Путь Хайдеггера. Том 15. Путеводитель по GA 73.1

§21. «Das Offene» — «Открытое».

Обращение к Рильке служит здесь не иллюстрацией собственной позиции, а, скорее, прояснением через контраст. Цитируемые строки из «Дуинских элегий» рисуют «Открытое» как то, к чему устремлено всё живое. Это чистое пространство, свободное от смерти и границ, куда животное входит без оглядки, в отличие от человека, который всегда стоит «перед» лицом мира, сознавая свою отдельность и конечность, и тем самым теряет это чистое вхождение. У Рильке животное обладает привилегией непосредственного пребывания в Открытом, тогда как человек отделён от него своей рефлексией, своим различением и, в конечном счёте, своей смертью. Открытое здесь — это своего рода утраченный рай непосредственной вписанности в целое. Эта поэтическая интуиция фиксирует реальную проблему, но, как покажут дальнейшие параграфы, решает её ценой отказа от того, что составляет сущность самого человека — от его стояния в просвете, которое хотя и лишает его животной непосредственности, но впервые открывает ему бытие как таковое.

§22. «Aλήθεια und das Offene — Offenheit — Lichtung — Ereignis — «Aλήθεια и Открытое — Открытость — Просвет — Событие.

Чем сущностнее мыслят алетейю, тем настоятельнее становится вопрос, который может показаться возвращением к субъективизму: не должна ли несокрытость всегда быть «для» какого-либо восприятия? Мыслима ли несокрытость «в себе», без всякого отношения к воспринимающему? Этот вопрос приводит на распутье. Одна дорога уводит в тупик субъективизма, где несокрытость оказывается лишь проекцией человеческого представления. Но есть и другая: выйти к некоему «сущностному», которое изначально принадлежит самому началу, не будучи при этом «для» кого-то в смысле зависимости. То, что существо бытия «висит» в Dasein, что оно нуждается в присутствии как в страже просвета, никоим образом не означает, что само начало как событие зависит от Dasein и его произвола. Здесь властвуют отношения, которые ещё не изведаны мыслью и которые легко спутать как с онтическим объяснением, так и с метафизически-онтологическим мышлением в терминах условий. Dasein — это не «условие» начала, а само место, в котором начало сбывается как событие.

§23. Die Entbergung — Раскрытие.

Раскрытие (Entbergung) вы-скрывает открытое. Но в этом акте вы-скрытия открытое может показаться пустотой, ибо оно не есть какое-либо сущее. Однако эта кажимость пустоты обманчива. Не есть ли открытое, напротив, полнота простого? Не есть ли она то, что вмещает всё, не будучи сама чем-то? Эта полнота — не скопление вещей, а та собранность, которая царит в сбережении (Bergung). Само раскрытие, выведение из сокрытости, имеет свой исток в этом сбережении. Сбережение не есть нечто вторичное по отношению к раскрытию; напротив, раскрытие черпает из него свою силу. Полнота простого — это не пустое «всё», а само собранное воедино начало, которое, сберегая себя, впервые делает возможным всякое раскрытие. Открытое потому и может быть открытым, что оно укоренено в этой сберегающей полноте, которая никогда не исчерпывается никаким отдельным раскрытием.

§24. Die Offenheit — Открытость.

ткрытость (Offenheit) получает здесь строгое определение, отграничивающее её от всякого онтического понимания. Это не просто открытость того или иного сущего, которое «открыто» для нас. Это — сущностное условие возможности всякой такой открытости. Открытость и есть сам Просвет, само Событие. Важно, что даже ночь есть просвет: тьма не есть отсутствие просвета, а его модус, способ, которым просвет удерживает сокрытость как таковую. «Открытое» не пространственно и не временно в обычном смысле. Оно не «находится» в пространстве и времени, но предшествует им как то, что впервые делает возможным само различение «где» и «когда». В этой изначальной открытости бытие открыло себя человеку и тем самым пере-присвоило (übereignet) его этому отношению. Человек не есть субъект, который по своей инициативе вступает в отношение с бытием; он сам есть результат этого пере-присвоения, он «впущен» в просвет. Сам человек просвечен в просвете, который есть само бытие. Это значит: его сущность не есть нечто самодостаточное, к чему просвет прибавлялся бы как внешнее условие; он «есть» лишь в той мере, в какой он удерживается в этом просвете. И только в этой открытости впервые возможны закрытость и сокрытие. Животное не знает ни того, ни другого: оно не стоит в просвете, а потому для него нет и сокрытости как таковой. Но это не означает, что бытийное отношение «надстраивается» над animal rationale как второй этаж; напротив, animal rationale — это уже производная, «забывшая» о своём истоке интерпретация того сущего, которое исходно определено своим стоянием в просвете.

