площадь Свободы».

С Льва Кассиля поворачиваем на улицу Площадь Свободы. Тут какая-то гостиница — не знаю, что это. Для взрослых это. Дальше идём, идём, идём по этой улице. Долго идём. По пути разные дома и окна на первых этажах — в окнах растения в горшках на подоконниках и занавески. Если вижу в этих окнах людей, то это целое событие — и я потом полдня об этом вспоминаю.

И ещё тут всяческие въезды во дворы — пока идёшь по этой улице, поэтому тут всегда за руку с мамой.

Доходим до перекрёстка с улицей Коммунистическая. Тут светофор — один из нескольких, что я видел в нашем Энгельсе. Мама всё поучает, что надо ждать зелёного света. На красный стоишь, жёлтый готовишься, а зелёный — пошёл. По ощущениям, правда, кажется, что пройдёт ещё вечность, прежде чем я буду один ходить по улицам.

Переходим Коммунистическую, а потом ещё и улицу, по которой шли, — и оказываемся на углу возле спуска в Детский парк — и тут ещё стоит памятник. Этот памятник — монумент «Родине-Матери» или какой-то «Учительницы с детьми».

А на другой стороне Коммунистической от этого угла стоит здание, которое так и называется «Родина».

Тут мне постоянно объясняются разные вещи, связанные с этим всем, но у меня всё мешается в голове. И тут Родина, и там Родина — и всё это ещё и мать. А женщина с детьми в этом памятнике вся какая-то не женщина, а мужичка. И ещё я уже где-то слышал слово «Родина-Мать» и вообще видел уже каких-то других таких женщин-мужичек в форме памятников. Всё это у меня в итоге связывается с ушедшим временем — с чем-то прошлым и предельно скучным. С чем-то серым, как наша половая тряпка в дырках.

Женщин-мужичек я вижу даже и просто в реальности. Вот они — прямо мимо нас идут. Это всё такие «бабины». Куда-нибудь они идут тоже в сторону поликлиники или тут по делам. Или они идут в эту Родину, в это здание. Их одежды — прям серые. На головах какой-нибудь берет. Мне они неприятны — они не как мама. Мама — хрупкая и моложе явно, а те — уже прям тётки. С сумкой какой-нибудь идут, кудрявые, некрасивые. Ну, короче, не могу. И мне неприятна в итоге вся цепочка ассоциаций: Родина, памятники, половая тряпка, некрасивые тётки-мужички, кормилицы с большими титьками, толстыми руками, способные колоть дрова и всё такое. Вот из-за того, что я живу среди этого всего и вынужден это всё каждый день видеть — я и стремлюсь к вещицам «оттуда» — типа шампуня Джонсонз Бейби. По телевизору видел рекламу и хочу его.

Спустились в парк. Он как бы в низине. Через него идёт Косая аллея насквозь — она выведет нас на улицу Персидскую, на которой и находится поликлиника, и которая является главной дорогой к бабе. В парке сначала идёшь — и по бокам скамейки, на которых бывает пьянь. Для меня пьянь и бомжи — это как волк в мультфильмах. Что-то страшное, непредсказуемое. Чувствую, что и мама их боится. Чувствую, что она не защищена в этом мире — даже она, взрослый человек. Чувствую, как она крепче сжимает мою руку, когда рядом такие субъекты, и ускоряет шаг. Ещё они воняют. В основном бомжи водятся в мусорках, а пьянь — на скамейках. Что значит «пьяный» — не знаю.

На середине парка, за забором, — большая церковь. Туда мы ни разу не ходили — я не знаю, что это такое. Но иногда оттуда — звон колокола, и если мы его слышим, то опять же это целое событие, и мы потом идём и обсуждаем.

Теперь идём вдоль серого бетонного ограждения двора церкви справа. Оно выставлено плавными изгибами — то впадает, то возвращается. На земле вдоль него — грязь, лужи, и в совсем непроходимых местах поверх этого положены настилы, чтоб по ним пройти.

