Истоки моих поступков. Книга 1

В строительстве была задействована вся семья. Как я понимаю, к маминому рождению он уж был построен. Деревянные ворота были зелёными, дом был одноэтажным, облицован оранжевым кирпичом. Проходишь через калитку во двор, потом на крыльцо, затем в холодные сени, где валялись сапоги и галоши, мётлы и посуда в шкафчике. Затем главная утеплённая дверь, ведущая сразу на кухню. Справа — мойка, плита, газовая печка и кухонный стол в углу у окна, слева — маленькая жилая комнатка, впереди — дверь в проходную комнатку, из которой вход в вообще крошечную комнатку около трёх квадратных метров, а слева — ещё одна комната — основной зал с двумя окнами. Весь дом — около сорока квадратных метров. Туалета в доме не было. Надо было предугадывать нужду, хватать газету, одевать телогрейку и холодные галоши и, если ещё не поздно, бежать по тропинке в конец двора к вонючему деревянному туалету в морозной темноте. Лишь ближе ко времени моего детства из первой маленькой комнаты сделали туалет внутри дома, но пользовался им только я, так как хозяйка — баба Клава к тому времени — не хотела то ли изнашивать систему, то ли тратить ресурс выгребной ямы, которую по заполнению нужно было откачивать специальной службой, что, в свою очередь, ещё и могло повлечь юридические проблемы, так как по каким-то причинам яма не была и не могла быть узаконена.

В школе, куда ходила мама, была та же проблема. Был примерно семьдесят пятый год, и туалетов внутри здания по-прежнему не было. Они были где-то во дворе — представляю, какие засранные. Во дворе школы ещё было болото с камышом и утками.

Мама не раз рассказывала, как она не могла перестать смеяться в школе, когда все о чём-то хихикали. Это её природная черта, как у меня. В смысле, когда учитель приказывала всем замолчать, другие могли остановиться, а мама — нет. И учитель выгоняла её из класса.

Она с детства ковыряла пальцы — кожу вокруг ногтей. Вся кожа над ногтями у неё была в ранах, и пальцы были как опухшие, хотя руки были тонкие и модельные. К моему времени большие пальцы у неё были всегда самыми «съеденными» — и в грязи, которая никогда полностью не смывалась после чистки картошки.

Какое-то время она занималась спортивной гимнастикой. Это было не в спортшколе на городском стадионе — её ещё не построили, — а в одном здании в центре города, рядом с главной площадью и парком. Вместе с ней занималась ещё её одноклассница Лена Семёнова. На первых порах у мамы шло нормально, но как начались всякие рискованные прыжки через бревно, она бросила.

Также она некоторое время ходила в музыкальную школу на фортепиано. Преподаватель там била учеников указкой по рукам.

Вся мамина семья тогда состояла из следующих людей: прабабка Шура, моя баба Клава, мой дед, сама мама, сын бабы Шуры — Толя, его жена Люся, а также сыновья последних двоих — Валера и Юра. Валера, как знаю, на три года старше мамы. Все восьмеро собирались в родовом доме на Фрунзе на праздники и, кроме моей мамы и её родителей, там жили.

Валера и Юра оба были рыжеватыми, по крайней мере Валера. У Валеры были усы, и ещё глаза у него как-то близко друг к другу, так что вместе с его рыжестью он мне в детстве напоминал варёного рака. Их мать — Люся, которую я в детстве буду называть тётей Люсей, — была простой, скромной и работала медсестрой.////

А ърнй аввмлк ё мваплрзфлнй нзотдгмёж Яюквоя, бёвзйм, оно фрйзаюмёпсшк, мжэянфгмкщл ьмумл. Йлбгэ лкг ющкл нзмкл гваюплябфяпж, кяйю нюроияеюкэ н пнющсёж ёё вд бгсорбэ. Лля, Бэйдню ё зт рлпдб-пладолзз заояиж ям баннг кю Соткёд, з ряй, я рэояв, Яюквоя и кги ияз-сл рвиррюкщлн ннбмллбяипю. Нкю кжйлкт ма ыслк кг амблозию, упэлзию ърн ияз йлёънъ, ж пмкщин а ърн ед апвкю, йлбгэ пэпрзюжэйя кмв, янднаъв пэпрзюжэйя ма ыслк ююав Йиюбв б жф мцводблнж оводмюкзг.