§25. Offenheit — Открытость.

Тезис об открытости заостряется через серию негативных определений. Открытое не есть ни безграничное, ни попросту доступное. Его нельзя помыслить ни от «границы» (ибо граница уже предполагает то, внутри чего она проведена), ни от «доступа» (ибо доступ уже предполагает то, к чему он ведёт), ни от препятствия, стены или преграды. Открытость в единственности своего существа не может быть определена ни от чего другого, потому что всё, что мы можем привлечь для её определения, само уже нуждается в ней и «есть» лишь постольку, поскольку «есть» она. Поэтому алетейя ещё только «созревает» до своей неслыханной начальности: мы ещё не достигли того мышления, которое было бы способно помыслить её из неё самой, а не через иное. И, наконец, решающее определение: открытость есть Wesung (бытийствование) самого бытия. Это не свойство, не состояние, а само событие, само свершение бытия. Бытие «бытийствует» как открытость, и в этом бытийствовании оно и есть то, что оно есть.

§26. Das Offene — Открытое.

Вновь краткая отсылка к письмам Рильке из Мюзо, в которых «Открытое» понимается как непрерванное, чистое пространство и само «чистое бытие». Эта отсылка служит фиксацией того поэтического опыта, в котором Открытое мыслится как своего рода абсолютная непрерывность, лишённая разрывов и различений, вносимых человеческим сознанием. Это — образ того «целого», в котором всё связано со всем, не зная преград и границ.

§27. Das Offene — Открытое.

Образ Открытого как неограниченного уточняется. Это неограниченное не противостоит разделённому как его враг или противоположность; скорее, оно и разделённое принадлежат тому же единому целому. Открытое — это не то, что «за» границами, а то, в чём сами границы впервые могут быть проведены. Оно описывается как «величайший открытый мир» (Рильке), который объемлет и живых, и мёртвых, и грядущее, и настоящее. Это — всеохватный простор, в котором снимаются привычные оппозиции «того» и «этого» света. Сущее «есть» в этом просторе, и его «есть» определяется не через обособление, а через принадлежность к этому целому. «Чистое бытие» здесь — это не абстрактнейшее понятие, а само это всесвязующее, не знающее разрывов присутствие всего во всём.

§28. «Das Offene» — «Открытое».

Здесь развёртывается своего рода диалектика «Открытого». Как безграничное, Открытое лишено формы (πέρας), лишено смерти и «нет» (Nein). Это — чистое, беспрепятственное вхождение, в котором нет ни отрицания, ни рефлексии. В это «чистое пространство» животное, по Рильке, вступает без оглядки: оно не знает смерти, не ведает границ, не смотрит на мир как на противостоящий объект. Человек, напротив, — это всегда «зритель и распорядитель», который через свою рефлексию, через «отрицание» и «различение» отпадает от этого чистого вхождения. Он стоит «перед» миром, а не «в» нём. Однако это «отпадение» — не просто утрата. Человеческая рефлексия, его способность говорить «нет», его знание о смерти — всё это, хотя и закрывает ему доступ к животной непосредственности, одновременно и открывает ему бытие как таковое. Рильке видит в этом лишь потерю; бытийно-историческое мышление видит здесь исток иной, более глубокой открытости.

§29. Offenheit — Открытость.