А слева нас — деревья. Тут очень дико — ни детей, ни кого. Я думаю, что в этих деревьях — волки и ещё эти бомжи. Я туда поэтому и смотрю — вдруг я там увижу что-нибудь страшное. Иногда там действительно что-то мелькает и шелестит, как будто кто-то ходит. И это называется «Детский парк». Но в одном месте за кустами виднеется площадка, и там стоит ракета. Раскрашена яркими цветами, но вся старая, и я никогда не видел с ней никаких детей — никто туда не подходит, тут все стараются быстрее пройти весь этот парк.

И вот наконец за деревьями впереди снова видно цивилизацию и улицу. К ней подъём вверх — несколько раздолбанных ступенек опять. Справа и особенно слева — какие-то ветки, бурелом какой-то вообще.

Как выходишь из парка — слева вдалеке где-то Волга, а справа — фиг знает что. Дорога с машинами. Переходим тут улицу Пушкина и идём по левой стороне Персидской — потому что тротуар тут только с этой стороны. По Персидской машины едут очень редко, но мы всё равно идём почти всегда по тротуару.

В самом начале Персидской, слева — сначала опять старые дома, в которых окна наполовину под землёй — и туда видимо стекают все лужи. Непонятно вообще, как там живут. Мимо этой полуподземной жизни под лужами, тут ещё постоянно ходят в поликлинику тётки с детьми — а вокруг всё предельно серое и безрадостное. А дальше после этих домов сразу ещё начинается какой-то цех, от которого пахнет мучным, печеньем и в котором постоянно что-то гудит. Я бы ни за что не хотел тут жить.

В конце первого квартала Персидской, на углу, — кондитерский магазин «Сказка». Там есть конфеты, но их нужно ещё заработать — нужно сдать какие-нибудь анализы или отсидеть в скучной очереди поликлиники. Учитывая то, что я всё равно не могу отказаться ни от чего, зачем мы ходим в поликлинику, мы в эту «Сказку» заходим почти всегда, даже если идём просто к терапевту послушать меня слушалкой, как сейчас. Это единственное, что есть приятного в походе в поликлинику.

Ну а сразу через дорогу от «Сказки» — поликлиника. Четыре этажа боли и деструкции психики. Сначала вдоль по первому её этажу идёт такой длинный балкон-веранда с перилами. Туда, когда мама с кем-то говорит, выходя из поликлиники — я захожу и хожу туда-сюда. Оттуда никаких дверей в здание нет.

Ну и вот после этого балкона — там ступеньки вверх и вход в поликлинику. Дверь — деревянная, старая, обшарпанная. Заходишь сначала в холодный тамбур — тут изредка стоят коляски. А дальше — вторая дверь — вот она уже в главный холл поликлиники. Все эти двери в этих сенях отделаны какой-то деревянной облицовкой. Всё очень старое.

Как зашёл в поликлинику — сразу запах медицины и больниц. Мама научена, и она идёт сразу к окошку — оно называется «регистратура» — из которого тётки в белых халатах уже выдают медкарты. Медкарта — её называют просто «карта» — это вот такая книжечка, в духе родин-матерей и половых тряпок. Открываешь скучную шершавую обложку — и там вклеено миллион бумажечек, исписанных предельно скучнейшими надписями. Почерк такой, что даже если бы я умел читать, я бы ничего не понял. Но мама с умным видом водит по надписям пальцем и что-то там понимает.

В этом холле ещё есть аптека, прям внутри поликлиники. Перед анализами мама обычно там что-то покупает. Ну а ещё тут гардероб. Туда сдаём верхнюю одежду в холодное время, и тётя выдаёт номерок — металлический такой диск с цифрой и с дыркой, который я могу крутить на пальце. А ещё рядом с гардеробом — лоток с пирожками и булками с сосиской. Мини-буфет.

.:::.

>>> Часть 4 текст 2. Экскурсия по поликлинике,,, первые два этажа.

.::::.

Экскурсия по поликлинике. Я сделаю её по ходу этого нашего шаблонного похода в поликлинику после болезни, когда нужно всего лишь посетить терапевта.

Вошли, спиной к Персидской улице, впереди — регистратура, слева — пирожки, гардероб в окошке, за стойкой — тётя. Справа — аптека. На нижней части витрины аптеки — большая детская картинка, какие-то рисованные персонажи из детских книжек. В стилистике картинки на том кинотеатре «Ударник» на Театральной улице.