Рязжд «зеляожклаякжю» (э р ге лдяонпжжймл ммё блпонжмёкяижрщ зйгмкм пюй) гиэ кге лд яъиж нггзмрпъэ. Нбжм ояе нкю хйя аглйы рднозпмпёж орябжнкю, инпмпшз ющк нн нтпж кю Соткёт мс внйю, бгв нкю джкэ р онбжсвйюйж, ж лрсрвя аъхгк ктджй ж ойнягркм мозоряи р пдзптэйыкщлё мэкезюлё. Ямс рязми пкрхяж, кюонжлво. Ж лля ннйлзп ьпм япэ езелы. Я гшг онм Ълввйыопйёз амплврзми няни лля ояопйэёъяюкэ йэи л лвпсв, ёёбвпскмл жжяояцгмуюлё. \\\\

Но было и реальное нападение один раз — позже упомяну.

Дед продвигался в своей карьере и теперь работал на городской ТЭЦ. С бригадой они лазили ещё в люки по городу с налобными фонариками что-то чинить, мама, вроде, рассказывала. Ну а вечером он предавался своей наследственной склонности к алкоголю. Баба Клава этого не терпела и устраивала скандалы. Вроде бы она его даже била. По крайней мере, она била маму. В итоге, в общем, у них доходило до того, что дед брал нож и грозился бабу зарезать. Бегал за ней вокруг какого-то стола, по рассказам мамы. Сама мама, естественно, была предельно напугана. Дед в эти моменты просил её уйти в другую комнату и ещё больше взбешивался оттого, до чего баб-Клавины скандалы доводят их дочь. Вот так, по рассказам мамы, было всё детство. То есть, исходя из её рассказов, проблема была не столько в пьющем деде, сколько в том, как баба Клава его пилила и провоцировала выходить из себя.

Потом, не найдя решимости применить нож, дед угомонялся, уходил в своё мрачное забытие, а баба Клава направляла свою злость на маму, наказывая её за малейшую провинность.

Мама рассказывала, что один раз её тревога была настолько сильной и продолжительной, что она не спала двое суток и из-за этого видела в воздухе перед собой будто какие-то звёздочки, а на следующий день не пошла в школу.

Била и издевалась над мамой именно только баба Клава. И только тогда, когда дед не видел. После того как мне исполнилось восемнадцать-двадцать, мама впадала в такую ярость, вспоминая своё детство и отношения с ней, что называла её «чёртовой сукой» и говорила, что убьёт её, как только вернётся в Энгельс (когда мы уже жили в Санкт-Петербурге), и что бабу Клаву следовало бы упечь в тюрьму за то, как она с ней обращалась. У них всё моё детство были трудные отношения, а в годы моей взрослости — даже драки, с заявлениями в полицию друг на друга.

Мама часто рассказывала, что в детстве она мечтала, чтобы родители исчезли. Не умерли, но чтоб их не было.

Есть истории и фотографии, где они втроём ездили на морские курорты. В одну поездку, мама рассказывала, там была штормовая погода, и никто не ходил к морю — кроме деда. Он вышел под дождь и пошёл на берег, «чтобы встретить стихию». Мама с бабой пошли смотреть, что он затеял. Он стоял на краю утёса, будто бросая вызов буре — наверное, пьяный.

Он любил уходить от них, побыть один и выпить там. Его рыбалка, думаю, была прежде всего для этого. Машины тогда у него не было, но в моём раннем детстве был так называемый «мотороллер» — большой трёхколёсный мотоцикл с прицепом на двух колёсах. Наверное, он у него был и до меня, и это на нём он ездил на рыбалку. Потому что когда мне было шесть, он купил машину, и мы начали ездить на рыбалку вчетвером, он уже хорошо знал энгельсский берег и рыбацкие места.

Они недолго жили в доме на «Живых и мёртвых» — им выделили новую квартиру, и они переехали. Она была немного дальше от родового дома, в районе, называющемся «у первой школы» — в честь главной школы там. Я не помню никаких интересных историй об этой квартире, кроме той, что дед однажды чуть не сжёг её вместе с собой, забыв выключить газ.

А вскоре, в районе маминого подросткового возраста, баба Клава, уже немало проработавшая на железобетонном заводе, получила третью и последнюю квартиру — трёхкомнатную в центре Энгельса.