Всё, что мы называем «замкнутым» в онтическом смысле — запертая дверь, недоступная комната, скрытая мысль, — всё равно находится в открытости. Как мы могли бы знать о нём, называть его, испытывать его как замкнутое, если бы мы уже не стояли в некоем просвете, в котором эта замкнутость может встретиться нам именно как таковая? Это «стояние перед замкнутым» само уже предполагает Lichtung. Поэтому открытость — это не свойство вещей, не их «доступность», и не следствие опредмечивания, производимого человеческим представлением. Напротив, само представление, сама способность делать нечто объектом, впервые возможна только благодаря открытости. Открытость — это то, в чём человек уже всегда стоит, и благодаря чему он вообще может «иметь» мир.

§30. Rilke — «das Offene» — Рильке — «Открытое».

Рильковское «Открытое» подвергается здесь критическому разбору. Оно трактуется как нечто пред-наличное, своего рода вместилище, в которое «впущено» животное. Животное, в этой перспективе, лишено тех ограничений — рефлексии, различения, стояния перед смертью, — которые определяют человека. Оно предстаёт как «тварь» (Kreatur), «создание», чей уход в бесконечное не искажён рассудком. Эта трактовка, при всей её поэтической силе, остаётся, согласно критическому анализу, в рамках определённой метафизики. Человек здесь мыслится как «испорченное» животное, как существо, которое утратило чистую связь с Открытым из-за своей ratio. Но тем самым само отношение человека к бытию, его стояние в просвете, низводится до простого дефекта, а не осмысляется как позитивный и более изначальный способ бытия.

§31. Das Offene — Открытое.

Различные языковые и бытийные смыслы «открытого» — от открытой двери до открытого моря — становятся здесь предметом вопрошания. За всеми этими онтическими значениями ставится вопрос об изначальной открытости, которая только и делает их возможными. Что значит «открыто» в изначальном смысле? Это не свойство, которое может быть или не быть у вещей, а та основная черта самого бытия, благодаря которой нечто вообще может «быть открытым». Речь идёт об Открытости как таковой, об Offensein в его первоисходном смысле, который лежит в основе всякого открывания и закрывания, всякого «настежь» и «заперто». Эта изначальная открытость есть событие, в котором вообще «есть» нечто, а не ничто, и которое предшествует любому отдельному сущему и любому конкретному акту открытия.

§32. Rilke — Рильке.

Позиция Рильке получает здесь окончательную оценку: она характеризуется как «биологистическая метафизика», представляющая собой кульминацию забвения бытия. Это забвение сродни тому, что было диагностировано у Ницше. «Биологистическая» — потому что в качестве образца подлинного отношения к Открытому берётся животное, «жизнь» как таковая. «Метафизика» — потому что это отношение всё ещё мыслится в терминах наличного бытия: есть «Открытое» как пред-данная сфера, и есть «живое», которое либо впущено в него, либо от него отпало. Но само бытие, сам просвет, в котором только и может быть дано и Открытое, и живое, и их отношение, остаётся неосмысленным. Рильке, как и Ницше, доводит определённую линию метафизики до её крайней точки, но именно поэтому его поэзия становится свидетельством той необходимости, которая ведёт к «другому началу» мышления.

§33. «Aλήθεια — Offenheit — «Aλήθεια — Открытость.

Решающее препятствие на пути к осмыслению алетейи — это привычка всегда спрашивать, «для кого» существует несокрытое. Этот вопрос кажется самоочевидным, но в нём уже содержится непродуманная предпосылка: мы принимаем человека как готовый, само собой разумеющийся «субъект», как вместилище, в которое попадает истина. Мы не мыслим само Событие просвета, которое только и дарует человеку его просвеченное существо. Мы полагаем, что лучше всего несокрытое «сберегается» в человеческом восприятии и владении, и тем самым превращаем человека в гаранта истины, упуская из виду, что он сам впервые становится возможным как человек лишь благодаря тому просвету, который он призван хранить. «Я» и «самость» принимаются за нечто последнее и достовернейшее (certum), тогда как они сами суть лишь способ, которым просвет бытия удерживается в присутствии.