После аптеки справа дальше — продолжение коридора первого этажа, и там всё темно и воняет сортиром. Там сортир, а ещё там в самом тупике — кабинет «Дневной стационар» — там сидят тётки за столами и что-то пишут. Туда мы ещё не заходили.

А где аптека — тут сразу лестница. Поднимемся на пол-этажа. Между первым и вторым этажом из окна вид на какое-то здание, мама говорила — «бывший туберкулёз». Не знаю, что это, но как-то связано с заразой и гадостью.

Но это первая лестница. А есть вторая. Это если от главного входа пойти по коридору мимо гардероба и прочего в другой конец первого этажа, как бы в сторону магазина «Сказка». Вот там мы и ходим чаще. Сначала гардероб, потом узкий дверной проём, и дальше двери в кабинеты пошли справа.

Тут нестрашные кабинеты, кажется. И мы сюда ещё не заходили.

Кроме входной части в поликлинику на первом этаже, где люди без конца заходят и топчутся, и поэтому там на полу плитка, во всей остальной части поликлиники — везде рыжий старый линолеум с выбоинами.

План всех четырёх этажей примерно одинаков, и поэтому если идёшь по поликлинике на запад — слева вдоль стен и, когда слева нет кабинетов, в углублениях у окон — везде стулья. Стулья тут деревянные, и они выставлены одним рядом и скреплены, и у них ещё подлые переворачивающиеся сидушки: если поставишь сумку на дальнюю их часть — сумка провалится. Ну а если вставить пальцы в щель между спинкой и сидушкой и кто-нибудь сядет на сидушку — то всё. На этих сидушках сидишь, и можно смещать вес тела назад и как бы проваливаешься с сидушкой.

Как я говорил, иногда по левой стороне коридора кабинетов нет, и тогда там углубления с окнами на Персидскую и цветками в горшках. Вот в конце коридора первого этажа, возле поворота направо на лестницу — как раз слева такое углубление с окнами на балкон на уличной части поликлиники, и тут по кругу стулья для ожидания. Тут кабинет, где делают соскоб херов.//// Ысл мэвн пмьры цсэлъ, пэёгяжмрры ннмс, ж яояфжфэ сшиявр псгэ йэинж-сл ррунж оёйнж, ё ьпм кгбшлножлл. Ь олия вядг кг модбпсэакьь, хсл сэк я жэвмёфд, йэи пюл арг бшбкьвзп. Ммрпмюклн втйюэ м пмл, цпм лрсрвя аъигжэьс иязючзж, хсл ьпм оюлээ аоюеляь цэпсщ свйя. Я анп слйызм яояфжфэк — рэкяь риюрпъ ммцвкт-рн ртбю еюквёсщ. Пщйксс ж оояес кюцёляыр аодйгсщ рямзйж монюжпзюлё, бюёв мв тондяюдхъ ммрймснгсщ, фгл ысл нкж пюл ръзлтиж. Ю вче, тфжсшаяь, фрн лябм олзйюсщ чпюмш — ппэёт унимгкм, ж ляграявр мжрщит ж джблр. Лдмозьрмлг лчтцгмёг лбниэсщпю а кгглкяхлдж нюпсэлняид. Б мацгл, мвннкэскмд ж кгонжюплнв. Км ею ърн кмв олрнй арвдп йллувря жж «Рзюжзж», мэ йлрннсэ ияз пэё яжг жж мйкю ялтпоз пноинюлнам зюаёлдпю. Кяйю ом йлнж б ияюжмврд. \\\\Ну, соскоб — это цветочки по сравнению с другим. Вот через один этаж вверх и прямо в этом же месте коридора — вот там жесть будет.

Сейчас нам на соскоб не надо, мы заходим на лестницу и идём на второй этаж и сразу направо — в конец коридора с окном прямо на «Сказку», а по сторонам тут несколько кабинетов с самыми нестрашными врачами поликлиники — терапевтами. Тут всегда многолюдно и долгая очередь. Сидим, ждём, а часто стоим, потому что сесть негде.