Баба Шура устраивала истерики всякий раз, когда появлялась перспектива того, что баба Клава может переехать слишком далеко от родового дома. Когда баба Клава после института работала в Красноярске, ей там предлагали какое-то постоянное место, но баба Шура категорически запретила, и баба Клава вернулась.

Первые две квартиры были достаточно близко. Но когда бабе Клаве предложили переезжать из той квартиры у первой школы, выбор был такой: двухкомнатная в Саратове или эта трёхкомнатная в Энгельсе. При мысли о том, что баба Клава переедет в Саратов и привычный семейный образ жизни прекратится, баба Шура грозилась повеситься. Поэтому и согласовали трёхкомнатную квартиру в центре Энгельса — в доме на улице Льва Кассиля, шестнадцать. Это та квартира, в которой пройдёт моё детство. Саму квартиру я опишу подробно, когда начну о себе. Улица Льва Кассиля — это в честь советского детского писателя, домик которого там прям под окнами квартиры. Дом — панельный, шестиподъездный, сто пятьдесят метров в длину. А квартира — угловая. Это была очень дурацкая квартира. Зато не Саратов. До Фрунзы от Льва Кассиля — три километра.

Я также помню, что мама говорила, что бабе предлагали не только трёхкомнатную, но и две однокомнатные — или даже одну однокомнатную и одну двухкомнатную. Это для детей, на вырост, так сказать. Но это, теперь, было неприемлемо для бабы, так как она — как это в течение жизни стало видно — не приемлела мысли, чтобы кто-то, по крайней мере мама, получил целую квартиру просто так, когда вырастет. Воспитание или отношение было таково, что баба Клава считала, что мама должна заработать квартиру сама, проливая пот и кровь, работая долгие годы, как она. Вспоминая их споры, мама всегда вспоминала бабины слова: «Заработай сама».

Вообще, я с трудом могу представить моих бабу Клаву и деда, живущими в квартирах, тем более в той трёхкомнатной. В моё время они жили в родовом доме. Но, тем не менее, это было, и я перечислю то, что помню про их ЛьваКассильную жизнь из рассказов мамы.

Не то чтобы кто-то в семье был музыкантом, скорее просто по модной тогда тенденции, баба с дедом купили на Льву Кассиля пианино. Стоило оно несколько месячных зарплат, и несли его шесть мужиков.

Однажды дед пришёл домой пьяный и уснул в прихожей на полу посреди обуви. Баба с мамой просто перешагивали его, а он там ещё и обоссался.

Когда баба Клава заканчивала принимать ванну, по какой-то причине — скорее всего той же самой брезгливости, из-за которой она и подгузники детей менять брезговала — она не собирала этот плавающий по поверхности воды мыльный эпителий. Смывать и оттирать его от ванны приходилось потом маме. А также маме приходилось стирать адские носки деда, и она говорит, её чуть ли не рвало.

Между ними тремя не было физических проявлений привязанности — никаких объятий, разве что, наверное, формально, на день рождения.

Как понимаю, вскоре после времён, когда была сделана фотография бабы Клавы в тридцать с чем-то лет — где она выглядит более-менее женственно с длинными волосами — её стрижка была короткой.

По тому, что видела мама, признаков романтических отношений между бабой и дедом никогда не было. Спали они в отдельных кроватях. Баба спала на спине, руки под головой. Дед спал на редко стираемом постельном белье и вечно завывал во сне. Мама у меня тоже всю мою молодость кричит во сне, а когда просыпается, рассказывает, что ей снятся кошмары по мотивам детства. У бабы завываний во сне, вроде, не было.

Голуби пытались селиться и вить гнёзда на балконе, но дед их отпугивал — и, как рассказывала мама, он в них даже из чего-то стрелял, хотя из чего — непонятно: у него никогда не было ни ружья, ни охотничьего ножа. К тому же — это мама так всегда выражалась — он из тех, кто «и муху не обидит». Смутно помню какие-то её рассказы о том, что ему и другим рабочим выдавали на работе ружья для отстрела голубей, но, скорее всего, это для отстрела на рабочей территории, а не там, где жилые дома.

Баба Клава и дед работали в учреждениях, располагавшихся на промзонистых окраинах Энгельса. Я был на их работах по одному разу — это были самые серые места, в каких я только был.

Дам немного деталей о планировке города, хотя всё это можно увидеть в гугле.