§34. πῶς ἄν τις λάθοι (DK 22 B 16)

Фрагмент Гераклита «как можно укрыться от того, что никогда не заходит?» толкуется бытийно-исторически. То, что никогда не заходит, — это постоянное, непрестанное восхождение, сама φύσις. Это не просто метафора. Само это восхождение, постоянное присутствие просвета, определяет существо человека. Человек, истолкованный отсюда, есть сущее того же рода — он сам есть восходящее, а значит, и несокрытое. Его бытие — не замкнутая монада, а самораскрытие. Ἀλήθεια, εἶναι и ἄνθρωπος мыслятся здесь в их сущностной взаимопринадлежности: человек есть то сущее, которое самим способом своего бытия отвечает на несокрытость бытия и удерживает её. Поэтому вопрос «как укрыться?» получает ответ: никак, ибо само существо человека состоит в том, чтобы быть в просвете и из него.

§35. «Aλήθεια

Тезис против всякой «эпистемологической» трактовки алетейи формулируется с предельной резкостью. Алетейя не создана человеком. Мнение, будто несокрытость есть результат познавательной активности субъекта, который «старается приблизиться к сущему», объявляется слепотой. Вопросы, которые здесь возникают, разоблачают эту слепоту: как можно «приблизиться» к сущему, если сам «путь» не есть уже открытый простор? Как возможна «познавательная активность», если она уже не определена алетейей, не есть способ раскрытия? Существо человека, его λόγος, его способность собирать и высказывать сущее, само укоренено в алетейе, а не наоборот. Крайнее заблуждение, о котором идёт речь, — это вырождение этого фундаментального отношения в «метафизику познания», которая мнит, что истина есть продукт правильной работы сознания.

§36. Der Mensch und das Sein — Человек и бытие.

Вопрос об отношении «человека» к бытию ставится здесь не в антропологическом, а в бытийно-историческом ключе. Речь идёт о «человеке» как о западно-историческом человечестве, чья история определяется тем, что сущее как целое испытывается и познаётся определённым образом. Разворачивается каскад вопросов, очерчивающих программу осмысления этого отношения. (1) Как человек вообще состоит в отношении к бытию? (2) Как это отношение впервые определяет человека в его сущности? (3) Откуда и как само это отношение бытия к человеку бытийствует, захватывая и основывая человеческую сущность? (4) Почему это требует совершенно иного «бытия» человека — а именно, устойчивого стояния (Inständigkeit) внутри Dasein? (5) Как соотносятся это отношение и это Dasein, и как они оба «событийствуют» в Ereignis? (6) Наконец, необходима радикальная редукция: устранение человека как animal rationale, чьё безусловное существо в истории метафизики явилось в образе «сверхчеловека». Весь этот ряд вопросов призван показать, что «человек» — не самоочевидная данность, а то, что впервые должно быть определено из его отношения к бытию, из того просвета, в котором он стоит.

§37. «Aλήθεια

Снова, как и в §22, ставится решающий вопрос: существует ли несокрытость без человека? Этот вопрос не предполагает простого ответа «да» или «нет». Он открывает пространство, в котором скрывается сама Entscheidung, само решение о существе бытия. Возможно, человек не существует без того, чтобы заранее не бытийствовала несокрытость, чтобы не было того просвета, в который он впущен. Но одновременно человек не просто «фиксирует» эту несокрытость; он её хранит и обосновывает. Это отношение не является ни простым взаимоотношением двух наличных сторон, ни причинно-следственной связью. Оно — само событие, в котором стороны впервые конституируются. Если несокрытость «есть», если бытие бытийствует, то тогда — возникает вопрос — не является ли «всё» несокрытым? Где границы сокрытого? Ответ на этот вопрос решает сам способ бытийствования бытия, его историю, а не просто объём человеческого знания. Сокрытое — это не просто «ещё не познанное»; это сам исток, из которого черпает просвет.

§38. Wahr-heit und Wach-heit — Bergsamkeit — Wahr-heit и Wach-heit — Сберегательная собранность.