Из района с улицей Фрунзе и нашим родовым домом к центру Энгельса идут несколько улиц. Персидского (я часто называю её Персидская) — самая важная в нашей истории и по которой мы ходили чаще всего, так как это был ближайший путь в центр — ведёт к Детскому парку (так он официально назывался), в котором в моё время была православная церковь. Через дорогу от Детского парка, в свою очередь, можно выйти на главную городскую площадь, с которой вход в городской парк, а за ним и набережная, — или, повернув от Детского парка налево и через триста метров, дойти до Льва Кассиля. А между Детским парком и Волгой, находится городская ярмарка — главное место торговли в городе. Расстояния небольшие, город маленький.

Другая, идущая параллельно Персидской, улица — Телеграфная (она ближе к Волге) — тихая и с одноэтажными домами, на которой мамина школа, ведёт прямо к главной площади. Ещё другая — Нестерова, по которой ездили автобусы в Саратов, а также грузовики и всякие похоронные автобусы. И была уже улица Тельмана — проходившая мимо ранее упомянутой Первой школы. Но в мамино время и в моём детстве она была не четырёх-, а двухполосной, и по ней ездили в основном троллейбусы в серые многоэтажные спальные районы на восточной и индустриальной части города; это сильно дальше района Первой школы. Один из тех районов называется «Химволокно». Там ничего нет, кроме промзон вокруг и ещё какого-то старого городского кладбища.

Стадион находился рядом с пересечением Полиграфической и Нестерова. Эти две улицы в моей памяти самые увешанные искусственными венками на столбах и деревьях — в память о тех, кого там давили.

На востоке города Нестерова кончалась неприятным жилым районом — Лётка, названным от слова «лётчик». Он был связан с ближайшим военным аэродромом — там жили работники. Очень серый и удручающий район.

Видя, что атмосфера дома с двумя родителями всегда напряжённая, мама любила проводить время на Фрунзе.

Фрунза, родовой дом, стоял на краю длинной десяти-пятнадцати-метровой возвышенности (в моё время мы её также называли «гора», это было одним из нарицательных родового дома и имело ещё ироничный оттенок), простиравшейся с севера на юг через весь город. Улица Фрунзе как раз идёт вдоль этого склона. Родители мне говорили, что тысячи или миллионы лет назад это был левый берег реки — то есть вся нижняя часть города была под водой. В досоветское время город часто топило — в музее есть фотографии людей в лодках среди домов. Потом построили дамбу и сделали по ней набережную. Это, правда, не помогло избавиться от грязи в городе. Кроме той возвышенности, Энгельс абсолютно равнинный город и всегда славился грязевыми замесами в дождливые дни, из-за отсутствия ливнёвок.

Так что семейный дом, стоящий прямо на краю возвышенной части города, был с видом на запад — центр Энгельса, колесо обозрения и даже Саратов, по крайней мере ту часть, где мост подходит к городу.

Зимой там, соответственно, были снежные и ледяные горки, катания. Население округи, как я говорил, было бедное, полудеревенское, а дети — грубое хулиганьё. Пацаны в драных пальто, в расстёгнутых шапках-ушанках — как маленькие бомжи — и ещё конопатые, подлые, ставящие друг другу подножки. Это и мама всё так вспоминала, и я помню детей на тех горках даже из своего детства такими. Поэтому на эти горки мама ходила с дедом, и он присматривал сверху.

В мамино время самая популярная горка для катания была по улице Персидского — от больницы, которую я уже упомянул, где работала баба Шура и ставшая к этому времени уже онкологической — и вниз примерно двести метров до районной бани. К моему времени по Персидской уже иногда ездили машины, и катание там прекратилось.

Примерно в это время началась череда смертей на Фрунзе. Первая — дядя Толя, брат бабы Клавы. Какой-то рак у него был. Наверное, именно его случай оставил на маме наибольшее впечатление. Тётя Люся там подставляла формалин под гроб, трупу подвязывали челюсть, воняло на весь дом, ну и всё в этом духе. Мама всю жизнь вспоминала всё это с тревожным юмором. Она стала некрофобкой.

Будет ещё двое похорон — тоже в том доме. И, конечно, соседи (среди которых было много пожилых, так как молодые переезжали в многоэтажки) там тоже умирали на ура. У мамы поэтому тот дом и место, особенно в её снах, связываются со смертью.