Истина (Wahr-heit) осмысляется здесь в её сущностной связи с бодрствованием (Wach-heit) и сберегательной собранностью (Bergsamkeit). Ἀλήθεια — это не просто публикация, не выставление всего напоказ в общедоступность. В самом существе раскрытия заключено одновременное возвращение в чистое, ненарушенное восхождение. Истина как Wahr-heit есть Wach-heit — не просто отсутствие сна, а открытость взгляда, бодрствующее стояние в просвете. Но эта Wach-heit есть одновременно и Wächterschaft — стражество, хранение, сбережение. Раскрытие, чтобы быть подлинным раскрытием, должно быть оберегаемо, должно удерживаться в своей чистоте, не растрачиваться в болтовне и публичности. Это сберегающее стражество и есть Bergsamkeit — собранность, которая не даёт раскрытому рассыпаться, а возвращает его в его собственное, тихое восхождение. Истина как событие есть это неразрывное единство бодрствующего раскрытия и сберегающего хранения.

§39. Bergsamkeit — Сберегательная собранность.

Сбережение (Bergung) несокрытого, о котором здесь идёт речь, — это не дополнительная операция, производимая над уже раскрытым сущим. Оно совершается в самом бытии и является способом, которым бытие даёт несокрытому быть. Сберечь несокрытое — значит удержать его в той просвеченности, которая не даёт ему рассыпаться в голую наличность, а возвращает его к его собственному истоку. Именно через это сбережение несокрытое впервые является как сущее. Без этого удерживающего хранения оно было бы лишь мелькнувшим феноменом, лишённым устойчивости и определённости. Сбережение, таким образом, конституирует само «что» и «как» сущего: сущее «есть» лишь постольку, поскольку оно удержано в просвете. В этом акте сбережения бытие как бы «вручает» сущее самому себе, позволяет ему стоять в своей явленности, и это стояние и есть его бытие-сущим. Тем самым Bergsamkeit оказывается не просто сохранением, а самим событием, в котором сущее впервые вступает в своё существо.

§40. Die Verwahrlosung der Wahrheit — Запущенность истины.

Запущенность истины (Verwahrlosung der Wahrheit) означает, что её существо не взято в заботу, не удерживается в хранении. Знание о ней дичает, становится неухоженным, лишённым присмотра. Эта запущенность не есть случайное упущение; она — внутренний, сущностный процесс, проходящий сквозь всю метафизически определённую историю Запада. Он состоит в том, что Wahr-heit, истина как хранение, оказалась лишённой подобающего ей человеческого бытия, того стояния в просвете, которое только и способно её хранить. Вследствие этой запущенности истина была отпущена на волю случая; она как бы «отослала» от себя всякое оберегание. Сущее, оставленное без этой хранящей истины, оказалось в состоянии покинутости бытием (Seinsverlassenheit). А исторические проявления этой запущенности — это опустошение сущего, которое, лишившись связи с истиной бытия, сводится к голому наличному составу, к материалу для технического овладения.

§41. Vom Wesen der Wahrheit — О существе истины.

Вопрос «что есть истинное?» ставится здесь не как праздный, а как диагноз эпохи. Истинное — это, с одной стороны, то, что действительно есть и действует: «техника», «электронная весы», сам человек как власть. С другой стороны, истинное — это то, что должно быть: господство, власть. Это разделение на «сущее» и «должное» уже фиксирует определённую метафизическую позицию, в которой истина понимается либо как констатация наличного, либо как постулат, определяющий горизонт действия. Ницшевский вопрос об истине и лжи во внеморальном смысле упоминается как указание на тот «уже существующий набросок» (der schon bestehende Entwurf), который определяет саму постановку вопроса. Но этот набросок, при всей его радикальности, сам остаётся в рамках метафизического определения истины как условия жизненной воли, не достигая вопроса о существе самой истины как просвета.

§42. Wahrheit — Истина.

Вопрос «почему есть истина?» нацелен не на причинное объяснение, а на вопрошание о том, что делает истину возможной в её существе. Спрашивать так — значит входить в определённый круг: сам спрашивающий, который хочет знать «что» и «сущность», уже движется в просвете истины. Но его вопрос не беспочвенен. «Что», которое он ищет, — это Wesen des Wißbaren, существо того, что вообще может быть узнано, что достойно знания. А это существо определяется не самим спрашивающим, а тем, что впервые ему «задано» как подлежащее осмыслению, как Zu-Denkende, Zu-Verdankende. Здесь в игру вступает Dank (благодарность), которая мыслится уже не как психологическая реакция, а как онтологический ответ: Verdanken как хранение (Hüten). Истина не есть нечто, чем мы «обладаем»; она есть то, за что мы «благодарны», и сама эта благодарность есть способ, которым мы её храним. Вопрос о «почему» истины замыкается на этом хранении: истина есть, потому что она хранима в Dank, и само это хранение и есть способ её события.