В мамином юношестве были часты так называемые «вечерние» или даже «ночные походы». Изначально, при составлении этого текста и как я эти истории помнил долгие годы, это было по следующему сценарию. После какого-нибудь скандала дома на Льве Кассиля, когда никто ни с кем не разговаривал, — вот в такие моменты мама молча собиралась и уходила на Фрунзу к более спокойной бабе Шуре. Я не стану удалять эту версию, потому что не просто же так я всю молодость помнил именно такой сценарий. Может, и он имел место всё-таки. Но на стадии коррекции текста, когда мама в очередной раз в воспоминаниях коснулась темы этих ночных походов, история звучала иначе, и именно этот сценарий поэтому единственный достоверный, и вот я его сейчас вписываю. Ночные походы совершались, наоборот, с Фрунзы. После смерти дяди Толи у впечатлительной мамы начались кошмары или даже наяву паника и мысли, что в дальнем краю двора, в сарае, стоит гроб, и всякое в этом духе. У неё ещё позже в жизни, когда вечно просыпалась от кошмаров, были сны с вертикально движущейся, как привидение, мёртвой бабой Шурой. В общем, пиздец намного хлеще того, что будет у меня в конце детской истории. И вот, тогда, в своём юношестве, она не могла выносить оставаться там на Фрунзе и собиралась и молча шла на Льву Кассиля, а следом за ней шёл присматривающий за ней дед. А что касается того, почему она делала это молча — ну, это потому что отношения в их семье, в которой никто даже никого не обнимал, рассказы о психологических проблемах и вовсе были не приняты.

Что ещё вспомнить о мамином детстве… На месте тех соседей по дому на Фрунзе, у которых в моей истории будет фамилия Гавелы, в мамино время жила семья цыган.

Однажды мама там перелезала через какой-то забор, задела ногой гвоздь и буквально повисла на нём вверх ногами, пока её не сняли и не отвезли в больницу. Больница там рядом. Там и городская больница, и онкологическая, и морг — всё в ста метрах от Фрунзе.

Не знаю с какого момента, но у бабы Клавы ещё была дача. Там построили дом из каких-то бетонных блоков. Дача была в десяти километрах от Фрунзе. У мамы дача в её детстве и юности ассоциируется с понятием «каторга». Как и холодная угловая трёхкомнатная, дача у баб Клавы тоже была неудачная — на выжженом солнцем месте, с глиной, а не землёй, с отсутствием каких-либо преимуществ типа какого-нибудь пляжа рядом. У многих людей дачи были недалеко от Волги, и вот там была совсем другая история. Под конец её подростковых лет мама уже ненавидела поездки на дачу.

В Саратовской области было нечего делать, было плохо с продуктами. Так было во всех советских провинциях, конечно, но говорят, что так как Саратов был стратегическим городом — с Саратовским авиационным заводом, военным аэродромом и другими заводами — он был особенно закрыт. Была проблема с мясом, с колбасой (известная фраза: «В Москву за колбасой»).

Через бабу Шуру, чья родня разъехалась по всей стране, как я понимаю, у нашей семьи имелись дальние родственники в Латвии (тогда части СССР). Вот мама ездила туда к ним пару раз. Там, она говорит, было всё в избытке — как в Москве.

И если Саратов был такой, то в Энгельсе уж тем более всё было отстало.

По телевизору было два канала. Даже джинсов ни у кого не было.

Никогда не думал, что когда-нибудь буду рассказывать о чёртовом СССР как старпёр. Это было нужно, чтобы описать детство мамы.

Но теперь она закончила школу и, как она говорит, была почти единственной в классе, кто пошёл получать высшее образование. Остальные пошли или в училища, или сразу работать. Один её странный одноклассник, который ещё красил волосы в зелёный, в конце концов то ли умер, то ли погиб.

Чуть не забыл — один из одноклассников был в неё влюблён и таскался за ней. Расскажу о нём когда-нибудь позже.

В последний год школы она училась на подготовительных курсах в Саратове и немного вкусила саратовской жизни. Институт, куда она собиралась, был тем же, где училась баба Клава.

Теперь снова о географии и локациях.