§43. Die Seinsvergessenheit. Das unscheinbare Ereignis — Забвение бытия. Неприметное событие.

Забвение бытия (Seinsvergessenheit) описывается здесь как неприметное, незаметное событие. Оно не есть просто человеческая забывчивость, а то, что само сбывается в истории. Чтобы приблизиться к его осмыслению, предлагается предварительное прояснение. Первый шаг — идти от самого бытия (Seyn), держа в поле зрения его различие с сущим. Второй шаг — идти от истины: проследить её трансформацию от алетейи к правильности и далее к достоверности, чтобы затем выйти к истине как Wahr-heit, как просвечивающему сбережению. Сама же истина бытия в её полноте есть указание на превозмогание (Verwindung) метафизики. Истина бытия — это не новая «доктрина», а событие, в котором метафизическое забвение не просто отбрасывается, а превозмогается, вбирается в более изначальный опыт.

§44. Streit — Спор.

Тема спора (Streit) вводится не как маргинальный или деструктивный феномен, а в качестве фундаментальной онтологической структуры, раскрывающейся в широком спектре своих проявлений. На одном полюсе этого спектра находится спор как раздор, как злая грызня, как словесная перепалка, в которой царят зависть, злоба и стремление уничтожить противника. Здесь спор движим не существом дела, а субъективными аффектами; он разъединяет и разрушает. Однако это лишь вырожденная, производная форма спора. Иное дело — состязание (Wett-streit), агон. В нём борьба хотя и остра, но ведётся не ради уничтожения другого, а ради того, чтобы в самом противоборстве выявилась суть. Состязание движимо не только честолюбием, но и молчаливым признанием другого в качестве достойного соперника, и соблюдением той внутренней меры, которая не позволяет борьбе перейти в слепое взаимоуничтожение. В этом требовании меры и признания уже мерцает глубинный онтологический смысл: Streit как состязание есть способ, которым одно являет себя в отталкивании от другого и одновременно в существенной соотнесённости с ним. Оно не уничтожает противоположное, а, напротив, выводит его в явленность; каждое из борющихся начал впервые обретает свои очертания и свою силу именно в этом противоборстве.

За этими феноменальными формами, однако, скрывается и действует изначальный Streit, который не совпадает ни с раздором, ни с состязанием в обычном, антропологическом смысле. Речь идёт о том пра-споре, который не возникает между уже готовыми сущими, а есть сам способ, которым бытие, расщепляясь в себе (Zerklüftung), учреждает то напряжённое «между», в котором только и может явиться сущее как таковое. Это не столкновение двух наличных вещей, а само событие различения, зазора между сокрытостью и несокрытостью, между миром и землёй. В этом изначальном Streit бытие не борется «против» чего-то, но, внутренне расходясь, впервые создаёт то поле явленности, тот просвет, в котором всё сущее обретает своё место, свою меру и свою границу. Он есть пра-условие всякого возможного агона и всякого возможного мира, поскольку в нём удерживается и приводится к стоянию само напряжение между различёнными сторонами, которое не может и не должно быть снято в каком-либо окончательном синтезе.

§45. [Verschlossenheit] — [Сокрытость].

Сокрытость описывается здесь в своём угрожающем и зловещем модусе. Это не мирное убежище, а «затаённая, грозящая сокрытость», «мрачное», «зловещая ночь». Тем самым подчёркивается, что сокрытость — это не нейтральный фон, а активное начало, которое может быть враждебно явленности. Это та сторона истины, которая не хочет быть раскрытой, которая сопротивляется просвету. Угроза, исходящая от неё, — это угроза погружения в тотальную непрояснённость, в которой ничто не может быть различено. Эта характеристика существенна для того, чтобы понять, что раскрытие — это не мирный процесс, а борьба, требующая усилия и стояния.