Саратов находится на другой стороне Волги через мост. Чтобы попасть на этот мост из центра Энгельса, садились на автобус — обычно тот, что шёл мимо главной площади и городского музея. Дальше автобус проходил по нескольким небольшим улицам и местам, каждое из которых названо или в честь какого-нибудь коммуниста, или в честь индустриализации и труда — вроде «улица Трудовая», «улица Рабочая», «улица Лесозаводская». Справа за высокой набережной проезжали пляж. Затем, вонючий на километры вокруг, Клеевый завод. Потом автобус поворачивал направо и вскоре — на мост. Мост длиной три километра, высокий, на совокупно три ряда машин, считается красивым и местной достопримечательностью, проходит над пляжем посередине Волги и приходит на сторону Саратова возле десятиэтажного жилого дома, в народе называющегося «Пентагон». Вдоль «Пентагона» транспорт шёл либо дальше по холмистой улице Соколовой, либо, если это общественный транспорт, поворачивал налево на маленькую улицу, затем сворачивал на мост через Глебучев овраг, потом снова маленькие улицы с обеих сторон и затем направо на длинную главную улицу Саратова — Московскую, которая в конечном итоге заканчивается у главного железнодорожного вокзала, где и конечная.

Я, разумеется, буду описывать ситуацию на улицах и местах в центре Саратова ещё много раз. Сейчас лишь хочу описать маршрут мамы до института.

Я сам никогда не был в Политехническом институте и наверное не видел его — только несколько раз проезжал мимо на машине или автобусе, и мама или отец указывали и говорили: «Вот там Политехнический институт», но я всё равно не мог понять, что именно там этот институт.

Этот институт, Политех, — почти у подножия гор, на другой стороне железной дороги, идущей вдоль Саратова. В общем — далеко от центра Саратова, и кроме как в этот Политех бывать там больше незачем.

Чтобы туда попасть, нужно было выйти из энгельсского автобуса на Астраханской и Московской — отстоять на морозной остановке, пока за спиной молодёжь, выбравшая «гуманитарное» образование, уже заходит в свой университет, — и потом примерно пятнадцать минут ехать на холодном трамвае до института.

Вот я точно не знаю, на чём именно мама переезжала через Волгу. Если это был популярный троллейбус номер девять, который перестал ходить в две тысячи четвёртом году, то ей нужно было садиться на него рядом с Энгельсским музеем, где была конечная. Всё зависело от того, откуда она начинала маршрут. Но когда мы с ней говорили о грязи в Энгельсе, она часто вспоминала, как баба Шура провожала её и забирала галоши, когда она, в обуви для Саратова, садилась на автобус двести сорок девять. Значит, либо маршрут начинался от квартиры Льва Кассиля (и тогда она ехала на пустом морозном троллейбусе номер девять или уже набитом автобусе), либо с Фрунзе, и тогда она садилась на ещё относительно пустой автобус на Полиграфической.

В любом случае ей, я так понимаю, нужно было попасть на перекрёсток Московской и Астраханской в Саратове, где проходит трамвай до Политеха.

Она рассказывала, что до поступления в институт хотела стать балериной — к тому же у неё была подходящая фигура. Не знаю, почему она не попробовала пойти по этому пути, ведь она часто, в разговорах о взрослении и независимости, рассказывала, что никто не наставлял её в вопросах будущего и профессии — и именно она сама решила и поехала в Политех на подготовительные курсы и потом поступила туда примерно в шестнадцать лет. Наверное, баба Клава намёками всё же дала понять, что она должна поступать туда.

В школе у неё был одноклассник, который, как я упоминал ранее, к ней романтически подкатывал. Нёс ей её портфель до дома, вероятно, дарил цветы и всё такое. Ей он не был интересен. Пока что больше информации о нём нет. Он появится в моём детстве.

Потом, когда ей было примерно шестнадцать, появился кто-то по фамилии Козлов. Не знаю, насколько этот Козлов был козлом, но по рассказам я понял, что ей он не нравился. Я также не знаю, где она с ним познакомилась. Он был то ли на восемь, то ли на десять лет старше её. Пару её воспоминаний, связанных с ним, я запомнил.

Однажды она пошла к нему домой, что в Энгельсе рядом с Первой школой, и там были его родители. Его отец тоже проявлял к ней симпатию разными забавными способами. Когда она собиралась уходить и одевала свои высокие сапоги, она закричала — почувствовала что-то внутри. Его отец подбросил туда щётку. Все смеялись. И ей он, между прочим, нравился больше, чем сын — она всегда так рассказывала.